Всё царство за коня

Петр Дубенко

Всё царство за коня

Глава первая

Всё детство, что казалось ему нескончаемо долгим, Иван Воргин с нетерпением ждал, когда же наступит пятнадцатый год его жизни – год, в который всё должно перемениться напрочь, и после чёрной полосы в десяток лет длиной судьба его, обязательно выйдет в бескрайнее белое поле.

Когда в далёкой Ливонии, где-то под Колыванью сгинул мелкий дворянин Савва Иванович Воргин, мать, беременная в пятый раз, получила на вдовий пожиток[1]лишь десятину от поместья мужа. Без кормильца большой семье пришлось не сладко, а Иван, который к восьми годам стал в роду старшим мужчиной, само собой, хлебнул много больше, чем на общий круг выпало трём младшим братьям и сестрёнке.

Избавить их от нищеты могло лишь одно средство – верстание Ивана. Каждый год на второй неделе вликого поста из столицы приезжал особый человек – окладчик. Он записывал местных новико́в[2]в служилые десятни и каждому определял земельный надел, исходя из пригодности к службе молодого человека и заслуг его предков. Вот почему в двадцатый пятый мартовский день тысяча пятьсот восемьдесят четвёртого года Иван Воргин отправился в Звенигород, чтобы поступить на службу, получить в поместье землю и навсегда забыть про голод, нужду и лишения.

Из Вязём он выехал ещё затемно, когда небо на востоке только начинало розоветь, и чуть подтаявший санник едва различался в полутьме весеннего рассвета. Одна часть арчимака[3]была заполнена овсом – мать выгребла последние запасы, ибо мерин Сивка, вдвое старше Ивана, без подкорма не вынес бы дороги. В другой половинке дорожной сумки лежал кусок пирога с капустой и грибами, чтобы за десять вёрст пути Иван тоже мог подкрепиться. А ещё ржаные сухари, варёная репа и маленький мешочек толокна, дабы в городе не тратить на обед скромных сбережений. Их без того могло не хватить на посул[4]приказным чинам и подати в государеву казну.

В кошеле у Ивана звенела дюжина полушек; под истёртой стелькой в каждом сапоге лежало по новгородке; в подкладку заячьей шапки мать зашила половинку гривны. Но главную ценность Иван прятал на груди, под нательной рубахой, наглухо застёгнутым кафтаном и старым армяком, дважды опоясанным верёвкой вместо ремня. Это были два свитка. Один – выписка из разрядной книги Вязём о том, что дед его Иван Андреевич Воргин был повёрстан в здешних краях полвека назад. За неё Иван отдал писарю два десятка яиц, и принёс мороженого гуся поместному дьячку, чтобы тот казённой печатью заверил грамотку на гербовой бумаге. При этом целую полтину[5]пришлось заплатить за старый исписанный листок – на его обратной стороне отставной столичный чин, как-то раз пережидавший в их деревне вьюгу, записал Ивану те места из уложения о службе, что могли бы пригодиться при верстании. По словам знающего гостя, приговор Стоглавого собора, что состоялся целых двадцать лет назад, давал поместным людям много привилегий, но до сих пор истинную пользу приносил он лишь дворянам из столицы. А вот вдалеке от Москвы помещики хоть и слышали, конечно, краем уха про какие-то уставы, но толком про них ничего не знали – пухлая увесистая книга на всю Русь имелась только одна. И хранилась она в царском дворце, в особом сундучке под надёжными замками, откуда пару раз в год её доставали только для того, чтобы дать почитать думным дьякам, собравшимся в Грановитой палате для решения важных государственных вопросов. И потому в глубинке, откуда до царя и бога одинаково далече, воеводы, что большей частью были из старых боярских родов, толковали новые законы, как хотели. Одни поступали так из косности и привычки, другие по злому умыслу и корысти. Взывать к совести тех и других не имело смысла, а вот приструнить их помогало лишь одно средство.

— Как ткнёшь им сей бумажонкой в нос, да как скажешь, дескать, право своё ведаешь и, коли надо будет, так в Москву челобитничать станешь, так их будто подменят. Вот увидишь. – Объяснял старый чиновник, за обе щёки уплетая яства, что могли кормить семейство целую неделю. – Тады не токмо, что положено дадут, но ещё и сверх добавят. По страху. Дабы умилостить тебя. Так что не жадничай, хозяин. Уж поверь, полтину это я по-божески прошу. Ибо тебе записка эта много боле даст. С ней не токмо сто четей[6]получишь, как все, но и как пить дать ещё десятину в пристяжку дадут. А как же? Тебе положено, ибо батя твой покойный претерпел за государя. А за многочисленность семейства, в особь, за братьев младших, ещё деньгами вспоможение положат. Они ведь через пару лет тоже в новики дворянские пойдут. А служилый государю нынче надобен как никогда. Так что будет вспоможение. Пять целковых, и не мене.

Услышав это, Иван едва не задохнулся от восторга. Сто с лишним четей земли: поля, пастбище и лес для заготовки дров. А может, попадёт ещё берег реки с бобровым гоном или рыбной ловлей. Тогда уж вовсе красота. Да ещё пять серебряных рублей в придачу. При таком богатстве он не только рассчитается с семейными долгами и купит в городе всё нужное для нового поместья, но ещё на сдачу привезёт матери с сестрой гостинцы, коих те не видели уж много лет.

С трудом читавший по слогам, Иван на зубок затвердил шесть строк, написанных почерком мелким и плотным, и всю дорогу повторял их про себя, чтобы потом, когда настанет время говорить перед московским дьяком, не сбиваться и не мямлить. За десять с лишним вёрст он повторил всю запись двадцать восемь раз, и в последних пяти пробах ни разу не запнулся. Так что к городу он подъезжал веселый и уверенный в успехе, ещё не зная, что неделю назад в Москве великий князь и государь всея Руси Иван четвёртый, сын Василия, прозванный Грозным, отдал богу душу.

Подозревать что-то он начал только на посаде. В Поречье – большом селе на правом берегу Москвы-реки – жизнь шла привычным чередом. На крестьянских дворах детвора соскребала с раскисшей земли подтаявший снег; у скотных сараев суетились бабы в армяках, заляпанных навозом; с околицы, где в ряд стояло несколько бараков, ветерок доносил шум мастроты: грохот кузнечных молотков, скрежет плотницких тёсел и скрип гончарного круга. Вдоль дуги стылого русла меж свежих лунок бродили рыбаки, волоча за собой ожерелья из рыбёшек на кукане.

Но вот звенигородский пригород, где в изгибе речной петли теснились дворянские усадьбы, дома мастеровых и торговые лавки, встретил непривычной тишиной. Прежде на здешних улицах всегда бурлил водоворот прохожих, а рынок шумел так, что Иван, оказавшись там впервые, взаправду боялся оглохнуть. Теперь же, свернув к торговой пристани на устье Жерновки, Иван едва насчитал там десяток продавцов, а на трёх верстах от моста до проезжей башни детинца людей он встретил только дважды. В нижней, прибрежной части посада, двое слуг спешили закрыть ворота особняка, и, увидев всадника, засуетились так, будто каждый миг промедленья грозил им страшной мучительной смертью. А уже у самого подножия холма, где стоял детинец, полдюжины горожан собрались в тесном проулке и горячо спорили о чём-то, но едва заметив приближение чужака, все тут же замолчали, и пока Иван ехал мимо, мёртвую тишину нарушал только хруст снега под копытами Сивки.

Детинец же, куда дорога по крутому склону вела спиралью в три крутых изгиба, вовсе опустел, словно невиданная хворь за ночь скосила всех обитателей разом. В тесных проходах улиц тихо посвистывал ветер. Житные амбары, где казённый народ обычно сновал с раннего у́тра, теперь были закрыты и на дверях висели замки. Даже нищие пропали с паперти Успенского собора, где прежде они просили подаяний даже в лютый январский мороз. И только на крылечке приказной избы о чём-то сдержанно шептались трое караульных.

От них-то Иван и узнал скорбную новость.

— Так что зря приехал ты, малец. – Подытожил короткий рассказ старший стражник. – Не будет нынче верстаний. Так-то.

— Как это не б… Бу.. Будет? – Переспросил Иван, растерявшись настолько, что на последнем слове даже начал заикаться.

— Да вот так. Не будет и всё. – Ратник пожал плечами, отчего под запахнутым кожухо́м тихо звякнула кольчуга. – Не до того нынче сталось. Поперву, кады едва прознали, вроде всё ещё спокойно было. А нынче спозаранку гонец прибыл. И что привёз, про то не ведает никто. Подьячим нашим грамотку оставил, и дале поскакал. А тут всё с ног на уши встало. Заславский, окладчик, то бишь, из Москвы, тут же в путь засобирался. Видал, возок уже в готовности давно.

Главный караульщик кивнул в сторону конюшни, где у распахнутых ворот калымажного сарая стояли сани, запряжённые тройкой молодых коней.

— В Москву? – Зачем-то спросил Иван.

— Хех, не доложился. – Ехидно усмехнулся другой страж, который всё это время сидел на широких перилах и промасленной тряпицей усердно натирал древко пики, лежавшей на его коленях.

— Вот-вот. – С улыбкой поддержал его старший, после чего продолжил прежним серьёзным тоном. – А наши-то чины с москвичом в главном покое собрали́сь да изнутри запёрлись. По сю пору всё об чём-то рядят, судят, а уговор, видать, не даётся.

— Не инше головы ломают, как тебя, важнеца такого, обверстать бы правильней. – Снова вставил ратник с пикой, не отвлекаясь от работы.

Его товарищи ответили на шутку сдержанным смешком и злость, мгновенно закипев в душе Ивана, от недавнего смятения не оставила следа. Он провёл ладонью по груди, дабы убедиться, что грамоты на месте, и шуршание бумаги под одеждой помогло укрепить его решимость. Спрыгнув из седла, Иван шагнул вперёд и нарочито резким движением намотал поводья на опорный столб навеса, для себя отрезав путь к отступлению, а стражникам дав понять, что уходить не намерен.

Он уже сунул руку под армяк, чтобы достать памятку бывшего дьяка, но в этот миг тягуче скрипнула дверь, и в открывшемся проёме показался высокий тощий старик с длинной козлиной бородкой, что отливала серебристой белизной на фоне чёрного кафтана. Он так медленно шёл и надсадно вздыхал на каждом шагу, будто волок за собой тяжкий груз на незримых глазу постромках. Но стоило ему переступить порог и оказаться на крыльце, как все трое караульных встрепенулись, и даже насмешник тут же забыл про пику, замерев в ожидающей позе.

— Ну, чего, Степан Степаныч? Как? – С затаённой надеждой спросил тот, что говорил с Иваном.

Прежде, чем ответить, старик долго смотрел в тёмное небо, где в хмурой пелене облаков едва заметным жёлтым пятном виделось солнце.

— Плохо всё. – Наконец, выдал он, болезненно морщась и ладонью потирая грудь с левой стороны. – Коли уж средь нас, где, почитай, свои все, родные, и то ладу нет. Так чего в Москве твориться буде-е-ет… Подумать страшно.

— А чего делят-то? – Спросил шутник, откладывая пику.

Чиновник только отмахнулся. Потом, будто спохватившись, сунул руку под полу кафтана, и достал кусок чёрной ткани в аршин длиной.

— Никита. – Обратился он к старшему стражу, протянув ему тряпицу. – Надо бы знак монастырникам подать.

Никита понимающе кивнул и повернулся к ратнику, что с виду был моложе всех.

— Юрка. Давай-ка дуй на колокольню, да этак там повесь, дабы отовсель видать было. Уразумел?

Парнишка взял отрез так осторожно, словно тот был сделан из тончайшего стекла, и припустил к звоннице Успенского собора. Её купол поднимался к небу выше всех других построек и даже при плохой погоде был виден на пять-шесть вёрст. И уж тем паче с башен монастыря, что стоял на Сторожевой горе в версте от Звенигородского детинца.

Проводив Юрку тревожным насупленным взглядом, Степан Степанович повернулся к оставшимся стражам и заговорил так тихо, будто боялся, что их кто-нибудь услышит.

— Боюсь, не кончится добром. Поперву долго не могли решить, кто всё же царём будет. Слух ходил, дескать, сам Иван Василич перед смертью хотел малютку Дмитрия в замест Фёдора оставить. Ну, коли тот малость не того… – Подьячий сделал вид, что поправляет шапку, но меж обычных движений быстро поводил пальцем по виску. – Да тут митрополит против стал. Вдова-то, Мария Нагая, царю ажно восьмой женой была. То бишь, по церковному закону не жена вовсе, а так… Береха, шкирля, прости господи. А коли так, выходит, сын её, хоть и царской крови, а всё же байстрюк и на стол сесть не вправе.

— Ишь, как повернулось. – Озадаченно протянул Никита, и даже шутник с пикой качнул головой.

— Да уж. Знатно, говорят, с царём покойным разругались. Да Дионисий всё же пересилил. – Продолжил свой рассказ подьячий. – Словом, нынче, Фёдора царём объявят. А дабы трон под ним не качался, Нагих из Москвы гнать станут. Ну, а те, само собой, без боя не дадутся, за царские подачки крепко будут держаться.

— Да уж ясно, кто ж добром отступит. – Подтвердил Никита и добавил, вздохнув. – А тады уж без крови не быть.

— Да ведь это полбеды токмо. – Печально возразил Степан Степанович. – Тут ещё вон чего открылось. Коль скоро Фёдор по слабоумству сам править не способен, так при нём Иван Василич завещал совету быть. – Подьячий растопырил пальцы и принялся загибать их, перечисляя. – Мстиславский, Шуйский, Никита Романыч Юрьев и Бельский Богдан, как покойного царя любимец. Четверо. Чуете, братцы, чем пахнет?

— Охо. Насажали пауков в короб, нынче токмо жди, как жалиться начнут. – Подытожил Никита, качая головой.

— То-то и оно. С одного боку три князя разом. Они худородных дворовых бояр даже издаля на дух снести не в силах. А уж посредь себя, в совете царском, и подавно не стерпят. А с другого бока Бельский. Он в обрат, с низов на опричнине вознёсся. У него от старых родо́в скулы сводит так, ажно зубы скрипят. И по опричным делам на нём столь княжеских опал и крови… Господи помилуй.

— Так чего ж он один против трёх сможет?

— Один-то он, конечно, один. – Подьячий выразительно цокнул языком, давая понять, что всё не так просто. – Да за Бельским стрелецкий приказ. Все стрельцы под ним нынче. А коль скоро тех тоже из подлых людей на службу брали, так супротив князей они за Бельского стеной встанут.

Степан Степанович замолчал, хмуро глядя на носки своих сапог, и Никита вспомнил про Ивана, что так и стоял у крыльца.

— Ну, слыхал, чего тут ждётся? А ты… Верстанье.

— А это кто почто? – Опомнившись, спросил старик.

— Да это вот… – Начал было Никита, но Иван выпалил поспешно.

— Иван Савич Воргин. Из Вязём в новики верстаться прибыл.

Старик удивлённо крякнул и растерянно посмотрел на Никиту. Тот только пожал одним плечом.

— Битый час про то же толковал ему. – Сообщил Никита, словно извиняясь. – А он всё едино об своём талдычит.

— Коль своей головы нет, чужую не приставишь. – Между делом вставил насмешник.

— Ступай-ка ты домой, Иван Воргин. – Вздохнул Степан Степанович. – Нынче всем тут не об этом будет.

— Да как же не об этом? – Возмутился Иван. – По уложению о службе… Это… Стало быть.

Он наморщил лоб, стараясь вспомнить слова, что повторял всю дорогу, но теперь, когда для них пришло время, они скрылись где-то в закоулках памяти и не желали выходить оттуда.

— Словом, обверстать меня должны. Так в законе сказано.

Густые брови старика резко взметнулись вверх, потом медленно поползли обратно и сошлись концами над носом.

— Ишь ты, в законе. Должны. – Печально хмыкнул он и вздохнул так тяжко, будто потратил на эти слова последние силы. – Что ты закон ведаешь похвально. Пользительное дело. Токмо не к часу вспомнил про него. Слыхал ведь, что я сказывал нынче? Когда такая буря подступает, у всех чинов одно на уме токмо. Чем всё завтра обернётся, да как с тем впросак не угодить. А потому никто нынче делать ничего не станет. Не по закону, не супротив него. Никак. Ибо нынче по закону сделашь, а на завтра из Москвы в другую сторону подует. И того, кто прежним законам верен был, ать… Пинком под одно место. А то ещё в застенок попадёт. Это уж как повернётся. Потому не будет никто делом заниматься. Покуда там… – Старик закатил глаза и ткнул указательным пальцем в крышу крыльца. – Не решится, как и чему дале быть. Так что езжай-ка ты домой, малец. Обгоди покуда с этим. Месячишко. Лучше два.

— Да не могу я годить! – Выпалил Иван и в порыве даже шагнул на первую ступеньку. – Ведь март уж на дворе. Чуть мало да пахать приспеет. А мне допрежь того на новой-то земле столь всего сделать надоть, ажно кругом голова. Коли токмо в мае обверстаюсь, не поспеть тады. А без урожая остамшись, как зимовать станем? Мы же всем семейством с голоду помрём. Так что нет, обгодить не дело. Нынче же верстаться мне пристало.

— А ты погоди маленько. – Посоветовал насмешник, снова взгромождаясь на перила. – Вот щас окладчик выйдет, ты ему пожалься. Глядишь, проймёт его, так он все дела бросит и тобой займётся. А как же по-другому?

— Ну, будет зубоскалисть-то. – Не зло, но строго оборвал его подьячий. После чего снова обратился к Ивану. – Я, малец, тебя, конечно, понимаю, и в другой час сам бы за тебя похлопотал. Но нынче… Послушайся совета. Ступай домой нынче, а я тебя запомню, и как в мае приедешь, так мы что-нибудь промыслим. Ну?

Иван шмыгнул носом и нервно почесал скулу.

— Так ведь сам ты говоришь, мол, не ведает никто, как завтра будет. – Нерешительно начал он. – А ну как, в мае уж сам из подьячих слетишь? Что тогда? Да и всё едино зыбко как-то, без земли. Так что я всё же окладчику челом бить стану. Вдруг чего выйдет.

Степан Степанович вздохнул и развёл руками.

—Ну, вот что, умник. Пшёл-ка вон отсель своим ходом. Поколь взашей гнать тебя не приказал. – И, качнув головой, добавил сокрушённо. – Для твоей же пользы.

Иван посмотрел на него ошеломлённо, и пока собирал в голове растерянные мысли, дверь приказной избы вдруг распахнулась так резко, будто её не открыли, а выбили изнутри ударом ноги. На крыльцо вышло три княжеских гридня: все в соболиных шапках единого кроя и красных сапогах с загнутым носом, а на груди у каждого красовался цветом шитый герб Заславских. На поясах с серебряной застёжкой висели сабли в бархатных ножнах и прямые кинжалы с густой позолотой на рукоятях.

Молча, даже не глянув на подьячего и стражу, гридни сбежали по лестнице, едва не сбив на крайней ступени Ивана, который лишь в последний миг успел прильнуть к перилам. Сразу же все трое поспешили к запряжённым саням, а на крыльцо вышел дородный мужчина с настолько необъятным животом, что его не могла скрыть даже свободная шуба, а борода лежала на округлом выступе почти параллельно земле. При его появлении, стражники не просто вскочили с мест, но ещё сорвали с голов шапки, и даже Степан Степанович вместе со всеми склонился в глубоком поклоне. Князь принял эти знаки почтения лёгким кивком, и, чуть заметно улыбнувшись, протянул подьячему руку для поцелуя. Чиновник не сразу, но всё же припал губами к большому перстню на указательном пальце, после чего осторожно поправил задравшийся рукав княжеской шубы.

— Доброй дороги, Василий Петрович. – Разгибаясь, сказал он, и про себя Иван отметил, что даже голос подьячего переменился, из грубого зычного баса стал высоким и тонким. – Да не забудь уж про нас слово молвить. Дескать, как все, так и мы. Мол, против ветра нам плевать резона нету, ну, и всё такое, что положено сказать.

— Ладно. – Снисходительно пообещал Заславский, после чего шагнул к лестнице.

Степан Степанович подал стражникам знак, чтобы помогли князю спуститься, но тут перед ним возник Иван. Он неумело поклонился, чуть не выронив при этом шапку, и разогнулся так резко, что с трудом устоял на ступени.

— Это кто ещё таков? – Спросил Заславский, недовольный задержкой.

— А это так, Василь Петрович, чудодей здешний. – Поспешил объяснить подьячий, схватив Ивана за рукав. – Ты на него не глянь. И чего говорит не слухай.

— Иван Савич Воргин. – Выпалил Иван, изо всех сил упираясь, чтобы подьячий не сдвинул его с места. – Новик из Вязём. За окладом прибыл и прошу обверстать, как про то в уложении о службе говорится.

Степан Степанович зажмурился, словно его слепило солнце, спрятанное в тучах. А потом, беззвучно ругнувшись только движением губ, сделал стражникам знак. Тут же шутник и Никита схватили Ивана за локти и увлекли по ступеням вниз.

В это время у крыльца остановились сани. Один из гридней сидел на облучке, закутавшись в длинный тулуп, а двое других верхом на вороных конях гарцевали чуть поодаль. Стражники спихнули Ивана в ближайший сугроб и тут же поспешили к лестнице, дабы поддержать князя, что медленно и грузно шагал по ступеням. Однако Иван, быстро поднявшись, бросился к саням и, встав у откидной подножки, широко раскинул руки:

— Не губи, Василь Петрович. Коль не дашь оклада, пропадёт семейство. Так что не могу уйти я без верстанья. – Иван выдохнул до рези в пустых лёгких, а потом снова набрал полную грудь и выпалил как одно слово. – А коли нет, так я за правдой в Москву пойду. Челобитничать там стану.

Василий Петрович Заславский на миг опешил и, округлив глаза, взглянул на Ивана как волк, должно быть, смотрел бы на зайца, вздумай тот угрожать серому расправой. Потом князь вдруг презрительно фыркнул и только жестом, без слов потребовал, чтобы дерзкий мальчишка проваливал прочь.

Тут же сыромятный витень стеганул Ивана по плечу, вырвав из армяка кусок шерстяной ткани. Иван тихо вскрикнул, и не успел опомниться, как подкованный каблук ударил его в ухо. Он рухнул на снег, не понимая, что случилось. В глазах помутилось от боли, к горлу подступила тошнота. А рядом уже возникли двое верховых и прямо из седла приняли́сь размашисто стегать ногайками распластанное тело. Иван собрался в комок, боясь угодить под конские копыта, ладонями закрыл уши и, сведя локти, спрятал за ними лицо. Удары сыпались беспрерывно, обжигая острой болью даже через три одежды.

— Так его, так. – Уже сидя в санях, приговаривал князь, пока возчик укрывал ему ноги меховой накидкой. – А то ишь чего, гляди-ка. Челобитничать он будет. Возомнил, будто былые времена теперя? Вам, шелупони дворянской, всё ещё заступь царёва есть? Ан, не-е-ет уж, псина. Нынче дерзости вашей конец. Погуляли, хватит. Дале всё по старине пойдёт, как прежде было. Так что ты сей урок запомни и скажи спасибо, что живой остался. Не досуг нынче тобою заниматься, не то ещё поучил бы.

Заславский откинулся на резную спинку сиденья и раздражённым жестом велел вознице трогать поскорей.

— Да гони шибче. – Распорядился он и добавил, смачно плюнув в сторону Ивана. – Без того задержались позря.

Раздался пронзительный свист. Кони нетерпеливо всхрапнули и сани, дёрнувшись, резко сорвались с места. Всадники, тут же забыв про несчастную жертву, устремились вслед господину, и едва они скрылись за углом ближайшего строения, Степан Степанович первым бросился к Ивану.

— Цел, малец? – Участливо спросил он, помогая сесть на истоптанном снегу с россыпью кровавых пятен.

Один раз пятихвостый конец плётки всё же попал между воротом и шапкой, отчего кожа на шее лопнула и плоть разошлась широкой раной.

— Ну, как? Обверстался, дурень? – Со злой усмешкой спросил шутник, но Степан Степанович зыркнул на него с угрозой.

— Цыц мне тут. Лучше помоги в седло забраться. Убираться тебе надобно отсель. Да, не мешкая, чтоб спехом. Не то нынче кто из наших углядит, как вышло, да решит добавить, дабы князю угодить. Вот, дескать, я каков прислужник, оцени Василь Петрович. Так что, давай-ка, не рассядься.

Стражники подняли Ивана и подвели его к Сивке, который испуганно прядал ушами и жался к стене. Лишь с третьего раза Иван дрожащей ногой попал в стремя. Никита подсадил его в седло, а шутник намотал поводья на правую руку.

— Всё, гони отсель, малец. – Попрощался с ним подьячий. – Да после свечку поставь, что живой остался.

Никита ладонью увесисто шлёпнул по крупу коня и Сивка, взбрыкнув недовольно, затрусил к белокаменной глыбе Успенского собора, где под золочёным шаром на верхушке колокольни ветер яростно трепал чёрное полотнище.

Глава вторая

— В Москву?!

Мать зажала рот ладонью, будто боялась продолжить, и не села, а рухнула на лавку. Иван понял это по жалобному скрипу старых досо́к. На мать он не смотрел: короткую речь говорил, глядя в пол, и даже замолчав, не решился поднять глаз – так и замер понуро во главе стола, где на совет собралось всё семейство. Слева на узкой короткой скамье теснились все три брата, а справа, одна на длинной лавке, где поместиться могло бы полдюжины взрослых, сидела сестра Анна. Едва они уселись, Иван первым делом раздал городские гостинцы, и теперь младшие Воргины только делали вид, что слушают серьёзный взрослый разговор. Не по годам рослый и тощий Алелька – старший после Ивана – остатками молочных зубов увлечённо грыз печатный пряник с ягодным вареньем. Средний – Павлуня, как с любовью называла его мать – бережливо, по чуть-чуть кусал малиновый леваш[7]и долго жевал потом каждый кусочек. Последыш Макаренька, от наслаждения прикрыв глаза, лизал разноцветный карамельный шарик. А вот Аннушке – почти девушке не выданье – подарок достался несъедобный: она с горящим от восторга взглядом водила пальчиком по ярко-синей ленте для косы.