Всё царство за коня

Глядя на резвый бег казённых лошадей, Иван понял, что больше гнаться за ними не сможет. Правда, он проделал уже половину пути, так что возвращаться тоже не имело смысла. И потому Иван решил остаться в Одинцово. За длинный мартовский вечер и целую ночь Сивка мог бы прийти в себя, а утром, глядишь, нашёлся бы другой попутчик. Ивана ведь в Москве не ждали, и прибудет он туда сегодня или на следующий день – значения не имело.

Но хозяин единственной конюшни столько запросил за теплое стойло и торбу овса, что уплатив такую цену, Иван остался бы с одной полушкой. А в столичных приказах со слов Куприяна без платы даже самый мелкий чин пальцем не шевельнёт. Так что про постой пришлось забыть, однако ночевать под небом он тоже не мог – дни уже дарили ласковым теплом, но после заката на землю ложился по-зимнему крепкий мороз и начинал лютовать ветер. Сам Иван мог бы пережить одну ночь непогоды, но истощённому коню такое испытание вряд ли оказалось бы по силам. Так что, поразмыслив, Иван засыпал в торбу овса, сам тоже подкрепился кое-чем из домашних припасов, и когда солнце перевалило зенит, двинулся дальше, надеясь всё же хоть ночью достичь окраины столицы.

Поначалу это казалось возможным. По всей Подушкинской чащобе мерин хоть и шёл с поникшей головой, часто прядая ушами, а всё же держал шаг и даже два больших пригорка осилил почти без одышки. Но когда вдали за Матвеевским лесом в первых отблесках заката ледяной жилой сверкнула Се́тунь и дорога широкой дугой пошла вправо, сторонясь кунцевских дубрав – страшных языческих мест, где до сих пор правили Мокошь и Перун – конь захрапел и стал жадно тянуть морозный воздух ноздрями. А потом, за Каменной Плотиной в устье Раменки тракт потянулся к Поклонной горе. Оранжевый диск солнца потемнел и до половины вплавился в горизонт; густые сумерки сошли на землю и всё вокруг – леса, деревни, русла рек и лоскуты заснеженных полей – всё это растворилось в одном чёрном пятне, так что серая лента санного пути, пробиваясь сквозь чернильный мрак размашистым зигзагом, казалось, убегала прямо в небо.

С каждой пройденной саженью мерин всё больше опускал уши вбок, всё натужнее хрипел и с тихим присвистом раздувал ноздри. Он стал чаще запинаться на гладкой, как стекло дороге, а уже почти на самой вершине вдруг копытом зацепил невидимую кочку, сильно пошатнулся вправо, едва не завалившись на бок, потом раскачкой пошёл влево, заплетаясь в собственных ногах, и у обочины едва не рухнул брюхом на сугроб. С трудом устояв, он замер в широченной раскоряке, и больше не смог сделать ни шагу. Дёрнулся несколько раз в слабой попытке, но дрожащие ноги словно примёрзли к заледеневшему снегу.

Иван выпрыгнул из седла и обхватил мерина за шею. Одной рукой припо́днял край попоны и провёл ладонью по крупу – редкая шерсть покрылась белым налётом, и крупные капли пота катились по впадинам между рёбер. Ругнувшись, Иван подсел, плечом упёрся в конскую грудь, где надрывно колотилось сердце, и, стиснув зубы, насилу распрямился, помогая мерину собрать ноги вместе. Продолжая так стоять в обнимку, Иван теребил свалявшуюся гриву и бубнил вполголоса уговоры, а сам вспоминал, как Куприян описывал дорогу. Если он всё правильно понял и ничего сейчас не путал, то до ближайшей ямской слободы в Дорогомиловой низине оставалось четыре версты с маленьким гаком. Даже если идти не спеша, и при этом часто делать остановки, они всё равно могли бы оказаться там к ночи. Так что едва Сивка отдышался и перестал плеваться пеной, Иван осторожно снял его голову с плеча и нежно погладил по ганашам[10].

— Ну, давай, милый, надобно идти. Не то сгинем здеся ночью. Волков тут, знаешь, скока. Да лиходеи всякие к тому же. Так что давай, милый, давай.

Иван намотал на руку поводья и, сделав два ша́га назад, осторожно потянул Сивку на себя. Тот дёрнул головой и так жалобно застонал, что в груди Ивана остро защемило. Ругая себя последними словами, он всё же повторил попытку, и конь сначала вытянул шею вперёд, потом чуть передвинул одну ногу, а за ней другую.

— Ну, вот, вот, давай помаленьку. – Уговаривал Иван, двигаясь спиной вперёд.

Так они прошли полцепи, но потом Сивка будто о́жил и зашагал бодрее. Иван потрепал его за холку и развернулся, чтобы видеть дорогу. Её светло-серая лента бежала вниз, а там, за тонкой полоской леса тускло серебрился крутой изгиб Москвы-реки.

Они вышли на берег как раз меж Бережковской слободой и пристанью паромной переправы. А в середине, начинаясь в узком пологом распадке, на ледяное полотно выползала сакма зимней переправы. Через русло она шла наискосок, что добавляло ей десяток лишних саженей. Но зато на другой стороне она выходила прямо к устью Помётного вражка, откуда удобной пологой ложбиной дорога вела к окраине Дорогомиловской слободки.

— Ну, вот, почитай пришли. Туды перейдём, а там уж отдых. – Радостно сообщил Иван.

Вскоре Москва-река осталась позади, и ободрённый Иван сам не заметил, как прибавил шаг. Сивку тоже будто подменили. Он перестал хрипеть, поднял голову и на пути от берега к оврагу нагнал Ивана, на околице села пошёл с ним вровень, а к воротам постоялого двора вовсе подошёл первым.

Правда, такой забег лишил его последних сил и за дюжину саженей, что пришлось ещё идти до конюшни, под Сивкой трижды подогнулись ноги, а на входе он с трудом вписался в проём шириной два аршина. Задев косяк сначала правым боком, он пошатнулся и устоял лишь потому, что врезался в брус с левой стороны. Потом долго стоял, собираясь для последнего рывка, но, с трудом переступив порог, уже через три ша́га, совсем чуть-чуть не дойдя до кормушки, со стоном осел на задние ноги. А потом завалился на брюхо и с глухим стоном уронил голову на пол.

— Да, изрядно притомился. – Вздохнул конюх, мрачный детина лет тридцати со свёрнутым носом и цыганской серьгой в ухе, хотя светлая кожа и голубые глаза не давали усомниться в славянских корнях.

Он погладил Сивку по выпиравшему хребту, приложил ладонь к сильно вздымавшимся рёбрам, склонив голову, прислушался к дыханию. Простонав с неподдельной жалостью и болью, он с укором взглянул на Ивана.

— Что ж ты, паря, с животиной эдак? Али сердца в тебе нету?

— Есть, чего же. Да так уж вышло. – Ответил Иван, сконфуженно потупив взор. Он шмыгнул носом, рукавом смахнул слезу, что непрошенной застыла на реснице, и обратил на конюха взор, полный отчаяния и надежды. – Выходить поможешь?

Полуцыган молча вздохнул.

— Мне в Кремль надобно по делу. – Поспешно сообщил Иван, чтобы опередить возражения. – Отсель далече будет?

—Да, почитай, вёрст пять. Может, чуть боле. – Настороженно ответил конюх, стараясь понять, что задумал странный гость.

— Я тады пешком дойду. – Радостно выпалил Иван. – Где ночевать там найду, а дня через три, ну, может, четыре вернусь. А ты покуда здесь его подкормишь, ну, и всё такое. Он в силу придёт, и мы сразу же домой. Сивка мой семижильный, ему бы тока отдохнуть чуток, а там уж. Ну? Оставлю?

— А платишь как? – Подозрительно сощурив левый глаз, конюх подался вперёд, словно хотел получше рассмотреть Ивана.

Тот замялся под пристальным изучающим взглядом. Стараясь не выдать своих мыслей, он всё же не удержался, сорвал с головы треух и нащупал в подкладке правой лопасти монетку.

— А сколь надоть за такое? – С надеждой спросил он, ощущая, как от волнения сохнет горло.

Хозяин задумчиво промычал, чёрной от въевшейся грязи рукой взлохматил кудри на затылке, и с таким видом уставился в потолок, будто там, на стропилах были нацарапаны расценки.

— Кхм. Ну, коли так… Овёс, стойло. Обиход всяческий. Ну, и там прочее чего… – Едва слышно бормотал он. А потом откашлялся и объявил уже громко. – Стало быть, за день постоя шесть денег.

Иван выдохнул протяжно и едва не выронил треух – спрятанных там монет могло бы хватить на два дня, но тогда на все московские дела Ивану осталось бы две новгородки. А судя по рассказам Куприяна, за такую плату столичный подьячий даже перо не захочет в каламарь[11]макнуть.

— Ну, знаешь, я тоже не могу себе в ущерб чужих коней спасать. – Конюх без слов угадал мысли Ивана.

Иван понимающе кивнул и не смог поднять головы, бессильно уронил её на грудь.

— А в долг не подержишь? Я уплачу, не думай. Мне как по закону всё сладят, так вспоможение дадут для новиков. Ещё, глядишь, за поруху восполнят. Так что деньги будут, отплачу с лихвой. Ну, подержишь в долг?

— Да как же в долг такое? – Заговорил конюх словно нехотя, через силу. – Была б сие моя конюшня, так ещё потолковать бы можно. Но у меня хозяин есть, а он к такому, знаешь… Не одобрит, словом.

— Да нешто он нелюдь какой? – Вскинулся Иван. – Чтоб за паршивых три деньги вот эдак…

— Эге, паря, не ведаешь, об ком толкуешь. – Невесело усмехнулся конюх. – Он и за полушку не такое может. Вот был как-то случай. Гость один ему двенадцать денег задолжал. Обычное дело вроде. Постой, кормёжка, конский обиход, опять же. Да и для торговца разве ж это много? Да тока гость тоже с норовом попался. Платить ни в какую. Не по правде, говорит, считал ты. А я допустить не могу, дабы на мне обманом кто-то наживался. Так хозяин наш, улучил, кады гость по делам отъехал, да весь его товар, что у нас хранился, под замок. Щёлк. Дескать, не отдам, поколь расчёт не будет полный. Торговец, ясно дело, на дыбы. Как так, мол? Что за грабёж средь бела дня? А хозяин своё гнёт. Давай, мол, двенадцать денег, тады товар свой забирай. А инше не бывать. Ну, гость за такое осерчал, собрал подручных дюжины две и весь двор в осаду взял. Говорит, не отдашь добром, силой возьму. Мы, ясно дело, врассыпную. Нешто охота за чужой спор живота лишиться. А хозяин хоть один остался, да всё едино не сплошал. Говорит, ну, попробуй взять меня, коли так. Сплошь сеном обложился да огниво в руки. Дескать, едва чужак на двор войдёт, запалю к чертям собачьим. Или как я сказал, будет, или сам пропаду, товар твой сожгу и слободу всю пеплом по ветру пущу. Видал, каков? За двенадцать денег в огне сгинуть готов был. А ты говоришь. – Закончив рассказ, конюх невесело вздохнул и почесал в затылке. – Так что, коли хошь коня спасти, оставь-ка плату хоть дня на три. И тады ступай себе по делам. Но коли к сроку не вернёшься, тады не обессудь.

— Да не успеть мне за три дня. – Не сказал, а простонал Иван. – Там, бают, токмо свой черёд в приказ пройти, люди неделями ждут.

Конюх вздохнул так глубоко и тяжко, что даже Иван зажмурился от боли.

— Ладно. Коли так, куды ж деваться от тебя. Ведь свалился на башку мне тоже. – Он потряс курчавой головой и сочно ругнулся на чужом непонятном языке. – На сколь у тебя платы хватит?

— Два дня. – Едва слышно выдохнул Иван, не поднимая головы.

— Целовальник за такое, ясно дело, не погладит. А всё же. Словом, давай покуда сколь имеешь. Остальное, как назад придёшь, заплатишь. Но коли позже двух дней без денег вернёшься, коня не отдам. Хоть как проси, не отдам, и всё тут. Дабы хозяин не серчал, я ему скажу, дескать, на мясо его взял. В таком разе за него бы три гривны дали. Ежели по шести денег на день, это пять дён выйдет. Стало быть, всего, с передней платой вместе неделя. Неделю Сивка твой здесь будет. Но коль с деньгами не придёшь – всё. Тогда уж не серчай. Мяснику его сведу.

Иван вскинул голову и с дрожью в голосе пообещал:

— Приду. Принесу. – А потом присел рядом с конём и зашептал ему в ухо. – Вот тебе крест, Сивка, заберу тебя отсель, не оставлю. Ты, главно дело, сил наберись. И тады домой поедем.

Глава четвёртая

Остаток долгой ночи он провёл без сна, хотя глаза закрывались сами собой и на ходу подгибались колени. Для начала сбросил с мерина попону – насквозь промокший войлок стал неподъемной ношей, а прежде, чем стянуть его с лежавшего коня, пришлось ещё долго возиться с десятком подмороженных застежек. Потом они шли к стойлу и путь в три сажени Сивка на трясущихся ногах смог проделать только в пять попыток, после каждой бессильно валясь на бок и плюясь кровавой пеной. И пока конь отдыхал перед следующим рывком, Иван готовил ему воду: сходил на улицу к колодцу, наполнил там два ведра; поставил их рядом с печью в конюшем закутке, чтобы успели согреться; а потом ещё сверху натрусил пучок сена, чтобы Сивка, всегда жадный до питья, не глотал бы залпом, а медленно цедил сквозь сухую траву.

Конюх злился, глядя на всё это. Вида он не подавал, но несколько раз настойчиво отправлял Ивана прочь, заявляя, что всё сделает сам, коль уж взял за это плату. Но Иван, соглашаясь, бросал одно дело, и тут же находил себе другое: очистить денник от старого навоза, уже присохшего к доскам пола; обновить подстилку из соломы, чтобы стала толще и лучше держала тепло; снять корыто кормушки с жердяной подставки и закрепить его повыше, чтобы Сивке не пришлось тянуться за овсом. И даже когда кончились заботы, Иван всё продолжал крутиться вокруг спавшего коня, гладил по шее и трепал свалявшуюся гриву.

В конце концов, конюх потерял терпение и уже прикрикнул строго:

— Давай, ступай отселя, егоза. Одолел уж колгото́й своею. Без тебя управлюсь как ни то, мешаешь токмо. Сам говорил, мол, дел невпроворот, вот и ступай с Богом.

Когда Иван вышел с постоялого двора, в серой мгле утреннего неба ещё тлела искра полярной звезды, но в рыхлую вату облаков, за ночь намертво примёрзших к горизонту, уже брызнул розовый нектар зари и ледяной панцирь реки в его свете посверкивал серебром. Морозный воздух мигом сдул усталость, болюче ущипнул за нос, обжёг щёки и, забравшись под ворот, разлился зябкой дрожью по телу. Иван пониже натянул треух и даже связал лопасти на подбородке. Плотнее запахнул армяк, туже затянул верёвку и, набросив на одно плечо суму с остатками домашней снеди, бодро двинулся к дороге.

Заблудиться он не боялся – вдали, сквозь полумрак рассвета, подёрнутый прозрачной снежной пылью, уже виднелись очертания Москвы. Можайский тракт прямой широкой полосой бежал вдоль берега реки и делил Дорогомилово пополам – тринадцать ямских дворов жалось к обочине слева, и ровно столько же длинной цепью растянулось вдоль другой стороны. За околицей слободки санный большак крутым поворотом пошёл вправо и, проскользнув меж истоком Тёплого ручья и Песочной протокой, выбрался на Сполье. Там, за две неполных версты плавным зигзагом обогнул десяток мелких рощиц, и меж Обыденским городищем и Хлыновским сельцом вышел к Черторыю.

Стремительный поток уже сбросил оковы зимы, и вешние воды оглушительно ревели в тёмных недрах страшного разлома. Буерак всего-то три сажени шириной уходил в такую глубину, словно пробивший его ручей хотел спрятаться под землю – как можно дальше от света и ближе к чертям. Потому и звали его Черторый. Правый, спольный берег оврага уже чернел пятнами грязных проталин; местами за край обрыва цеплялись остатки чахлых берёз и крутой склон под ними бугрился узлами мёртвых корней; но рядом покатая осыпь желтела ковром из сухой прошлогодней травы. А с другой, городской стороны заснеженный склон продолжался отвесной стеной рукотворного вала, что тянулся вдоль Черторыя от самых истоков во чреве Козьего болота до устья на Москве-реке. На широком плоском гребне из остатков зимнего покрова торчали куски обугленных брёвен, комья спекшейся земли и валуны, чёрные от сажи. Кое-где в бесформенных грудах золы узнавались скелеты сгоревших тарасов – остатки деревянных стен, что сгинули в страшном пожаре, когда полчища Давлет-Гирея штурмовали город. С тех пор прошло тринадцать лет, но руины на окраине столицы всё ещё напоминали уцелевшим москвичам о тех страшных временах.

Ещё в Вязёмах от Куприяна и разных гостей ямского подворья Иван часто слышал про Смоленские ворота Москвы и представлял их чем-то вроде проезжей башни звенигородского детинца, только шире раза в три и высотой до неба. Потому, стоя на берегу Черторыя, он долго не верил себе, глядя на узкий тоннель, пробитый в толще земляного вала и сверху увенчанный срубом, где в лицевой бревенчатой стене чернели прорези бойниц.

Через овраг вёл мосток – широкий, без ограды по бокам и со щелями в ладонь между досок настила. В длинном коридоре ворот было тёмно, сыро, воняло плесенью и гнилью, а мостовая из дубовых брёвен оседала на каждом шагу и хлюпала под ногами водой. В земляных откосах по бокам зияли ниши, где помещались лавки, столы и костровые чаши, а в их глубине на разном уровне чернели круглые норы, куда человек мог втиснуться, только на четвереньках. К середине жерло прохода сужалось настолько, что просто раскинув руки, Иван кончиками пальцев достал бы разом обе стены, но потом захаб вдруг резко раздался вширь, и уже просторной земляной трубой вывел к Московскому посаду, что стоял на месте древнего вага́нца.

Когда-то давно на пустыре под кремлёвской стеной с иноземных гостей и русских купцов из западных княжеств брали ваганную подать: привезённый товар отправляли с хозяйских телег на большие весы – ваги; по числу пудов считали налог; а после уже грузили на повозки москвичей и увозили в город. С той поры случилось много перемен. Древний ваганец давно снесли. Сначала вместо него был зверинец, где Иван великий напоказ держал невиданных существ из разных концов света. Потом его внук устроил там опричный двор, но спустя десять лет его постройки тоже разобрали и увезли на берег Пресни. А Чертолье отдали ремесленным людям, так что бывший пустырь теперь напоминал кишащий муравейник.

На неполной версте теснились сотни дворов ремесленных слободок. Слева дымили кирпичные трубы плавилен, дышали жаром огромные кузни из покрытого копотью камня. Справа среди штабелей нетесаных лесин, огромных горных хребтов из опилок и стружки таились срубы повозных мастерских. К ним примыкали ряды шорницких коморок и бараки седельных цехов, жались катальни, валяльни, гвоздарни и землянки одиночных кустарей. Они тянулись вдоль Сивцего вражка вплоть до храма Николая Чудотворца, откуда Арбат – мощёная дорога в пять саженей шириной – вела прямо к Кутафьей башне. Её огромный белокаменный цилиндр как на острове стоял среди Неглинки. Когда-то его построили на самом берегу, но потом от реки прорыли широкий канал в обход башни, и теперь её со всех сторон окружала вода. Въездные ворота располагались не прямо, а в боковой стене, так что Ивану пришлось сначала обогнуть башню вдоль рва, миновать дощатый мост с подъёмными цепями и уже в каменном мешке ещё раз повернуть налево, чтобы двадцать шагов пройти под низким сводом, где зияли щели бойниц и стоки для расплавленной смолы.

Из Кутафьей башни Иван попал на Троицкий мост, что узкой каменной дорогой вёл через Неглинку и на другом её берегу упирался в небольшую стрельню. Кирпичный четверик с зубцами на верхнем краю стены примыкал к Знаменской[12]башне, чей деревянный шатёр над четвёртым ярусом бойниц от земли поднимался на двадцать саженей. Обе постройки внутри насквозь прошил тоннель с тремя герсами[13]на сорока шагах длины. Пройдя по нему, Иван, наконец, оказался в Кремле, на перекрёстке Житницкой улицы, что прямой стрелой пролегала вдоль всей западной стены цитадели, и Троицкой – начинаясь у подворья Сергиевской лавры, она широкой плавно изогнутой лентой тянулась вплоть до Чудова монастыря.

Путь Ивана лежал на Соборную площадь и, опасаясь заплутать в каменных дебрях Кремля, он спросил дорогу у стрельцов, что несли караул на внутренних воротах Знаменской башни.

— Дык обычно просто всё было. Вот прям по Троицкой пошёл бы, а там направо и почти на месте. Но нынче, видишь, не пройти. – Сообщил один из стражей, тыча пальцем в сторону рогаток, в два ряда закрывших выход с перекрёстка. За первой полосой плотным строем стояли кметы с пиками и при саблях, а у второй редкой цепью рассыпался десяток бойцов с ручницами на плечах. – Там, вишь ли, дале Бельского двор и напротив Годунова. А у них нынче разлад с князьями вышел. Да таков, что никому не ведомо, чем кончиться может. Вот и стерегутся. Понатыкали рогаток, не пущают никого. Так что в обход придётся.

Выслушав советы караульных, Иван прошёл до середины Житницкой, оттуда в обход подворья Сергиевской лавры добрался до ограды царского дворца, от её угла свернул в скопище казённых складов, и сквозь их тесноту, дважды потерявшись в паутине малых безымянных переулков, вышел, наконец, к Патриаршему двору у церкви Соловецких чудотворцев. И хотя, блуждая в незнакомых лабиринтах, Иван всё время торопил себя недобрым словом, попав на Соборную площадь, он тут же забыл, ради чего сюда стремился. Глядя на дворец Великого князя с Грановитой палатой и громадой жилых теремов в три этажа под разноцветной крышей, он с ужасом думал, какую же прорву дров за день сжирает эта махина – наверняка, побольше, чем в целом сжигают вязёмские печи за пять месяцев мороза. Потом, разинув рот, смотрел на Благовещенский собор с приделами церквей, что меж собой соединялись крытым переходом – он всё никак не мог поверить, что человек способен построить такое из камня. Затаив дыхание, любовался отражением неба в горящем золоте успенских куполов. Шёпотом повторяя: «Ох, ты ж, глянь», следил за тем, как невесомый облачный пух цепляется за шпиль Ивановской колокольни, едва различимый в тридцати саженях над землёй.

И лишь когда главный благовест Руси басовитым гулом возвестил Москве о наступлении полудня, Иван вспомнил, что его привело сюда не просто любопытство.

От Золотого крыльца мимо церкви Святой Богородицы он вышел на Ивановскую площадь как раз там, где начинались дьяковы палаты: десяток каменных зданий, срастаясь торцами, теснились на общем подклете, что целых сто саженей тянулся вдоль южной крепостной стены. Сами постройки казённый зодчий ставил по единому порядку, так что коробки из серых глыб во всём безлико походили друг на друга: формой кровли, количеством окон и даже их расположением. Но потом каждый приказ сам возводил для себя обособленный вход и старался хоть бы в этом превзойти соседей, а потому ни одно крыльцо не повторялось даже в пустяках. К посольскому вела дюжина флорентийских арок, украшенных резьбой и лепниной; входом в поместный служил крытый переход из медной кровли на десятке каменных колонн; печатный начинался башней с пирамидной крышей, на которой по ветру вращался флюгер в виде круга со львом и единорогом внутри; перед пушкарским домом стелилось гульбище, где могла бы проехать телега; а чтобы попасть в стрелецкий, приходилось сперва подняться по сотне мелких ступеней, и потом уже сойти вниз по крутой лестнице в два пролёта.

Дойдя до середины приказных палат, Иван свернул налево и обогнул Великого Ивана, на задах которого стояла большая изба на высокой каменной подошве, что сейчас едва виднелась из подтаявших сугробов. С верхней части тёсаной крыши снег уже сошёл и по охлупню с весёлым щебетанием прыгали синицы, но за карниз ещё цеплялся нарост из сосулек разного размера. Сталактиты замёрзшей весны сплошным сверкавшим полотном закрывали стену с полудюжиной мелких окошек, затянутых промасленным холстом.

В Ивановской палатке – народ прозвал её так за соседство с колокольней Великого Ивана – обитал десяток бывших подьячих, что потеряли службу в наказание за жадность. На Руси низким чинам испокон века дозволяли баловаться мелкой мздой. Знали ведь, что за скудный оклад честно служить никто не будет. Потому начальство приказов обычно смотрело сквозь пальцы на шалости подчинённых. Но порой случалось так, что дворянчик из худородной семьи утрачивал совесть с концами и большую часть посулов начинал сгребать себе в мошну, а дьякам из древних княжеских родов отдавал только жалкие крохи. Такого, конечно, никто не терпел, и наглеца-лихоимца гнали взашей, внося его имя в запретную книгу. Кто попадал туда, тот больше не мог занять казённую должность, но служба их на этом не кончалась. Ибо грамотных людей пока на Руси встречалось немного – один из пяти тысяч с горем пополам умел писать. Между тем с недавних пор по любой нужде в государевы заведения проситель мог явиться только с готовой бумагой – иначе, даже слушать не станут, с порога погонят прочь. А в приказах повелось такое буквоедство, столько придумали хитростей и крючков, что даже учёный книжник не мог правильно составить челобитье, изложить суть жалобы или подать запрос на тяжбу – в сей бумажной волоките любой самый начитанный умник тонул с головой. И потому всю чернильную рутину решили свалить на бывших подьячих – с паршивой овцы хоть шерсти клок и то дело. Для них срубили избу возле Ивановской колокольни и там опальные служаки за малую плату писали для простых людей бумаги.

Перед палаткой, на пятаке оттаявшей земли, где остатки снега мешались с грязью в чёрно-белую кашу, топтались, зябко ёжась, мужики: средь овчинных полушубков зажиточных горожан мелькали парочка крестьянских зипунов и армяки ремесленного люда. На просторном крыльце с двускатным навесом тоже собрались хлопотуны́, но здесь они уже стояли строго друг за другом, в очередь, хвост которой спускался по ступеням.

Иван попытался сосчитать просителей по головам, но после трёх десятков сбился. Глядя со стороны, в уме прикинул, сколько придётся ждать свой час последнему в этой веренице – даже если каждый впередистоящий не задержится внутри палатки, а просто зайдёт, скажет пару слов и тут же выйдет, в общей сложности на это ушло б не меньше суток. А уж если здешние писцы тяжелы на руку так же, как единственный вязёмский писарёнок, то ожидание могло бы растянуться на неделю.