Всё царство за коня

Сунув руку за ворот, Иван нащупал под рубахой оберег из перевитых соломок и, зажав его между пальцев, прочитал короткую молитву на удачу. Закончив, расправил плечи, до передела выпрямил спину, дабы смотреться взрослей и солидней, и, набрав воздуха полную грудь, уверенно зашагал к палатке. Протолкался сквозь толпу, взбежал на крыльцо и, стараясь не смотреть на вереницу ожидавших, ухватился за дверную ручку. Он опасался услышать хор возмущённых голосов, но вместо этого кто-то сказал ему в спину с насмешкой:

— Да пущай себе идёт. Горяч блин, да скоро остынет.

В больших холодных сенях тоже было не протолкнуться. Люди плотной толпой сгрудились у входа, а на лавках у длинных стен, хода́таи сидели так тесно, что между двух соседей не влез бы соломенный стебель. Зато у внутренней двери за просторным столом, где спокойно поместился бы десяток толстопузов, в одиночестве дремал юный пристав – тощий, как сухая хворостинка, он завернулся в огромный тулуп, так что над воротом виднелись лишь глаза и плоский верх лисьей шапки.

Когда подошёл Иван, пристав лениво заворочался в коконе тулупа, с раздражённым вздохом отогнул воротник и взглянул на просителя хоть и снизу вверх, а всё же свысока. Цепкий намётанный взгляд скользнул по армяку с заплатками на локтях, верёвке, что заменяла просителю пояс, и чуть дольше задержался на правом сапоге, чей раскрытый нос поперёк обмотала бечёвка. Юнец качнул головой и, пристально посмотрев в глаза Ивану, сказал лишь одно слово:

— Ну?

Сообразив, чего ждёт пристав, Иван сорвал треух и, не сразу, недолго помявшись, потом всё же опустил голову в поклоне. Пристав на это кивнул с усмешкой и сладко зевнул, тихо хрюкнув в конце.

— Куды ентак бежишь, торопыга? – Пробормотал он, плотней запахивая полы шубы. – Вишь, сколь людей свой черёд ждут, не ропщут.

— Мне ждать недосуг. – Ответил Иван и гордо приосанился, чтоб скрыть волнение. – Мне спехом надо.

— Спехом? – Равнодушно спросил пристав уже сквозь надвигавшуюся дрёму. Шмыгнув носом, он сдвинул плечи к шее, чтобы ворот тулупа стал выше, и монотонно забубнил явно привычную, давно заученную речь – Спехом это хорошо, это похвально. Время-то дороже злата будет. Токмо ведомо тебе, что сани просто так не едут? Дабы полозья добром скользили их смазать надобно. Да погуще чтоб. Чем жирнее смазка, тем быстрей езда. То-то.

Перебирая пальцами треух, Иван нащупал в лопасти две последних новгородки. Чтобы выкупить Сивку уже сейчас пришлось бы отдать конюху втрое больше, а на мзду обитателям палатки и все пошлины в государеву казну вовсе требовалась целая полтина. Так что беречь монеты дальше было ни к чему.

Иван со вздохом просунул палец в прорезь по шву, ковырнул из лопасти две серебряных кругляшки и бросил их на стол. Драгоценный металл тихо звякнул о струганные доски и при знакомом звуке пристав тут же проснулся. Встрепенувшись, он выпростал из рукава тулупа правую ладонь и торопливо накрыл ею деньги. Другой рукой выудил откуда-то кошель с уже развязанной горловиной. Под сиплый выдох в плотоядной улыбке показал ряд кривых жёлтых зубов и одним коротким движением смахнул новгородки в мошну.

— Ну, коли так, тады конечно.

Он всем телом подался вперёд, не вставая, по лавке скользнул ближе ко входу, и, вытянув длинную худую ногу, мягко толкнул ею дверь, что открывалась внутрь. Из открытого проёма пахну́ло кислым потом. Тепло густым туманом хлынуло в сени, заклубилось вдоль стен, кружевом из тонких прядей потянулось к потолку.

— Захар Михалыч. Тута вот проситель. – Гнусаво крикнул пристав и, подмигнув Ивану с заговорщицким видом, многозначительно добавил. – С о-о-оччень важным делом.

— Ну, коль с важным, так пущай проходит. – Изнутри донесся простуженный голос, сипевший на сильно растянутых гласных.

Иван перешагнул порог и, прикрыв за собой дверь, огляделся. Горница тонула в полутьме. Солнечных лучей, что проникали сквозь три маленьких окошка, хватало только чтобы осветить кусок бревенчатой стены и торец огромного стола. На другом его конце стоял массивный бронзовый светец с пятью лучинами, что держались на изогнутых прутках с раздвоенным клювом. Рядом, с одной стороны стола в просительной позе сгорбился мужичок с опалённой бородкой и россыпью чёрных точек на лице – верная примета кузнеца. Против него среди кипы бумаг и свёрнутых трубочкой грамот восседал грузный человек с оплывшим лицом и щелками глаз, отёкших от чрезмерных возлияний. Он неспешно водил пером и после каждой сточки закатывал глаза, изображая раздумья. Поодаль смутно виднелись ещё силуэты, но рассмотреть их Иван не успел. Из мрака дальнего угла, где едва различалась белёная кладка печи, появился паренёк лет двадцати пяти, не старше. Его лицо с длинной узкой бородкой, спутанный кончик которой был выпачкан в чернилах, отливало желтизной – Иван принял бы его за восковую маску, если б не большие карие глаза, что беспокойно метались по сторонам, будто Захар Михайлович что-то искал. Под жалобный скрип половиц он неспешно прошаркал к столу, откинул полы кафтана и, тяжело плюхнувшись на лавку, протянул ноги в татарских ичигах к маленькой жаровне, в железном нутре которой потрескивал калёный уголь.

— Ну, подходи, чего столбом замер? – Недовольно пробасил он. – Видал, снаружи сколь народу ждёт? Так что не тяни чужое время.

Иван рукавом вытер со лба пот и на ватных от волнения ногах подошёл к столу. Огляделся в поисках скамьи, лавки или просто посидёнки, но ничего не обнаружил. Тем временем пристав положил перед собой чистый лист бумаги, а вдоль его края расставил каламарь[14]из глины, деревянный стакан с дюжиной гусиных перьев и солонку с речным песком для просушки чернил.

— Ну, поведай, что привело? – Спросил он, вроде бы глядя на Ивана, хотя тот никак не мог поймать его взгляд. – Куды чего писать будем?

Иван коротко пересказал всю историю своей жизни – от гибели отца семь лет назад до вчерашней поездки в Звенигород на верстание. Захар Михайлович выслушал, не перебив ни разу, а потом сунул мясистую руку под стул и выудил оттуда ещё два листа серой бумаги с неровным надорванным краем.

— Эдак тебе, малец, в три приказа жалобиться можно. – Он поднял свободную руку и стал загибать пальцы, перечисляя. – В поместный, что без земли оставили, не обверстали. В судебный, дескать, против правды битьё учинили. Ну, и в челобитный, ясно дело. Туды непременно надоть, коли против сильного идёшь. Ну, что скажешь?

Иван растерянно пожал плечами – слушая пристава, он думал совсем о другом.

— Да тут, мил человек ещё заковыка есть. – Смущённо начал он, тоже забегав глазами. – У меня прям нынче же уплаты нет.

— Чего? – Удивился Захар Михайлович и тряхнул головой, словно не верил собственным ушам. – Это как же? А почто ж ты здеся?

— Дак я вишь чего. Мне по всему, как по закону обверстают, ещё вспоможенье дадут. Рублей пять, не мене. Так я бы с них и вернул.

— Да ты нешто белены объелся? С таким ко мне прийти. – Простуженный голос прогремел на весь покой, два десятка глаза тут же с интересом устремились на Ивана и тот зажмурился, словно его ударили под дых. – Это где же видано такое, дабы государевы бумаги в долг писать.

— Так были при мне деньги. Разве я не понимаю. – Попытался оправдаться Иван. – Да, вишь ли, конь в дороге занедужил. Он уж старый вовсе стал. Я отдых дал бы, да Куприян скорым делом ехал, пришлось сразу же, как оттуда…

— Ты чего плетёшь тут? – Прорычал Захар Михайлович уже тихо, сквозь зубы, но Иван сморщился так, будто не мог терпеть истошного крика. – Какой конь? Овёс, Куприян. Мне нешто сие знать потребно?

— Так я же объясняю, с чего денег-то не стало. А нынче, коли так, как же мне до Вязём вернуться, не солоно хлебавши. Я ж тады вовсе…

— А мне какое дело? – Пристав грохнул о стол сразу двумя кулаками и даже чуть привстал, словно хотел схватить Ивана за грудки. – Ну-ка, пошёл вон отсель, побирушка. Коль нету денег, так и неча попусту людей тревожить. Вон!

— Да я же всё сполна отдам. – Не сдавался Иван, зачем-то перейдя на шёпот. – Едва вспоможенье получу, так сразу. Коли на слово не веришь, так кабалу давай напишем. Хошь, с лихвой верну даже. В четверть. Даже в треть, ну.

— Во-о-о-о-он!!! – Заорал пристав, поднимаясь во весь рост.

Иван выскочил в сени красный, как сваренный рак. Лишь за порогом обнаружил, что оставил шапку на столе, но возвращаться за ней не решился. В отчаянии вспомнил про две последних новгородки, что уплатил за проход без ожидания. Подумал, было, попытаться их вернуть, раз уж всё обернулось конфузом, но стол, где прежде сидел пристав, оказался пуст. Иван осмотрел сени, набитые людьми, но юнец в тулупе словно в воду канул и, чувствуя, как слёзы против воли навернулись на глаза, чтобы не расплакаться при всех, он выскочил прочь из палатки. На крыльце растолкал очередь локтями, и побежал вниз через три ступени разом.

— Ну, я же говорил, быстро остынет. – Авторитетно заявил ему вслед тот же голос, что чуть раньше говорил про блин. – Я уж не впервые тута. Один раз вовсе неделю безотходно торчал. Так что на энтих скороспелок глаз намётан у меня. Издаля ещё видать.

Сбежав с крыльца, Иван с трудом сдержал рвущийся наружу крик и в полушёпот обругал себя последними словами. Зачем он не послушал мать? Куда поехал? Что надеялся найти в этой проклятой Москве? Правду? Справедливость? А нашёл себе на голову несчастий. Впустую просадил последние деньги семейства и теперь, уже считай с концом угробил Сивку – обрёк старого друга пойти под нож мясника. И как с таким грузом вернуться домой? Как посмотреть в материнские глаза и без того не просыхавшие от слёз?

Простонав, Иван до крови прикусил губы, чтобы не разрыдаться, и едва переставляя ноги, уже двинулся, было, от крыльца палатки прочь, как вдруг где-то в стороне раздался незнакомый голос:

— Ей, малец, не спеши, погодь-ка.

Глава пятая

Иван огляделся, не сразу заметив мужчину лет тридцати, что стоял в стороне ото всех, плечом навалившись на угол сруба. Лица он почти не разглядел из-за низко надвинутой шапки с пушистой лисьей оторочкой, но распахнутый овечий полушубок открывал взгляду синий кафтан с пятью рядами золотистых разговоров[15], и тонкий кожаный поясок, на котором висел объёмный и туго набитый кошель.

Когда взгляд Ивана остановился на незнакомце, тот кивнул, подтверждая, что именно он просил задержаться. Он движением плеча оттолкнулся от стены, в три неспешных, тягучих, но очень длинных шага подошёл к Ивану и, как опытный мастер перед важным делом потёр друг о друга ладони – узкие, сухие, с буграми вен на тыльной стороне. Из крепкого поджарого тела торчала длинная тонкая шея с головой, напоминавшей морду собаки: нижняя челюсть в поросли длинной щетины сильно выпирала вперёд; верхняя безусая губа топорщилась из-за шрама, что рассекал её пополам, и словно в угрожающем оскале обнажала кончики зубов; круглый задранный нос, казалось, всё время настороженно нюхал воздух; а большие мясистые уши не торчали в сторону, как обычно бывает у лопоухих, а вытянулись вверх и на изгибе раковин едва заметно заострились. И всё это дополнял пронзительный взгляд карих глаз. Когда они смотрели, не моргая, на Ивана, тому казалось, что к щекам, заледенелым на весеннем морозце, приложили горячие камни.

— Слыхал я про беду твою, малец. – Заговорил, наконец, незнакомец, когда Иван под его пристальным взглядом уже стал тревожиться не в шутку. – Вот, пособить тебе хочу.

— Слыхал? – Переспросил растерянный Иван, стараясь вспомнить, не видел ли этого типа в палатке. – Как? Откуда?

Незнакомец криво усмехнулся.

— Сорока на хвосте принесла. О, вот и она, к слову.

Из-за угла палатки появился юный пристав, что сидел в сенях. Он торопливо шагал на длинных и худых ногах по узкой тропке оттаявшей земли, петлявшей меж остатков сугробов, и полы тулупа – слишком большого для столь щуплой фигуры – следом волочились по грязи. А сразу за ним, стараясь не наступить на край его одежды, быстро семенил низкорослый богатырь – даже в простом облегающем кафтане плечами он казался вдвое шире пристава, закутанного в кокон из меха, но при этом ростом едва доставал ему до груди.

Подойдя к незнакомцу, пристав смущённо улыбнулся и по-собачьи заглянул ему в глаза, так что Иван невольно усомнился: может, он перепутал, ошибся, и перед ним сейчас не тот юный служитель палатки, что совсем недавно так дерзко говорил с ним в сенях и держался столь высокомерно.

— Демьян Данилыч. – Тихо произнёс пристав, чуть не плача, и в умоляющем жесте сложил дрожащие ладони. – Ты обещался его отпустить, коли товар тебе сыщу. Вот, я свой уговор исполнил. Молю, отпусти же.

Демьян скривил губы и с прищуром посмотрел на юнца. Потом цокнул языком и заговорил медленно, будто каждое слово давалось ему с великим трудом:

— Обещался, Федюня, спору нету. Но токмо за добрый товар, подходящий. – Он бросил короткий внимательный взгляд на Ивана и дёрнул верхней искорёженной губой. – А про сего мальца поколь неведомо такого. Может, он мне без нужды вовсе.

— Да верно говорю, Демьян Данилыч. – Оживился пристав. В порыве он даже вцепился в рукав полушубка, но едва Демьян чуть повёл бровью, Федюня спохватился, тут же отступил и вжал голову в плечи, словно ждал удара. Тяжело сглотнув, он потупился и продолжил торопливо. – Сам слыхал, как он подьячим толковал, дескать, на Василь Петровича Заславского челом бить хочет. Тот ему в верстании без закона отказал, да ещё побой прилюдно устроил.

Демьян посмотрел на Ивана с явным интересом, задержав цепкий внимательный взгляд на синяке под глазом и шейной повязке, край которой виднелся над воротом армяка. Сам этот странный непонятный человек как-то вмиг подобрался, словно готовился к прыжку, и, чуть вздёрнув подбородок, потянул носом воздух, как делает гончий пёс, чуя запах добычи.

— Ладно, коли так. – Со вздохом согласился он и по-хозяйски обратился к низкорозлику, что всё это время молча топтался рядом. – Крепыш, сходи с ним в наши казематы, пущай выпустят братца. Скажешь, дескать, Угрюмцев приказал. Ступайте.

— Спаси бог тебя, Демьян Данилыч. – Затараторил Федюня, кланяясь на каждом слове.

— Но учти, друг ситный. В другой раз попадётесь, подвалом уж не обойдётся. За два раза́ тады спрошу с обоих. Ясно? – Сурово высказал Демьян и пристав, уже глотая слёзы, часто закивал. Демьян качнул головой и строго добавил. – И про уговор наш никому ни слова. Не то гляди.

— Само собой, Демьян Данилыч. – Пятясь и, продолжая кланяться, заверил Федюня. – Нешто я не понимаю. Могила, Демьян Данилыч. Под пытками не скажу. Спаси тебя бог за доброту твою. Спаси бог.

Кончилось всё тем, что Крепыш потерял терпение, взял пристава за ворот, едва до него дотянувшись, и потащил прочь. Глядя им вслед, Демьян Данилович Угрюмцев сунул руку под полушубок и погрузил три пальца – большой, указательный, безымянный – в тот самый кошель. Покопавшись там, он выудил из мошны дикую лещину[16]и, пристально глядя на Ивана, с задумчивым видом принялся катать орешек меж подушечек пальцев.

— Что ж. А с тобой, малец, давай, теперя потолкуем.

Иван следил за всем происходящим, как заворожённый. Он не понимал, что происходит и как это всё касается его. А потому, оставшись с Демьяном наедине, он первым делом подумал, что надо бежать. Прямо сейчас, ничего не говоря, сорваться с места и бежать без оглядки так далеко, чтобы этот странный пугающий человек никогда его не нашёл бы. Но когда взгляд его уже заметался по ближайшим переулкам, намечая путь бегства, Угрюмцев вдруг улыбнулся и спросил мягко, дружелюбно, совсем не так, как только что он говорил с приставом Ивановской палатки:

— Есть, небось, хочешь?

Растерявшись от столь резкой перемены, Иван сглотнул слюну, за миг наполнившую рот, и невольно облизнул сухие губы. Последний раз домашними харчами он подкрепился в прошлый вечер и с тех пор не съел даже маленькой хлебной крошки. Без труда угадав его мысли, Демьян снисходительно усмехнулся.

— Ну, тады пошли. Отведу тебя в одно местечко. Там накормят от души и спать уложат. Притомился, небось, за такой день суматошный, верно?

Демьян развернулся и двинулся к Ивановской колокольне, чей смутный силуэт едва виднелся в сумерках заката. Иван уже шагнул за ним, но потом вдруг остановился. Его замешательство почти прошло, в голове просветлело и даже стали появляться мысли. Так что, окликнув Демьяна, который отошёл уже на две сажени, Иван настороженно спросил:

— А взамен что?

Обернувшись, Демьян улыбался всё так же непринуждённо, но пальцы вдруг побелели от напряжения, и в следующий миг толстая корка ореха с хрустом распалась на половинки. Угрюмцев в одно ловкое движение сбросил осколки на пол и, сдув с ядрышка крошки скорлупы, отправил лакомство в рот.

— Да ничего такого. – Сказал он, снова подходя к Ивану вплотную. – Всё, что хотел в челобитной изложить, всё то же самое и скажешь. Токмо не здеся вот, и не нынче. За то получишь два рубля олафы и на том всё, ехай восвояси.

— Всё? – Недоверчиво переспросил Иван. В чудеса из бабушкиных сказок он перестал верить лет десять назад, потому сейчас слова Демьяна вызывали подозрение. – А почему не здеся, не сейчас? Где ж тогда? И ещё… – Иван на миг заколебался, решая, стоит ли такое говорить или сейчас лучше промолчать об этом. Но после недолгого раздумья, всё же шмыгнул носом и, глубоко вдохнув, решительно отчеканил. – Тебе с чего далось мне помогать? Да ещё два рубля сулить вдобавок?

— Ой, друг ситный, про то лучше не спрашай, а не то ведь узнаешь. – Сказал Демьян с такой улыбкой, что у Ивана пробежал мороз по коже. Угрюмцев опять запустил руку в мошну и достал новый орешек. – А во многом знании, много печали. Это один мудрец так сказывал. Давно жил, нас тады не родило́сь даже, но в жизни кой-чаго понимал всё же. Паскуда. Подвесить бы его на дыбу, чтоб мудростью поделился, да не выйдет уж.

— Так как же мне вслепую на такое соглашаться? – Спросил Иван, не в силах оторвать взгляд от лещины, что мелькала меж пальцев Демьяна. – Это ж разве дело?

— Хм, про то мудрец ничё не сказывал, не знаю. – Угрюмцев пожал одним плечом с таким видом, будто его всё это не касалось, но всмятку сдавленный орешек при этом хрустнул так громко, что Иван испуганно вздрогнул.

Угрюмцев, зашипев от боли, с тихой руганью раскрошил остатки ядрышка на землю, морщась, осмотрел большой палец, слизал с его ногтя капельку крови и, тяжко протяжно вздохнув, полез в мошну за новой лещиной.

— Ладно. Коли так, я скажу, мне не жалко. – Он зажал орешек в двух пальцах и внимательно осмотрел его на просвет, словно хотел узнать, что спрятано внутри, под скорлупой. – А вот ты учти, друг ситный. Коль я тебе нынче всё открою, тады пути назад уже не будет. Либо дале заодно со мной пойдёшь и что надо мне исполнишь. Либо… – Дёрнув желваками, Демьян сомкнул пальцы и скорлупа орешка распалась на части. – Тады уж извиняй, друг ситный. Но таково дело, что впопят пустить тебя не смогу.

В груди Ивана вдруг так заколотилось сердце, что стук его заглушил все остальные звуки, и мир вокруг на несколько мгновений растворился в красной пелене перед глазами. Дыхание участилось до предела, к горлу подкатил липкий ком тошноты и, с трудом устояв на задрожавших, подогнувшихся ногах, Иван уже пару раз мотнул головой, чтобы обозначить отказ. Но в это время среди гулкой тишины внутри его сознания отчётливо прозвучало: два рубля олафы. И это сработало как заклинание. Пред мысленным взором тут же возник Сивка, что ждал его сейчас в чужой конюшне, пока рядом, у отрытых ворот стойла мясник в забрызганной кровью сорочке правил на точильном камне нож.

— А-а-а вот… – Нерешительно протянул Иван. – Два рубля точно будет?

— Хех, запомни, Ваня, друг мой ситный. – Орешек бесшумно прокатился по всем пальцам Демьяна, от мизинца до большого и обратно. – Демьян Угрюмцев слово держит. Коли сказал, что два рубля, так не чешуйкой меньше. Так что решайся. Коль согласен, так через два дня всё, как есть, расскажешь, возьмёшь олафу и… Дуй отселя ветром. А коли нет… – Он вдруг подбросил орешек и, поймав его на ладонь, отправил обратно в мошну. – Так на то и суда нет. Ворота́ поколь открыты, тебя никто не держит. Ну? Чего скажешь?

Но Иван уже не мог думать о чём-то другом, кроме двух рублей награды. Получив такие деньги, он мог бы в лучшем виде справить нужные бумаги, без всякой волокиты сдать их в приказы, а потом выкупить Сивку и без оглядки поскакать домой. А что бы так всё и вышло нужно было-то всего лишь кому-то рассказать всё то же самое, что он уже много раз говорил другим. Так о чём же тут думать? В чём сомневаться?

И за один выдох выгнав весь воздух из лёгких, Иван тв

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Вдовий пожиток – часть поместья, которое выделяли вдове погибшего на службе дворянина для содержания оставшейся семьи.

2

Новик — молодые люди из дворян, которые в 15 лет поступали на военную службу и за это получали от государства во временное пользование земельные наделы, то есть помещались на землю, откуда и пошли понятия поместье, помещик.

3

Арчимак — перемётная сумка, состоящая из двух отделений, соединённых между собой. Конструкция позволяет перекидывать арчимак через круп лошади и с удобством перевозить вещи на коне.

4

Посул – взятка.

5

Старорусские серебряные монеты, отличавшиеся весом: полушка – 0,17г.; новгородка – 0,68 г.; гривна – 6.8 г.; полтина – 34 г.

6

Четверть (четь) — мера площади пахотных земель в старинной русской системе мер. Известна с конца XV века и официально употреблялась до 1766 года.

7

Леваш – старинное русское сладкое блюдо из ягод, разновидность пастилы. Представляло собой тонкий лист из отваренных и подсушенных ягод, напоминающий традиционную пастилу или мармелад.

8

Камень – старое просторечное название Уральских гор.

9

Цепь – старорусская мера длины ≈ 106,68 м.

10

Ганаши – у лошади угловые края нижних челюстей.

11

Каламарь – чернильница.

12

Знаменская – ныне Троицкая башня Кремля.

13

Герса — подъёмная решётка крепостных ворот.

14

Каламарь – сосуд для хранения и переноски чернил. Название происходит от греческого «калам» — «заточенные палочки для письма».

15

Разговоры – декоративные элементы в виде нашитых на одежду поперечных полосок или клапанов с обмётанной прорезью для пуговицы.

16

Лещина или лесной орех – листопадный кустарник с плодами в виде мелких орешков.