Право на странность

Цвет как партия

В мае 1908 года Эммелин Петик-Лоуренс, одна из руководительниц британского Женского социально-политического союза, выбрала для движения суфражисток три цвета. Фиолетовый, по её объяснению, означал достоинство, белый — чистоту, зелёный — надежду[18]. Через месяц, 21 июня, в Гайд-парке прошла огромная демонстрация, вошедшая в историю как «Женское воскресенье». Участниц просили прийти в белом, с фиолетовыми и зелёными лентами и шарфами. Дочь основательницы движения Сильвия Панкхёрст спешно рисовала знамёна, значки и эмблемы. Тысячи женщин, сходившихся в парк из разных концов Лондона, впервые выглядели как одно целое.

Петик-Лоуренс понимала, что делает. Она призывала каждую сторонницу носить цвета движения и предсказывала, что тогда они станут господствующей модой. Так и случилось, причём очень быстро. Открывшийся в том же 1908 году универмаг «Селфриджес» продавал платья, броши, ленты и шляпы в суфражистских цветах. Другие магазины предлагали туфли и даже нижнее бельё в фиолетово-бело-зелёной гамме. Цвета стали чем-то вроде партийного билета, который можно было приколоть к блузке или носить под платьем.

Суфражистки научились пользоваться формой и тактически. Женщины в элегантных белых платьях спокойно проходили на политические собрания, куда их не ждали, а затем доставали фиолетово-зелёные ленты и перебивали ораторов. Белое платье было маскировкой, лента — знаменем. Тот же переход от скрытого к явному мы ещё увидим у японских христиан и у купцов Эдо.

И здесь есть деталь, важная для всей книги. Коммерческое присвоение не обязательно убивает протест. Магазины, продававшие суфражистские броши, помогали движению собирать деньги и распространяли его символ туда, куда не дошёл бы ни один митинг. Рынок может быть не только могильщиком бунта, но и его рупором. Всё зависит от того, успел ли сам бунт сказать то, что хотел.

Зонт и шапка

Сто с лишним лет спустя бытовые вещи снова стали политическим языком, и на этот раз язык распространялся с невиданной скоростью.

В Гонконге 28 сентября 2014 года полиция применила против участников мирной сидячей акции слезоточивый газ и перцовый спрей. Демонстранты подняли над головами обыкновенные зонты — единственное, что было у них под рукой. Фотографии разлетелись по миру за несколько часов, и протест получил имя «революции зонтиков»[19]. Жёлтый зонт стал символом движения: его раскрывали на улицах, на выпускных церемониях в университетах, на стадионах. Через несколько дней после применения газа участники одной из групп нарисовали на зонте иероглиф, означающий «поддерживать» и «держаться». Этот зонт сегодня хранится в лондонском Музее Виктории и Альберта.

В ноябре 2016 года, после президентских выборов в США, две жительницы Лос-Анджелеса — сценаристка Криста Сух и архитектор Джейна Цвейман — придумали для предстоящего Марша женщин в Вашингтоне розовую вязаную шапку с двумя ушками. Хозяйка местного магазина пряжи Кэт Койл составила простую схему вязания, и её выложили в интернет, чтобы каждый мог связать шапку сам. 21 января 2017 года розовые шапки надели многие из полумиллиона участников марша в Вашингтоне и участники маршей по всему миру. Улицы стали, как и задумывали авторы, «розовым морем».

А 13 февраля, меньше чем через месяц, одна из этих шапок, связанная самой Цвейман, поступила в коллекцию того же Музея Виктории и Альберта[20]. Музей приобрёл её по программе «быстрого реагирования», созданной специально для того, чтобы собирать предметы, ставшие символами текущих событий.

Сравним эту скорость с историями, ещё ожидающими нас впереди. Платью Рэй Кавакубо, высмеянному в Париже в 1981 году, понадобилось тридцать шесть лет, чтобы попасть в главный музей Америки. Розовой шапке хватило трёх недель. Музейная канонизация, веками венчавшая долгий путь, теперь может наступить почти одновременно с протестом.

Обратим внимание и на то, что объединяет зонт, шапку и суфражистскую ленту. Все три вещи дёшевы, доступны и знакомы каждому. Их не нужно заказывать у портного. Зонт уже есть в прихожей, шапку можно связать за вечер, ленту — купить в любой галантерее. В терминах Матрицы цена входа по оси «Оценка энергии» минимальна, а видимость максимальна. Чем дешевле знак, тем быстрее его подхватывает масса. Именно поэтому самые массовые протестные формы почти всегда рождаются из самых простых вещей.

Каждой из форм, разобранных в этой главе, соответствуют свои оси Матрицы. Костюм и тело чаще всего бросают вызов осям «Нормы» и «Статус». Архитектура спорит с властью прежде всего о статусе: кто вправе возвышаться над площадью. Музыка вторгается в ось «Рутина», перехватывая ритм. Литература и живопись создают круг посвящённых читателей и зрителей и тем самым работают с осью «Качество референтных групп». А готовность платить за форму свободой и деньгами говорит о двух осях сразу: «Страх и угроза» и «Оценка энергии».

Как именно работать с Матрицей при анализе конкретного эстетического бунта, мы разберём в следующей главе.

Глава 3. Матрица семи осей в анализе эстетических революций

Кто хочет быть человеком, должен быть нонконформистом.

— Ральф Уолдо Эмерсон, «Доверие к себе» (1841)

Из кабинета в историю

В 1942 году американский социальный психолог Герберт Хаймен изучал, как люди оценивают собственное положение в обществе[1]. Хаймен заметил странную вещь. Человек судит о себе не по абсолютным меркам, а сравнивая себя с определённым кругом людей. Один и тот же доход кажется богатством на фоне соседей по улице и бедностью на фоне однокурсников, ставших банкирами. Этот круг Хаймен назвал референтной группой. В 1950 году Роберт Мертон и Элис Китт развили понятие дальше[2]. Референтной может быть и группа, к которой человек не принадлежит, но на которую равняется. Новобранец, перенимающий повадки старослужащих, живёт по нормам группы, в которую ещё не принят.

Для психотерапевта эта мысль оказывается ключом. Многие страдания пациента рождаются не внутри него, а на стыке между ним и теми, чьим мнением он себя измеряет. В психиатрическом центре «Шаар Менаше» мы с доктором Игорем Сальгаником разработали терапию, построенную на анализе референтных групп[3]. Из этой работы выросла и Матрица семи осей: инструмент, описывающий, где человек особенно чувствителен и какие силы управляют его поведением.

Клиническая Матрица создавалась для одного человека. Но очень скоро выяснилось, что она годится и для групп, и для целых обществ. У культуры, как у пациента, есть свои болевые точки. Одна болезненно реагирует на всё, что задевает иерархию. Другая — на любое нарушение ритуала. Третья живёт в хроническом страхе перед внешней угрозой и потому не терпит внутренних отклонений.

Эстетический бунт оказывается удобной лабораторией для такого анализа. Такой бунт видим, датирован, задокументирован в фотографиях, газетах, полицейских протоколах. И почти всегда в нём можно различить две стороны: на что давит система и чем отвечает человек.

Семь осей: что искать

Каждая ось задаёт свой вопрос. Ниже — краткая памятка: как давление системы и ответ бунтаря выглядят на каждой оси, если смотреть на одежду, архитектуру, музыку и поведение.

Ось

Главный вопрос

Как давит система

Как отвечает бунт

1. Статус

Кто наверху и по каким знакам это видно?

Монополия на знаки отличия: мундиры, ордена, дворцы, законы о роскоши

Присвоение или пародия чужих знаков; свои, альтернативные знаки престижа

2. Нормы

Что разрешено и кто это решает?

Дресс-коды, цензура, запреты на цвета, длину волос, музыку

Нарушение табу: пол, тело, приличия, религиозный канон

3. Страх и угроза

Чего боятся и как защищаются?

Патрули, аресты, публичное унижение, образ внешнего врага

Готовность к риску; эстетика опасности или, напротив, демонстративной уязвимости

4. Привязанность

К кому человек прирастает?

Требование верности семье, народу, вождю

Уход в собственное «племя»; выбор своих вместо данных от рождения

5. Рутина

Насколько нужны ритуал и предсказуемость?

Обязательные ритуалы: строй, парад, гимн, единый календарь

Слом бытового сценария; собственные ритуалы и ритмы

6. Оценка энергии

Есть ли ощущение сил жить по-своему?

Навязанная апатия, «всё решено за тебя»

Избыток сил, прорывающийся в форме; «бесполезные» траты на образ

7. Качество референтных групп

Чьим мнением человек себя измеряет и что даёт ему эта группа?

Единственная разрешённая группа; изоляция несогласных

Альтернативная группа: поддерживающая или, наоборот, деструктивная

Две оси требуют уточнения. Шестая ось, «Оценка энергии», описывает не физическую силу, а субъективное ощущение наличия сил. Физически крепкий человек может чувствовать полный упадок, и наоборот. Поэтому демонстративные траты на образ — лишь внешний признак. Важнее внутреннее переживание: «у меня есть силы быть другим».

Седьмая ось оценивает не просто наличие группы, а её качество. Группа бывает эмпатической и поддерживающей или патологической: травящей, подавляющей, иногда психотической. Она может быть реальной или воображаемой, существовать сейчас или остаться в прошлом, как школьный класс, давно распавшийся, но продолжающий звучать в голове. С этой осью связаны и «внутренние диктаторы» — голоса значимых групп, усвоенные человеком и продолжающие командовать им изнутри.

Два профиля

Анализ любого эстетического бунта в этой книге строится одинаково. Мы составляем два профиля и кладём их рядом.

Первый профиль, профиль давления, описывает систему: государство, церковь, школу, семью. По каждой оси мы спрашиваем, насколько сильно система здесь давит и какими средствами. Источники для этого — законы и указы, газетные кампании, судебные дела, воспоминания, официальное искусство эпохи.

Второй, профиль ответа, описывает бунтаря или субкультуру. По каждой оси мы спрашиваем, где и как проявляется отклонение. Источники здесь другие: фотографии, одежда в музейных собраниях, пластинки, дневники, мемуары, интервью, а иногда и те же полицейские протоколы, увиденные с другой стороны.

Оценки по осям в этой книге качественные: давление или ответ бывает слабым, умеренным или сильным. Мы сознательно не превращаем их в баллы. Матрица — не градусник, а оптика. Её задача не измерить культуру с точностью до десятой доли, а показать, где проходит линия напряжения.

Самое интересное начинается при сравнении двух профилей. Почти никогда ответ не совпадает с давлением ось в ось. Система давит по нормам, а бунтарь отвечает по энергии. Система отнимает статус, а бунтарь создаёт собственную иерархию. Именно в этих смещениях и видна психологическая логика бунта. Человек отвечает не там, где его бьют, а там, где у него остался ресурс.

Посмотрим, как это работает, на двух примерах, разделённых семьюдесятью годами.

Пример первый: стиляги

Фельетон Дмитрия Беляева «Стиляга» появился в «Крокодиле» 10 марта 1949 года[4]. Начинается он с прогулки по ржаному полю. Рассказчик замечает колос, гордо возвышающийся над остальными, и восхищается им. Спутник-агроном срывает колос и объясняет, что он пуст: красив, высок, а зерна не даёт, только тянет соки из почвы. Дальше следует портрет молодого человека на студенческом вечере: оранжевая спина пиджака, зелёные рукава, широченные брюки канареечного цвета, ботинки из чёрного лака и красной замши.

Этот колос — готовый профиль давления. Посмотрим на него по осям.

Профиль давления. По оси «Нормы» давление сильное: стиляга выставлен в журнале как «устаревший тип», его прорабатывают на собраниях, исключают из комсомола и институтов. По оси «Статус» — тоже сильное: единственный законный путь наверх лежит через труд и общественную работу, а самовольный яркий облик объявлен паразитизмом, тем самым пустым колосом. По оси «Страх и угроза» давление со временем нарастает: от насмешки к патрулям с ножницами. По оси «Рутина» система предлагает только свои ритуалы: демонстрации, собрания, субботники. По оси «Качество референтных групп» разрешена одна группа — коллектив, комсомольская ячейка.

Профиль ответа. Стиляги почти не спорят на оси «Нормы» словами: они не пишут манифестов. Зато они вкладывают огромную энергию в форму. Одежду шили и перешивали сами, добывали через фарцовщиков, переделывали из того, что было под рукой. Музыку записывали на выброшенной больницами рентгеновской плёнке. Пластинку вырезали ножницами в круг и прожигали в центре отверстие папиросой. Эту «музыку на рёбрах» продавали из-под полы, пока в 1958 году её изготовление не запретили, а в 1959-м не разгромили крупнейшую подпольную сеть[5]. С января 1955 года по вечерам ловили сквозь глушилки «Час джаза» Уиллиса Коновера на «Голосе Америки»[6].

По оси «Оценка энергии» ответ максимальный. Вся эта изобретательность, бессмысленная с утилитарной точки зрения, говорит о переживании избытка сил на фоне серой нормы. По оси «Статус» стиляги создают собственную иерархию. Выше всех стоит тот, у кого вещь настоящая, американская, а не самодельная; самые строгие называли себя «штатниками». По оси «Качество референтных групп» возникает своё «племя»: компания на «Броде», свой сленг, свои места и танцы. По оси «Страх и угроза» — готовность к риску: исключение, ножницы, позор на собрании становятся платой за принадлежность.

Сравнение двух профилей показывает то самое смещение. Система давила на нормы и статус. Стиляги ответили энергией, собственной группой и собственной лестницей престижа. А через несколько лет многое из того, за что стиляг высмеивали и стригли, стало вполне допустимой частью советской городской жизни: и узкие брюки, и яркие галстуки, и джаз.

Пример второй: женщины Тегерана

Семьдесят лет спустя та же оптика работает в совсем другом мире. Обязательный платок в Иране ввели для женщин и девочек старше девяти лет в 1981 году. После гибели Махсы Амини в сентябре 2022 года и протестов под лозунгом «Женщина, жизнь, свобода» всё больше иранок стали выходить на улицу с непокрытой головой. Власть ответила возвращением патрулей нравов в 2023 году, камерами, штрафами, закрытием кафе и магазинов, обслуживавших женщин без платка. Парламент и Совет стражей конституции одобрили закон «О хиджабе и целомудрии» с суровыми экономическими санкциями. Но 14 декабря 2024 года, после публичной критики, в том числе со стороны президента Масуда Пезешкиана, Высший совет национальной безопасности приостановил его вступление в силу[7].

Профиль давления. По оси «Нормы» — предельное: правило о платке закреплено законом и объявлено религиозной обязанностью. По оси «Страх и угроза» — тоже предельное: смерть под стражей, аресты, наблюдение. Новый закон добавил давление по оси «Статус», прежде всего экономическому: женщине грозили крупные штрафы и ограничения в работе и деловой жизни. По оси «Качество референтных групп» система опирается на свои группы: басиджей, университетскую охрану, «добровольных» блюстителей нравов на улице.

Профиль ответа. Главный ответ лежит на оси «Страх и угроза». Женщина, снимающая платок, знает о риске и идёт на него. Это та самая дорогая и потому честная форма сигнала, о которой говорилось во второй главе. По оси «Качество референтных групп» у этого поступка есть мощная опора: незнакомые женщины на улице видят друг друга, и каждая непокрытая голова делает следующую легче. Опросы фиксируют эту перемену. По данным, собранным исследователями Брандейского университета, до 2000 года обязательный хиджаб поддерживали не меньше половины опрошенных иранцев, в 2016 году — 23 процента, а в 2024 году — лишь 16 процентов[8]. Московичи узнал бы здесь свой эффект последовательного меньшинства, постепенно ставшего большинством.

Есть в этой истории эпизод, который психиатр не может обойти. 2 ноября 2024 года студентка Исламского университета Азад в Тегеране Аху Дарьяи после стычки с охраной из-за платка разделась до белья и прошла так по территории кампуса. Её задержали. Представитель университета сразу заявил, что у неё обнаружили «сильное психическое напряжение» и «психическое расстройство». Студентку поместили в психиатрическое отделение и через две с половиной недели отпустили к семье, объявив, что дела против неё нет[9].

Судить о психическом состоянии человека по видеозаписи и сообщениям прессы невозможно, и я не стану этого делать. Но сам ход власти хорошо известен истории психиатрии. Объявить протест болезнью — значит лишить его смысла. Больного не нужно опровергать, его нужно лечить. Советская карательная психиатрия десятилетиями применяла этот приём к диссидентам. На языке Матрицы это попытка перевести конфликт с оси «Нормы», где у власти нет аргументов, на территорию медицины, где спорить уже не с кем.

Гипотеза компенсации

Оба примера подсказывают закономерность, которую мы будем проверять на протяжении всей книги. Чем сильнее система давит по осям «Нормы» и «Статус», тем сильнее компенсаторный ответ по осям «Страх и угроза» и «Оценка энергии». Иначе говоря, жёсткий запрет не гасит отклонение, а делает его рискованнее, дороже и ярче.

У этой гипотезы есть опора в психологии. В 1966 году американский психолог Джек Брем сформулировал теорию психологического реактивного сопротивления[10]. Когда у человека отнимают свободу выбора или угрожают ею, у него возникает мотивация эту свободу вернуть. Запрещённый вариант становится привлекательнее, чем был до запрета. Одна из самых наглядных проверок пришла из жизни. В начале семидесятых власти округа Дейд во Флориде, куда входит Майами, запретили стиральные порошки с фосфатами ради защиты водоёмов. Майкл Мазис сравнил отношение к таким порошкам у жителей Майами и у жителей Тампы, где запрета не было. Жители Майами стали оценивать запрещённые порошки как более эффективные[11]. Порошки не изменились. Изменилось то, что их запретили.

Вторую опору дают межкультурные исследования. В 2011 году Мишель Гелфанд с большой международной группой сравнила 33 страны по тому, насколько строги в них социальные нормы и насколько мало терпимости к отклонениям[12]. Исследователи назвали это различием между «тугими» и «свободными» культурами. «Тугие» культуры чаще оказывались там, где в истории было больше угроз: высокая плотность населения, нехватка ресурсов, природные бедствия, войны, эпидемии. На языке Матрицы это связь между осью «Страх и угроза» и осью «Нормы» на уровне целого общества. Страх стягивает нормы.

Но у гипотезы компенсации есть важная оговорка. Зависимость не линейна. При умеренном давлении бунт становится ярче. При тотальном терроре открытый ответ может исчезнуть совсем: цена сигнала становится слишком высокой. Тогда отклонение уходит под землю, в тот «скрытый сценарий», о котором писал Скотт. Яркий галстук сменяется символом на изнанке одежды, джаз — шёпотом, плакат — чистым листом. Этим подземным формам посвящена глава десятая.

Профиль третий: модники и рокеры, 1964 год

До сих пор мы прикладывали Матрицу к обществам, где отклонение преследовало государство. Но давление может исходить и от газет, и от общественного мнения, и от взрослых, уверенных, что молодёжь катится в пропасть. Хорошо видно это на истории, случившейся в демократической Британии.

К началу 1960-х годов британская молодёжь разделилась на два враждебных племени. «Моды», от слова «модерн», носили узкие итальянские костюмы, остроносые туфли, парки армейского образца поверх костюмов, ездили на мотороллерах «Веспа» и «Ламбретта», увешанных зеркалами. «Рокеры» ходили в чёрной коже, джинсах и сапогах, гоняли на тяжёлых мотоциклах и слушали рок-н-ролл пятидесятых. Одни ценили лоск, другие — грубость. Одежда сразу сообщала, к какому лагерю ты принадлежишь.

На Пасху 1964 года в приморском городке Клактон-он-Си, а затем на Троицу, 18 и 19 мая, в Брайтоне, Маргите и Гастингсе произошли стычки между модами и рокерами. Кто-то бил стёкла, кто-то дрался на пляже, полиция арестовала десятки человек. Газеты вышли с заголовками о «битве на пляжах» и «дне террора». Один судья в Маргите назвал задержанных «опилочными цезарями», которые храбры только в стае, как крысы. Подростки в парках стали символом национальной угрозы.

Молодой социолог Стэнли Коэн сравнил газетные отчёты с тем, что происходило на самом деле, с протоколами судов и с рассказами самих участников. В 1972 году он опубликовал книгу «Народные дьяволы и моральная паника»[13]. Коэн показал, что реальные беспорядки были довольно скромными, а пресса раздула их до масштабов бедствия. Более того, газетная шумиха сама усилила вражду: моды и рокеры, прочитав о себе как о смертельных врагах, стали вести себя именно так. Коэн назвал этот механизм «моральной паникой», а его героев — «народными дьяволами». Обществу нужен образ врага, и одежда даёт этот образ быстрее всего.

Профиль давления. Главная ось здесь — «Нормы», но давит на неё не государство, а пресса и общественное мнение. По оси «Страх и угроза» давление создаётся словами: «нашествие», «бедствие», «вредители». По оси «Статус» взрослое общество отказывает молодёжи из рабочих кварталов в праве на собственный облик и собственный досуг. Полиция и суды лишь достраивают то, что уже нарисовали газеты.

Профиль ответа. Обе группы отвечают по седьмой оси: создают сплочённые племена с собственной униформой, музыкой и транспортом. По оси «Оценка энергии» моды особенно расточительны: дорогие костюмы шили на заработки рассыльных и конторщиков, каждое зеркало на мотороллере стоило денег. Это та же логика дорогого сигнала, что и у стиляг.

Из этого профиля следует важный вывод. Моральная паника — демократический двойник патруля с ножницами. Свободное общество не отправляет подростков в лагеря, но может с той же лёгкостью сделать из них «народных дьяволов». И в обоих случаях мишенью становится прежде всего одежда, потому что она видна издалека.

Профиль четвёртый: девушки с улицы Энгелаб

27 декабря 2017 года на тегеранской улице Энгелаб, что значит «Революция», молодая женщина Вида Мовахед поднялась на электрический распределительный шкаф у тротуара. Она сняла белый платок, привязала его к палке и молча подняла над головой[14]. Её арестовали почти сразу. Но фотография разошлась по сети, и в следующие недели другие женщины в Тегеране и других городах стали повторять тот же жест: поднимались на возвышение, снимали платок, держали его на палке. Их прозвали «девушками с улицы Энгелаб». К февралю 2018 года власти сообщили о задержании 29 женщин. Одна из них, Шапарак Шаджаризаде, позже рассказала, что её приговорили к двум годам заключения и ещё восемнадцати годам условно, и уехала из страны.

В этой истории есть деталь, которую хочется поставить рядом с ножницами из введения. По сообщениям иранской прессы, власти соорудили над распределительными шкафами на улице Энгелаб наклонные навесы, чтобы на них больше нельзя было встать[15]. Государство, не сумевшее остановить жест, попыталось убрать постамент.

Профиль давления. Он совпадает с тем, что мы описали для Ирана выше: предельные «Нормы», предельные «Страх и угроза». Но здесь виден ещё один приём — борьба с пространством. Власть перестраивает улицу так, чтобы на ней негде было выделиться.

Профиль ответа. Главная ось — «Страх и угроза»: женщина сознательно идёт на арест. Но самое интересное происходит по оси «Качество референтных групп». Вида Мовахед действовала одна. Однако её одиночный жест мгновенно создал группу: десятки незнакомых женщин в разных городах стали её союзницами. Это тот самый эффект союзника из опыта Аша, только в масштабе страны. Одна поднятая палка с платком показала остальным, что они не одни.

А ещё этот профиль показывает, как меняется роль формы. Предписанный государством платок женщина не выбрасывает, а поднимает над собой, как флаг. Тот же самый кусок ткани превращается из знака подчинения в знак протеста — одним движением руки.

Границы метода

Любая оптика что-то увеличивает, а что-то оставляет за краем. У Матрицы тоже есть пределы, и честнее назвать их сразу.

Первый предел — уровень анализа. Клиническая Матрица создана для одного человека, которого врач видит, слышит, может расспросить. Субкультуру или общество расспросить нельзя. Мы видим их через документы, а документы пишут люди со своими интересами: фельетонисты «Крокодила», полицейские, мемуаристы, тоскующие по молодости. Поэтому каждый профиль в этой книге опирается на несколько независимых источников, и там, где они расходятся, это будет сказано.

Второй предел — соблазн диагноза. Языком психиатрии легко злоупотребить. Назвать культуру «тревожной», а режим «параноидным» — значит сказать красиво, но неточно. Матрица описывает чувствительность, а не болезнь. Пример Аху Дарьяи показывает, как опасно путать одно с другим.