Не похож на убийцу

Психическое состояние

Подвержен периодическим приступам «убийственной и эротической мании»

Образ жизни

Одинок и эксцентричен, без постоянного занятия, но с небольшим доходом или пенсией

Окружение

Возможно, живёт среди респектабельных людей; они кое-что знают о его характере и подозревают, что он не вполне нормален

Перечитайте последнюю строку. Викторианский хирург фактически пишет о том, что сегодня мы назвали бы референтной группой преступника. Рядом с ним есть люди, что-то замечающие, но молчащие из страха, стыда или нежелания связываться с полицией. Бонд даже советовал обратиться к таким людям через объявление о вознаграждении. К этой идее — преступника окружает среда, способная и скрывать, и выдавать, — мы ещё вернёмся при разборе Матрицы семи осей.

В чём Бонд опередил своё время

Отказ от мифа о «хирурге-маньяке». Публика и часть врачей были уверены, что убийца — врач или анатом. Бонд аргументированно отверг эту версию: по его заключению, повреждения не следовали никакой хирургической логике. Убийца действовал быстро и решительно, но без профессионального умения. Стоит оговориться: другие медики, участвовавшие в деле, с Бондом не соглашались, и спор о навыках убийцы не закончен до сих пор [79].

Сексуальный мотив без сексуального контакта. Бонд понял то, что через сто лет станет основой концепции сексуального убийства (sexual homicide) [71]. Насилие может замещать для преступника сам сексуальный акт. Стало быть, искать нужно не грабителя и не мстителя, а человека с глубоко искажённой сексуальностью.

Социальная маскировка. Самое смелое его утверждение шло вразрез с ломброзианской модой. Убийца, по Бонду, не похож на чудовище. Он тих, прилично одет, ничем не выделяется в толпе. Идея «маски нормальности», которую Херви Клекли сформулирует в 1941 году, здесь уже присутствует в зачатке.

В чём Бонд остался сыном своего времени

Рядом с прозрениями в профиле есть и типичные для эпохи формулы. «Убийственная и эротическая мания» и упомянутый Бондом «сатириаз» — скорее моральные оценки в медицинской упаковке, чем диагнозы. Бонд также допускал, что убийца может находиться во власти мстительной или религиозной идеи. Наконец, его профиль не содержал ни одного предложения о том, как искать. Он описывал человека, но не сужал круг подозреваемых. Под описание «тихий аккуратный мужчина средних лет в пальто» в Лондоне 1888 года подходили десятки тысяч человек.

Это тот самый «эффект Барнума», о котором мы подробно поговорим в третьей главе. Описание может быть совершенно верным и при этом бесполезным для следствия.

4. Заложники эпохи: системные ошибки и слепые зоны следствия

Несмотря на отдельные прозрения Бонда, расследование в целом потерпело крах. Полиция допросила сотни людей, проверила ночлежки и скотобойни, привлекла даже следовых собак. Ничего не помогло. Главная причина неудачи кроется не в недостатке усердия, а в том, как следствие ставило вопросы. Гипотезы и приоритеты формировались под давлением трёх мощных искажений.

Ошибка первая: «англичанин так не поступит»

Пресса и часть полицейских с самого начала искали чужака. В начале сентября 1888 года газеты заговорили о загадочном «Кожаном фартуке», якобы вымогавшем деньги у уличных женщин. Описание состояло из антисемитских штампов — от «зловещей ухмылки» до «чужого вида». 10 сентября арестовали сапожника Джона Пайзера, еврея по происхождению. У него оказалось твёрдое алиби, и его отпустили, но толпа уже получила нужный образ врага.

В ночь «двойного события» на Гулстон-стрит нашли окровавленный лоскут фартука Кэтрин Эддоус. Над ним на стене мелом была написана тёмная по смыслу фраза о том, что «евреи — это те люди, которых не станут обвинять ни за что» (слово «евреи» было написано с ошибкой). Комиссар столичной полиции сэр Чарльз Уоррен лично приказал стереть надпись до рассвета, не дожидаясь фотографа. Он боялся еврейских погромов, и страх этот был вполне обоснованным. Ситуация идеально иллюстрирует наш тезис: напряжённость среды здесь буквально стёрла вещественную улику.

В 1894 году высокопоставленный сотрудник Скотленд-Ярда Мелвилл Макнатен составил служебную записку. Среди трёх вероятных подозреваемых в ней назван польский еврей Аарон Косминский — парикмахер с тяжёлым психическим расстройством, позднее помещённый в лечебницу. Роберт Андерсон в мемуарах уверял, что полиция знала убийцу и что тот был «польским евреем». Доказательств этой версии не предъявлено до сих пор. Но заметно, как легко в фигуре одного человека сошлись два готовых ярлыка — «чужак» и «безумец».

Ошибка вторая: джентльмен в цилиндре

Вторая крайность зеркально противоположна первой. В ней убийца — богатый житель Вест-Энда, безумный аристократ или светило медицины, по ночам спускающийся в трущобы. Эта версия питалась социалистическими настроениями и классовой обидой. Позже она разрослась до конспирологических теорий о членах королевской семьи и лейб-медиках. Привлекательность её понятна: зло снова приходит извне, только теперь не снизу, а сверху.

Миф о джентльмене породил искажённое представление о географии преступлений. Если убийца приезжает из фешенебельного района, искать следует извозчиков и свидетелей на дорогах из центра. Местный рисунок преступлений при этом терялся из вида.

Ошибка третья: невидимая география

Все канонические убийства совершены на пятачке земли площадью меньше квадратной мили. Все — ночью или на рассвете, чаще всего в выходные или накануне них. Убийца безошибочно ориентировался в лабиринте неосвещённых дворов и исчезал за минуты до появления патруля. В ночь «двойного события» он перешёл из Уайтчепела в Лондонский Сити, а затем снова вернулся назад — к Гулстон-стрит. Похоже, убийца двигался к дому, а не прочь от него.

С точки зрения современной криминологии такое поведение говорит само за себя: преступник жил или работал внутри этого пятачка. Ретроспективный географический анализ, выполненный Кимом Россмо, указывает на кварталы вокруг Флауэр-энд-Дин-стрит [73]. Это была одна из самых печально известных улиц Ист-Энда, целиком застроенная ночлежками. Иными словами, убийца, скорее всего, был своим среди своих: бедным местным жителем, на которого никто не оборачивался. Ни чужаком, ни джентльменом.

Ошибка четвёртая: два ведомства — две правды

К трём когнитивным ошибкам стоит добавить четвёртую, чисто институциональную. Убийство Эддоус на Майтр-сквер произошло на территории Сити, где действовала собственная полиция со своим начальством. Кусок фартука нашли уже на территории столичной полиции. Именно из-за этого надпись на стене оказалась в руках Уоррена, а не сыщиков Сити, предлагавших хотя бы сфотографировать её. Два ведомства расследовали связанные эпизоды, ревниво охраняя полномочия и неохотно делясь сведениями. Почти сто лет спустя мы увидим ровно такую же картину в северной Англии, а затем в Ростовской области.

5. Чикаго, 1893: джентльмен, которого не искали

В Лондоне миф о «джентльмене в цилиндре» уводил следствие в сторону. Пять лет спустя и по другую сторону океана история поставила зеркальный эксперимент. Здесь убийцей оказался именно уважаемый деловой человек — и именно поэтому его долго никто не искал.

В 1893 году в Чикаго открылась Всемирная выставка. Город переживал стремительный рост. В него съезжались сотни тысяч приезжих: рабочие, туристы, молодые женщины в поисках места прислуги или конторской работы. Это была среда без корней и связей, где человек мог исчезнуть, и никто бы этого не заметил. Социолог назвал бы её идеальной иллюстрацией аномии.

В пригороде Энглвуд стояло трёхэтажное здание с аптекой и магазинами на первом этаже и комнатами наверху. Его хозяин называл себя доктором Генри Говардом Холмсом. Настоящее имя — Герман Уэбстер Маджет. Он учился на медицинском факультете, был обаятелен, хорошо одет и предприимчив. Покупатели доверяли аптекарю. Кредиторы и страховые компании — деловому человеку. Молодые женщины — внимательному работодателю.

На деле Холмс был профессиональным мошенником. Он жил в долг, не платил строителям, подделывал документы и строил схемы страхового мошенничества. Заподозрили его именно в этом. В 1894 году его арестовали в Бостоне по делу о страховке своего сообщника Бенджамина Питезела. Выяснилось, что Питезел мёртв, а трое его детей, уехавших с Холмсом, исчезли. Филадельфийский детектив Фрэнк Гайер долго и методично шёл по следу их переездов по гостиницам и съёмным домам США и Канады. В конце концов он нашёл детей мёртвыми. В 1896 году Холмса казнили за убийство Питезела.

Обратите внимание на метод Гайера. Это не психологический портрет и не измерение черепа. Это терпеливая реконструкция повседневного маршрута: где снимал жильё, где покупал вещи, кто его видел. Давайте запомним этот приём. В седьмой главе он станет основой целой научной дисциплины.

Миф о «замке убийств»

Дальше в дело вступила пресса. Здание в Энглвуде газеты окрестили «замком убийств» с потайными ходами и ловушками. Сам Холмс за большой гонорар продал газетам «признание» в двадцати семи убийствах. Несколько «жертв» из этого списка вскоре оказались живы. Современные исследователи, работавшие с архивами, считают, что доказано лишь несколько убийств, а большая часть знаменитой легенды — плод жёлтой прессы [102].

И вот самая показательная деталь для нашей темы. В своём признании Холмс писал, что черты его лица меняются и приобретают сатанинское выражение. Преступник сам заговорил на языке Ломброзо и Лафатера. Он дал публике то, чего та ждала: метку зла на лице. До ареста этой метки никто не замечал. Тот же человек казался соседям и клиентам приятным молодым аптекарем.

Уайтчепел и Чикаго вместе дают нам первый полный урок этой книги. В Лондоне искали чужака и не замечали своего среди нищих. В Чикаго верили респектабельному фасаду и не замечали нарастающей цепочки исчезновений. В обоих случаях общество смотрело на поверхность: на одежду, происхождение, лицо. А видеть нужно было связи между фактами.

6. Каждой эпохе — свой Потрошитель

Дело Уайтчепела так и не было раскрыто. Но оно не закрылось и сегодня. За сто с лишним лет исследователи-любители, журналисты и писатели назвали более ста подозреваемых. В этом списке есть врачи и мясники, поэты и художники, иммигранты и член королевской семьи. Если разложить эти версии по датам, получится любопытная картина. Каждое поколение находило того Потрошителя, которого подсказывала его главная теория.

Викторианский ответ: безумный чужак

Вернёмся к служебной записке Макнатена. В ней были три имени. Первое — Монтагью Друитт, молодой адвокат и школьный учитель. В конце 1888 года его тело нашли в Темзе. Второе — Аарон Косминский, бедный еврейский иммигрант из Польши. Впоследствии его поместили в психиатрическую лечебницу. Третье — Михаил Острог, мошенник с длинным списком фальшивых имён.

Все три версии построены на одной идее своего времени. Убийца — сумасшедший, а лучше ещё и чужак. Это викторианская теория вырождения в чистом виде. О ней мы говорили в начале главы. Прямых улик против кого-либо из троих в открытых источниках нет.

Двадцатый век: заговор и знаменитость

В 1976 году журналист Стивен Найт выпустил книгу о «королевском заговоре». В ней в убийствах обвинялись лейб-медик королевы Виктории и масоны. Историки эту версию отвергли. Но она идеально легла на настроения эпохи Уотергейта, когда доверие к истеблишменту рухнуло.

В 2002 году автор детективов Патрисия Корнуэлл назвала убийцей художника Уолтера Сикерта. Это уже версия эпохи сериалов о файлерах: одарённый психопат с холодным расчётом. Большинство специалистов отнеслись к ней скептически. Есть свидетельства, что осенью 1888 года Сикерт был во Франции.

Двадцать первый век: ДНК

В 2019 году в научном журнале по судебной экспертизе вышла статья о шали с места одного из убийств [112]. Авторы утверждали, что митохондриальная ДНК на ткани совпадает с ДНК потомка Косминского. Газеты написали: «Загадка разгадана». Генетики ответили осторожнее. История самой шали сомнительна. За сто тридцать лет её касались десятки рук. А митохондриальная ДНК не указывает на одного человека. Её делят все родственники по материнской линии и многие посторонние люди. Так старый подозреваемый получил новое обоснование, на этот раз генетическое.

Чему учит список подозреваемых

Эпоха

Подозреваемый

Ведущая идея

Что остаётся за кадром

1890-е

Иммигрант из лечебницы

Вырождение, безумие, чужак

География, повседневная нормальность убийцы

1970-е

Королевский врач, масоны

Заговор власти

Психологию одиночки и саму фактуру преступлений

2000-е

Известный художник

Одарённый психопат

Алиби и простую социальную среду

2010-е

Тот же иммигрант

Генетика как приговор

Происхождение улики и пределы метода

Таблица говорит не столько об убийце, сколько о нас. Каждая эпоха смотрела на Уайтчепел через одну линзу. И каждая линза показывала удобного для своего времени подозреваемого. Одна теория способна найти подтверждение почти любой версии. Именно поэтому современный профиль строится на нескольких независимых источниках. География проверяет психологию, криминалистика проверяет географию, а биография — и то и другое. Когда одна линза заменяет все остальные, убийца остаётся в слепой зоне.

7. Что осталось от Ломброзо

Убийства в Уайтчепеле прекратились так же внезапно, как начались. Ответа на вопрос о личности преступника нет до сих пор, и вряд ли он появится. За полтора века названы сотни подозреваемых, и каждая версия говорит о своём авторе больше, чем об убийце. Поклонники теорий заговора находят его во дворцах, любители сенсаций — среди знаменитостей эпохи. Полиция и пресса викторианской поры искали его среди иностранцев.

Антропометрический детерминизм давно опровергнут. И всё же ловушка Ломброзо срабатывает и сегодня, просто на более тонком уровне. В 2015 году психологи Джон Уилсон и Николас Рул показали обычным добровольцам фотографии американских заключённых, осуждённых за убийство [81]. Испытуемые оценивали, насколько каждое лицо вызывает доверие. Оказалось, что владельцы менее «доверительных» лиц чаще получали смертный приговор, а не пожизненное заключение. Преступления были сопоставимы, разница заключалась в лицах. Выходит, судьи и присяжные двадцать первого века продолжают выискивать стигмы. Только теперь без штангенциркуля и не отдавая себе в этом отчёта.

Итак, что дал нам Уайтчепел? Первый письменный профиль, в котором рядом стоят настоящие открытия и предрассудки эпохи. Образцовую иллюстрацию того, как среда — нищета, ксенофобия, ведомственная раздробленность — создаёт идеальные условия для серийного насилия. И урок, который придётся выучивать снова и снова: следствие ищет того, кого готово увидеть. Преступник при этом остаётся там, куда никто не смотрит.

В двадцатом веке наука перенесёт поиски с поверхности тела внутрь, в психику. Казалось бы, это огромный шаг вперёд. Но, как мы увидим в следующей главе, человек с привлекательным лицом и дипломом психолога окажется невидимым и для новой оптики.

Глава 2. Анатомия психики: от психодинамики к расстройствам личности

Клинический подход XX века совершил революцию, заглянув во внутренний мир преступника. Но он же попал в ловушку психопатологического редукционизма — стремления свести тяжёлое насилие либо к безумию, либо к абстрактной детской травме. Дело Теда Банди показывает, как безупречная социальная маскировка в сочетании с нарциссическим садизмом создаёт слепую зону для классической судебной психиатрии. Дело Андерса Брейвика показывает другое: два квалифицированных заключения об одном человеке могут исключать друг друга, и тогда становится ясно, что профиль убийцы — не диагноз.

1. Безумец или злодей: психиатрический тупик

В январе 1843 года шотландец Дэниел Макнотен выстрелил в спину чиновнику Эдварду Драммонду на лондонской улице. Он принял Драммонда за премьер-министра Роберта Пиля, который якобы возглавлял заговор против него самого. Суд признал Макнотена невиновным по причине безумия. Королева Виктория была возмущена, палата лордов запросила у судей разъяснений. Так родились «правила Макнотена», на долгие десятилетия определившие судебную психиатрию англоязычного мира. Человек не несёт ответственности, если из-за болезни рассудка не понимал природы своих действий либо не сознавал их неправильности.

Из этой формулы выросла жёсткая бинарность, в плену которой судебная психиатрия прожила большую часть двадцатого века. Человека, совершившего непостижимое преступление, пытались уложить в одну из двух рамок:

Модель безумия. Человек страдает психозом — слышит голоса, живёт во власти бреда, не понимает смысла своих поступков и не властен над ними. Его нужно лечить.

Модель осознанного зла. Человек психически здоров, действует из корысти, мести или страсти и отвечает по закону. Его нужно наказывать.

Беда в том, что подавляющее большинство серийных и садистических убийц не вписывалось ни в одну из рамок. Они не слышали голосов и не страдали галлюцинациями. Они прекрасно планировали свои действия, заметали следы и точно знали, чем им грозит разоблачение. И при этом их поступки не объяснялись ни корыстью, ни местью, ни страстью в обычном смысле слова. В разговоре о совершённом они демонстрировали пугающую эмоциональную глухоту — и одновременно умели быть обаятельными.

Клиницистам пришлось искать язык для описания этой странной середины. И они нашли сразу два языка — психодинамический и описательный.

2. От фрейдовского кабинета к теории привязанности

Психоанализ предложил революционную для своего времени мысль. Преступление имеет смысл, даже если этот смысл скрыт от самого преступника. За бессмысленной жестокостью можно разглядеть повторение детских сцен, месть фигурам из прошлого, попытку восстановить разрушенную целостность. Впервые преступник перестал быть либо чудовищем, либо больным организмом. Он стал человеком с историей.

Особенно важным оказался вклад британского психиатра Джона Боулби. В 1944 году он опубликовал работу «Сорок четыре малолетних вора» [18]. Боулби сравнил подростков, попавших в лондонскую консультацию за воровство, с детьми, направленными туда по другим причинам. Среди маленьких воришек выделялась группа с тем, что Боулби назвал «бесчувственным характером»: холодные, отстранённые, неспособные к тёплой связи. Почти у всех из них в раннем детстве была длительная разлука с матерью. Из этих наблюдений позже выросла теория привязанности — одна из самых плодотворных идей психологии двадцатого века.

Во второй половине столетия Отто Кернберг предложил понятие «злокачественный нарциссизм» [5]. Это сочетание четырёх элементов:

нарциссического расстройства личности с его грандиозным образом себя;

антисоциального поведения;

агрессии и садизма, переживаемых не как что-то чуждое, а как источник торжества и самоутверждения;

параноидной ориентации — убеждённости в том, что мир враждебен и нужно ударить первым.

Для понимания серийного насилия эта формула оказалась чрезвычайно полезной. Она объясняла, почему человек может не испытывать ни малейшего внутреннего конфликта по поводу жестокости. Жестокость для него становится способом пережить себя всесильным.

Где психодинамика спотыкается

Проблема психодинамических моделей не в том, что они неверны. Проблема в том, что они объясняют слишком многое и поэтому ничего не предсказывают. В биографии почти любого серийного убийцы находится тяжёлое детство: насилие, брошенность, унижение, тайна рождения. Однако клиницисту хорошо известно и другое. Подавляющее большинство людей, переживших то же самое, никогда никого не убивают. Они страдают депрессиями, тревогой, зависимостями, разрушают собственную жизнь. Но их боль направлена внутрь, а не наружу.

Статистики называют эту ловушку игнорированием базовой частоты. Если травма есть у девяноста процентов серийных убийц и у десятков миллионов людей, не совершавших ничего подобного, она не может служить признаком для поиска. Она лишь повышает уязвимость, а во что эта уязвимость выльется, зависит от десятка других условий. Вторая слабость — ретроспективность. Психодинамический рассказ всегда строится после того, как преступник пойман и его биография известна. При поиске неизвестного он почти ничего не даёт.

Именно так возникает то, что я называю психопатологическим редукционизмом. Сложный сплав биологии, обстоятельств и случая сводится к одной фразе: «Всё из детства». Фраза не ложна, но сама по себе она так же бесполезна, как череп Виллеллы.

3. Маска нормальности: от Клекли к Хаэру

В 1941 году американский психиатр Херви Клекли выпустил книгу с пророческим названием «Маска нормальности» (The Mask of Sanity) [28]. Работая в психиатрической больнице в Джорджии, он собрал истории пациентов совершенно особого рода. Они не бредили и не выглядели больными. Они были умны, обаятельны, нередко неотразимы. И при этом раз за разом разрушали свою и чужую жизнь без видимой причины и без тени раскаяния.

Клекли описал шестнадцать черт таких людей. Среди них — поверхностное обаяние и хороший интеллект, отсутствие бреда и невротической тревоги, ненадёжность и лживость, отсутствие стыда и раскаяния, неспособность учиться на опыте, бедность эмоций, неспособность к любви. Поразителен один нюанс. В книге Клекли почти нет убийц. Его пациенты — бизнесмены, врачи, учёные, просто молодые люди из хороших семей, чередой обманувшие всех вокруг. Клекли с самого начала понимал то, что популярная культура потом забудет: психопатия и убийство — вовсе не синонимы.

Шкала Хаэра

Канадский психолог Роберт Хаэр превратил клинические наблюдения Клекли в измерительный инструмент. В 1980 году появился первый вариант его опросника, в 1991-м — пересмотренная версия PCL-R (Psychopathy Checklist — Revised), в 2003-м — её второе издание [46]. Шкала состоит из двадцати пунктов. Каждый оценивается по трёхбалльной системе — от нуля до двух — на основе полуструктурированного интервью и изучения документов. Максимальный балл — сорок. В Северной Америке диагностическим порогом традиционно считают тридцать баллов, в Великобритании — двадцать пять.

Пункты шкалы группируются в два больших фактора. Первый — межличностный и аффективный: бойкость и поверхностное обаяние, грандиозное чувство собственной значимости, патологическая лживость, манипулятивность, отсутствие раскаяния, поверхностность чувств, чёрствость и неспособность к сопереживанию. Второй — антисоциальный образ жизни: потребность в острых ощущениях, паразитизм, импульсивность, ранние поведенческие проблемы, правонарушения в юности. Позже каждый фактор разделили ещё на два аспекта, и получилась четырёхмерная модель.

Шкала Хаэра стала одним из самых влиятельных инструментов в истории судебной психологии. Высокий балл надёжно связан с риском повторного насильственного преступления. Хаэр оценивал долю психопатов среди взрослых примерно в один процент, а среди заключённых — в пятнадцать–двадцать пять процентов [11]. Простая арифметика показывает: большинство людей с высокими показателями психопатии живут на свободе. Совместно с психологом Полом Бабяком Хаэр посвятил им книгу с выразительным названием «Змеи в костюмах» [16]. Они строят карьеру, руководят отделами, очаровывают инвесторов — и никого не убивают.

Чего шкала не умеет

При всей своей ценности PCL-R плохо подходит для розыска. Во-первых, заполнить её можно только на известного человека — с его биографией, документами и часами беседы. Во-вторых, часть пунктов фактически описывает само преступное поведение. Психологи Дженнифер Ским и Дэвид Кук обратили внимание на опасность порочного круга [82]. Человек набирает высокий балл отчасти потому, что совершал преступления, а высокий балл затем «объясняет», почему он их совершал. В-третьих, диагноз статичен. Он описывает материал, из которого сделан человек, но не говорит, когда и почему этот материал даст трещину.

Психопатия — это скорее тип почвы, чем само растение. На одной и той же почве может вырасти циничный трейдер, бесстрашный каскадёр, авантюрист или серийный убийца. Что именно вырастет — зависит от климата, и этим «климатом» мы займёмся во второй части книги.