Не похож на убийцу

4. Анатомия харизмы: феномен Теда Банди

В 1971 году в Сиэтле работала ночная телефонная линия кризисной помощи. За соседними столами дежурили двое добровольцев: бывшая сотрудница полиции, начинающая писательница Энн Рул, и обаятельный студент-психолог Тед. Ночами они разговаривали с людьми на грани самоубийства. Рул вспоминала, что Тед был терпелив, тактичен и добр и что она беспокоилась за него, когда он возвращался домой после ночной смены. Через несколько лет она будет писать книгу об убийствах молодых женщин на Северо-Западе США — и постепенно поймёт, что пишет о своём друге. Книга выйдет в 1980 году под названием «Незнакомец рядом со мной» [75].

Теодор Роберт Банди (1946–1989) признался в тридцати убийствах молодых женщин и девушек в семи штатах за 1974–1978 годы. Истинное число жертв, вероятно, выше. Для американской судебной психиатрии 1970-х он стал главным вызовом. Банди никак не походил на отверженного обществом изгоя:

Социальный капитал. Привлекательная внешность, хорошая речь, диплом бакалавра психологии Вашингтонского университета, учёба на юридическом факультете.

Общественная интеграция. Дежурства на кризисной линии, работа в предвыборном штабе губернатора штата Вашингтон, должность помощника председателя Республиканской партии штата, широкий круг знакомых.

Когнитивная сохранность. Банди сам участвовал в своей защите, разбирался в процессуальных тонкостях и дважды бежал из-под стражи в Колорадо. В июне 1977 года он выпрыгнул из окна судебной библиотеки в Аспене, а в декабре того же года выбрался через потолок камеры в тюрьме Гленвуд-Спрингс.

Семейная тайна

Биография Банди содержит набор деталей, готовых для психодинамического рассказа. Он родился в ноябре 1946 года в Вермонте, в доме для незамужних матерей. Первые годы жизни он провёл в доме дедушки и бабушки, и семья, скрывая «позор», представляла мать его старшей сестрой. Имя отца осталось неизвестным. Деда родственники вспоминали как человека вспыльчивого и тяжёлого, хотя детали этих рассказов противоречивы. Когда мальчику было четыре года, мать переехала с ним в Такому и вскоре вышла замуж за военного повара Джонни Банди, давшего пасынку свою фамилию.

В студенческие годы тесно сплелись два удара. В 1968 году его бросила первая серьёзная подруга — девушка из состоятельной калифорнийской семьи, считавшая его незрелым и лишённым цели. Примерно в то же время, согласно большинству биографов, Банди окончательно убедился, что «сестра» на самом деле его мать. Дальше следует поразительная страница. За несколько лет Банди сделал себе карьеру, оделся в дорогие костюмы, вновь разыскал бывшую подругу и добился её согласия выйти за него замуж. А в начале 1974 года без объяснений прервал всякую связь. Вскоре началась серия исчезновений студенток в штате Вашингтон.

Удобно прочитать эту историю как притчу о мести брошенного ребёнка, и так её нередко и читают. Популярное утверждение, что все его жертвы были похожи на ту самую девушку, заметно преувеличено. Но важнее другое. Даже если принять эту версию целиком, она не объясняет, почему тысячи других молодых людей с тайной рождения и разбитым сердцем никого не убили. Зато она хорошо показывает другое — невероятную чувствительность Банди к статусу и унижению. В восьмой главе мы увидим, как именно такие оси чувствительности превращают статичный портрет в динамическую картину.

Разговор в третьем лице

В 1980 году, находясь в камере смертников во Флориде, Банди дал многочасовые интервью журналистам Стивену Мишо и Хью Эйнсуёрту [62]. Признаваться он отказывался. Тогда Мишо предложил ему говорить об убийце в третьем лице, как эксперт высказывает догадки о неизвестном. И Банди заговорил. Он подробно рассуждал о «человеке», в котором живёт «сущность», о порнографии, алкоголе и нарастающей потребности в обладании.

Эти записи драгоценны не тем, что Банди в них рассказал, а тем, как он это сделал. Дистанция третьего лица была для него естественной, и это что-то говорит о структуре его личности. Преступления существовали для Банди как бы в соседней комнате его жизни, дверь в которую легко закрывалась. Психиатры называют такую разделённость компартментализацией. Именно она позволяла ему утром вести партийное совещание, а вечером выходить на охоту, не испытывая мучительного раздвоения.

Разбор через клиническую оптику

Если ретроспективно приложить к личности Банди критерии психопатии и концепцию Кернберга, проступает картина злокачественного нарциссизма в сочетании с выраженными психопатическими чертами. Специалисты обычно выделяют три слоя:

Инструментализация отношений. Люди вокруг служили Банди предметами для поддержания образа себя. Подруги, друзья, начальники нужны были как зеркала и декорации.

Маска нормальности. Банди виртуозно изображал «идеального молодого американца». Эта роль была собрана из чужих жестов, одежды и манер — он сам признавался, что учился «быть человеком», наблюдая за другими.

Эскалация сценария. По его собственным рассказам, всё началось с подглядывания и мелких краж в юности. Со временем привычные раздражители перестали приносить разрядку, и сценарий требовал всё более сильных доз. Эта логика привыкания хорошо знакома наркологам.

5. Сценарий «жертва — спаситель»: перевёрнутый контроль

В отличие от многих серийных преступников, нападавших из засады, Банди часто пользовался не темнотой, а социальными нормами. 14 июля 1974 года, в солнечное воскресенье, на переполненном пляже озера Саммамиш молодой человек с рукой на перевязи подходил к девушкам. Он представлялся Тедом и вежливо просил помочь снять парусную лодку с машины. Несколько девушек отказались. Две согласились — и больше их никто не видел живыми.

В ноябре того же года в Юте Банди сыграл другую роль. Он подошёл к восемнадцатилетней Кэрол ДаРонч в торговом центре под видом полицейского и сообщил, что её машину пытались взломать. Девушка села в его автомобиль, чтобы «проехать в участок». Ей удалось вырваться и сбежать, и позже её показания стали основой для первого приговора.

В обоих эпизодах работает один и тот же механизм. Разложим его на три движения:

Использование беспомощности или авторитета. Раненый молодой человек и полицейский — две фигуры, вокруг которых социальная норма отключает настороженность. Одного положено жалеть, другому положено подчиняться.

Эксплуатация просоциальной нормы. Банди бил точно в способность жертвы к сочувствию и вежливости. Культурная норма взаимопомощи заглушала сигналы базовой тревоги. Отказать несчастному казалось грубостью.

Переворот иерархии. В машине девушка мгновенно теряла роль спасительницы и превращалась в бесправный объект. Судя по тому, что Банди рассказывал позже, именно этот момент переворота, а не само насилие, давал ему переживание абсолютного обладания.

Важно заметить, что этот сценарий — не диагноз, а социальная технология. Он строится из культурного материала конкретной эпохи: автостопа, доверия к форме, студенческой открытости начала 1970-х. Психиатрический диагноз объясняет, почему Банди мог действовать без сожаления. Но он не объясняет, почему его метод работал. Работал он благодаря социальной среде.

6. Почему психиатрия его не увидела

Арестованный в Юте в августе 1975 года, Банди прошёл психологическое обследование перед вынесением приговора по делу ДаРонч. Психоза у него не нашли. Отмечались скрытность, необычная зависимость от женщин и страх унижения, но в целом обследуемый производил впечатление сохранного и адекватного молодого человека. В последующие годы эксперты приходили к противоречивым выводам. Одни говорили об антисоциальном и нарциссическом расстройстве личности. Психиатр Дороти Отноу Льюис, беседовавшая с ним накануне казни, допускала биполярное расстройство.

Эта разногласица показательна. Клинический диагноз отвечает на вопрос «что с ним?», но плохо отвечает на вопросы следователя: «где он?», «когда он ударит снова?», «как его отличить от сотен похожих?». К тому же сама маска нормальности прекрасно работала и в кабинете эксперта. Человек, способный обмануть опытную сотрудницу полиции за соседним столом, справлялся и с психологами.

Ирония судьбы: в 1984 году, уже сидя в камере смертников, Банди предложил свои услуги детективу Роберту Кеппелу, расследовавшему серию убийств у реки Грин-Ривер. Он выступил в роли консультанта по психологии серийного убийцы [83]. Человек, которого не сумела разглядеть психиатрия, предлагал себя в эксперты по самому себе.

7. Осло, 2011: две экспертизы одного человека

История Банди показывает, как психиатрия не увидела убийцу. Следующая история показывает нечто более тревожное. Психиатрия рассмотрела одного и того же человека самым внимательным образом — и увидела двух разных людей.

Речь пойдёт не о серийном убийце, а о террористе-одиночке. Массовым убийствам цифровой эпохи посвящена отдельная глава. Здесь это дело интересует нас по другой причине. Нигде в новейшей истории дилемма «безумец или злодей», с которой началась эта глава, не вставала так остро и так публично.

День, который Норвегия называет просто «22 июля»

22 июля 2011 года в правительственном квартале Осло взорвалась бомба, спрятанная в фургоне. Погибли восемь человек. Несколько часов спустя человек в полицейской форме переправился на остров Утёйа, где шёл летний лагерь молодёжной организации Рабочей партии. Там он убил шестьдесят девять человек, большинство из них — подростки. Когда на остров прибыл спецназ, он сдался без сопротивления. В тот день погибли семьдесят семь человек. Для страны с пятью миллионами жителей это была крупнейшая трагедия со времён Второй мировой войны.

Подробности самого нападения я сознательно опускаю. Опускаю и содержание текста в полторы тысячи страниц, который убийца разослал по электронной почте за несколько часов до взрыва. Причина та же, что и в десятой главе: этот текст писался как реклама и до сих пор вербует подражателей. Нас интересует другой вопрос. Что за человек на это решился — и почему опытнейшие судебные психиатры не смогли договориться о том, болен ли он?

Обычный молодой человек из Западного Осло

Андерс Беринг Брейвик родился в 1979 году в Осло. Его биографию подробнее всего реконструировала норвежская журналистка Осне Сейерстад в книге «Один из нас» [92]. Уже название её книги — точная формула слепой зоны. Убийца не пришёл извне. Он вырос в благополучном районе столицы одной из самых богатых и спокойных стран мира.

Родители разошлись, когда мальчику был год. Отец, дипломат, жил отдельно и постепенно исчез из жизни сына. Когда подростку было около пятнадцати, связь оборвалась окончательно. Одна деталь детства стала известна широкой публике лишь после трагедии. В начале 1980-х годов семью обследовали специалисты детского психиатрического центра. По данным, опубликованным впоследствии, они тревожились об эмоциональном состоянии четырёхлетнего ребёнка и об атмосфере в доме и даже рекомендовали временно передать мальчика в другую семью [92]. Рекомендацию так и не выполнили. Осторожно с выводами: тысячи детей проходят через похожие обследования и вырастают обычными людьми. Но сам факт напоминает о том, что и в самой благополучной стране детская депривация не видна со стороны.

В подростковом возрасте он увлёкся граффити и пытался стать своим в уличной компании. По воспоминаниям сверстников, его терпели, но не принимали всерьёз. Потом были незаконченная школа, небольшие коммерческие проекты и недолгое членство в молодёжном крыле правой Партии прогресса. Политической карьеры не сложилось, и он ушёл. К середине 2000-х годов дела пришли в упадок. В 2006 году двадцатисемилетний мужчина вернулся жить к матери. Около года он провёл в комнате, днями и ночами играя в сетевую компьютерную игру. Затем сел за свой текст и начал долгую методичную подготовку.

Посмотрим на эту биографию глазами соседа. Вежливый, хорошо одетый молодой человек живёт с матерью, немного замкнут, много сидит за компьютером. Потом он арендует ферму в деревне и регистрирует сельскохозяйственную фирму. Фермер закупает удобрения — что может быть естественнее? Для постороннего взгляда ни одна из этих деталей не выходила за пределы нормы. Именно так выглядит социальная мимикрия, которую мы уже видели у Банди и увидим у Чикатило. Только здесь она служила не серии преступлений, а подготовке одного дня.

Экспертиза первая: «болен»

Чтобы понять драму дальнейших событий, нужно знать одну особенность норвежского права. В отличие от английских «правил Макнотена», тогдашний норвежский закон не спрашивал, понимал ли человек, что делает. Он спрашивал другое: был ли человек в момент преступления в состоянии психоза. Если был — он не подлежал наказанию, даже если прекрасно всё спланировал и осознавал. Юристы называют такой подход медицинским критерием. Диагноз в нём решает почти всё.

Первую судебно-психиатрическую экспертизу провели психиатры Торгейр Хусбю и Синне Сёрхейм. Они провели с обвиняемым много часов бесед. В ноябре 2011 года их заключение попало в прессу и потрясло страну. Эксперты диагностировали параноидную шизофрению. В рассуждениях обвиняемого о себе как о рыцаре тайного ордена, призванном спасти Европу, они увидели грандиозный бред. Отметили они и странные словесные конструкции, вершительский тон, эмоциональную уплощённость. Вывод по норвежскому праву был однозначен. Человек, убивший семьдесят семь человек, невменяем и подлежит не наказанию, а принудительному лечению.

Реакция общества оказалась бурной. Родные погибших, журналисты, часть профессионального сообщества видели в заключении несправедливость. Многим казалось, что целенаправленный терроризм нельзя приравнять к болезни. В итоге суд назначил повторную экспертизу с другими специалистами.

Экспертиза вторая: «здоров»

Вторую экспертизу провели психиатры Терье Тёрриссен и Агнар Аспас. В апреле 2012 года они пришли к противоположному выводу. Психоза нет ни сейчас, ни в момент преступления. Есть тяжёлое расстройство личности с диссоциальными и нарциссическими чертами. Их вывод подкрепляли наблюдения персонала тюрьмы, где содержался обвиняемый. За месяцы повседневного наблюдения сотрудники не заметили признаков психотического состояния.

Теперь у суда было два заключения с противоположными выводами. Оба составили квалифицированные специалисты. Оба опирались на один и тот же материал. В августе 2012 года суд признал Брейвика вменяемым. Он получил максимальный для Норвегии срок — двадцать один год превентивного заключения. Этот срок можно продлевать снова и снова, пока осуждённый считается опасным.

В этой истории есть горькая ирония. Больше всех боялся оказаться «сумасшедшим» сам подсудимый. Он настаивал на своей вменяемости и отказался обжаловать приговор. Диагноз «шизофрения» обесценил бы его поступок в глазах тех, кому он адресовал своё послание. Для него это был вопрос статуса: больной — никто, политический боец — кто-то. Получилось, что и родные жертв, и убийца хотели одного и того же вердикта, хотя и по противоположным причинам.

Бред или идеология?

Почему две группы опытных психиатров так разошлись? Норвежский психиатр Ингрид Мелле посвятила этому разбор в журнале Всемирной психиатрической ассоциации [91]. Главный камень преткновения — граница между бредом и крайней политической идеологией.

По классическому определению, бред — это ложное убеждение, не поддающееся коррекции. Но в этом определении есть одна важнейшая оговорка. Убеждение не считается бредовым, если его разделяют другие члены культуры или субкультуры. Вера в заговор, которая довела Брейвика до убийства, не была его личным изобретением. Он взял её из сетевых сообществ, где те же идеи обсуждали тысячи людей. Идея не становится правильной оттого, что её разделяет много людей. Но и бредом в клиническом смысле она быть перестаёт.

Иначе говоря, то, что первые эксперты приняли за симптом болезни, при другом взгляде оказывается продуктом среды. Это вопрос не столько психиатрии, сколько социологии и исследований радикализации. В кабинете психиатра одиночка со странными идеями выглядит больным. На фоне его сетевой референтной группы он выглядит радикалом. Один и тот же текст читается по-разному в зависимости от того, какую рамку выбрал читающий.

Дело имело и юридические последствия. Норвежские власти создали комиссию, которая пересмотрела сам принцип невменяемости. Позднее закон изменили. Теперь одного факта психоза недостаточно: суд оценивает, насколько глубоко искажено восприятие реальности. Иными словами, сама правовая система признала: один диагноз не может решать судьбу дела в одиночку.

Не каждый больной опасен, не каждый убийца болен

Спор вокруг Брейвика обнажил старую общественную привычку. Когда происходит что-то чудовищное, нам хочется одного из двух простых ответов. Или «он сумасшедший» — и тогда преступление объяснено болезнью, как когда-то одержимостью. Или «он здоров и просто злой» — и тогда объяснять нечего. Оба ответа успокаивают. И оба неверны.

Начнём с первого. Расхожее представление о том, что психически больные люди опасны, не выдерживает встречи с цифрами. Статистическая связь между шизофренией и насилием действительно существует. Но метаанализ Сина Фазеля и его коллег показал, что значительная часть этой связи объясняется сопутствующей зависимостью от алкоголя и наркотиков [89]. В том же исследовании риск у людей с зависимостью, но без шизофрении, оказался сопоставим с риском у людей с шизофренией и зависимостью.

Ещё важнее другой показатель. Фазель и Мартин Гранн рассчитали по данным населения Швеции, какая доля всех насильственных преступлений приходится на людей с тяжёлыми психическими расстройствами [90]. Получилось около пяти процентов. Примерно одно преступление из двадцати. Если бы все тяжёлые психические расстройства вдруг исчезли, девяносто пять процентов насилия остались бы на месте.

И наконец, практически любой психиатр знает по своим пациентам то, что подтверждают исследования [93]. Люди с тяжёлыми психическими расстройствами гораздо чаще становятся жертвами насилия, чем его источниками. Каждый громкий заголовок «Убийца страдал шизофренией» бьёт по тысячам людей, которые никогда никому не причиняли вреда. Он усиливает стигму, отталкивает от лечения и, парадоксальным образом, делает общество менее безопасным.

Теперь второй ответ. Если убийца не болен, значит ли это, что психиатру нечего сказать? Разумеется, нет. Вторая экспертиза не объявила Брейвика здоровым человеком. Она лишь сказала, что у него нет психоза. Между «болен шизофренией» и «совершенно нормален» лежит огромное пространство. В нём и расстройства личности, и нарциссические раны, и идеологическая одержимость, и социальная изоляция. Именно здесь живёт почти каждый человек, о котором рассказывает эта книга.

Обратный случай: Хьюстон, 2001

Брейвик показал, что убийца может быть психически здоров. Теперь нужен обратный пример. Что происходит, когда болезнь есть и она тяжёлая? Можно ли тогда объяснить преступление одним диагнозом?

20 июня 2001 года в пригороде Хьюстона Андреа Йейтс утопила своих пятерых детей. Потом она сама позвонила в полицию. До болезни она работала медсестрой, в школе была одной из лучших учениц. Соседи знали её как тихую и заботливую мать.

Так выглядел фасад. За ним была долгая история болезни [109]. После рождения четвёртого ребёнка у неё развилась тяжёлая послеродовая депрессия с психотическими симптомами. Были госпитализации и две попытки самоубийства. Психиатр предупредил семью, что новая беременность может вызвать ещё более тяжёлый рецидив. Через год родился пятый ребёнок. Весной 2001 года умер её отец. Состояние резко ухудшилось. За несколько недель до трагедии антипсихотический препарат ей отменили. Муж оставлял её одну с детьми на несколько часов в день.

Есть и ещё один слой. На семью сильно влиял странствующий проповедник со суровыми взглядами о грехе и долге матери. В её бреде религиозные образы занимали центральное место. Она была убеждена, что плохая мать и что дети погибнут для вечности. Убийство в этой логике выглядело «спасением».

Два суда — два ответа

В 2002 году присяжные признали её виновной. Техас применял узкий критерий невменяемости, восходящий к делу Макнатена. Знала ли она, что поступает дурно? Обвинение доказывало, что знала: ведь она сама вызвала полицию. В 2005 году приговор отменили. Один из экспертов обвинения дал ошибочные показания о телесериале, сюжет которого якобы повторила обвиняемая. Такой серии не существовало. В 2006 году на повторном процессе её признали невиновной по причине невменяемости и направили на принудительное лечение.

Одни и те же факты дали два противоположных решения. В Осло спорили две психиатрические комиссии. В Хьюстоне — два состава присяжных. И в обоих случаях спор шёл о одном: умещается ли человек в клиническую или юридическую категорию.

Болезнь — условие, но не вся причина

Здесь психоз сыграл решающую роль, и отрицать это бессмысленно. Но послеродовые психозы переносят тысячи женщин. Подавляющее большинство из них никогда никому не причиняет вреда. Трагедия сложилась на пересечении нескольких уровней.

Уровень

Что произошло

Биологический

Повторные послеродовые эпизоды, семейная история депрессии

Медицинский

Предупреждение врача не услышано, лечение прервано

Семейный

Новая беременность, смерть отца, изоляция с пятью детьми

Культурный

Религиозная среда, давшая бреду готовый язык греха и спасения

Юридический

Узкий критерий невменяемости и ошибка эксперта

Любой из этих уровней в одиночку ничего не объясняет. Брейвик и Йейтс стоят на разных полюсах: у одного болезни нет, у другой она несомненна. И в обоих случаях один диагноз даёт лишь часть ответа. Вторая история даёт и практический урок. Её можно было предотвратить не профайлингом, а непрерывным лечением и вниманием к семье.

Профиль — не диагноз

Отсюда следует мысль, ради которой написана вся эта книга. Профиль убийцы — это не диагноз и не клиническая категория. В международных классификациях болезней нет рубрики «убийца», и это не пробел. Психиатрический диагноз отвечает на вопрос, как устроены мышление, чувства и поведение человека. Профиль отвечает на другой вопрос: как именно у этого человека, в этой среде и в это время сложился путь к насилию.

Диагноз — один из кирпичей профиля, но не единственный. Рядом с ним лежат биология, биография, социальное положение, культурные сценарии, повседневная рутина, сетевое окружение. В деле Брейвика две команды экспертов спорили о диагнозе месяцами. Попробуем вместо этого задать другой вопрос: как выглядят его оси чувствительности? Подробно матрицу мы разберём в восьмой главе. Здесь достаточно предварительного наброска по открытым источникам.

Ось

Что известно из открытых источников

1. Статус

Серия неудач — в уличной компании, в бизнесе, в политике; грандиозный образ себя как компенсация; страх оказаться «сумасшедшим»

2. Нормы

Убийство переименовано в «защиту» и «долг»; полная рационализация

3. Страх и угроза

Картина мира, в которой цивилизация находится под смертельной угрозой

4. Привязанность

Ранний уход отца, отсутствие близких отношений, возвращение в дом матери

5. Рутина

Год жизни в онлайн-игре; затем рутиной стала сама подготовка

6. Оценка энергии

От апатии и затворничества к периоду целеустремлённой и всепоглощающей активности

7. Качество референтных групп

Воображаемое «братство», сетевые эхо-камеры, будущие читатели текста

В этой таблице нет ни одного диагноза. И всё же она объясняет больше, чем оба заключения вместе взятые. Она показывает, как статусные раны и одиночество нашли себе идеологию, а идеология — аудиторию. И почему никто из окружающих ничего не заметил: каждая ось по отдельности выглядела как обычная житейская неустроенность.

Урок Осло можно сформулировать одной фразой. Не каждый больной шизофренией опасен, и не каждый убийца психически болен. Понять насилие можно только на стыке дисциплин, и судебная психиатрия — лишь одна из них.

8. Итоги главы

Клинический подход дал криминологии три важнейших вещи. Во-первых, он перенёс внимание с тела на личность и её историю. Во-вторых, он создал валидные инструменты измерения, прежде всего шкалу Хаэра. В-третьих, он показал, что самые опасные преступники часто выглядят здоровее и привлекательнее своих соседей.