Не похож на убийцу

Петр Сойфер

Не похож на убийцу

Доктор Пётр Сойфер

Не похож на убийцу

От архаических табу к нейросоциологии: почему ни одна теория не работает в одиночку и как устроена динамическая архитектура насилия

Пролог. Анатомия слепой зоны

Осенью 1984 года на автовокзале Ростова-на-Дону оперативники задержали немолодого мужчину в очках, с портфелем в руке. Весь вечер он переходил от одной остановки к другой, заговаривал с девушками, садился в автобусы и выходил из них без видимой цели. В портфеле нашли нож, моток верёвки и баночку вазелина. Задержанный оказался членом партии, бывшим учителем, а ныне снабженцем с безупречными характеристиками. Анализ группы крови не совпал с данными, на которые тогда опиралось следствие, и подозрение в убийствах с мужчины сняли. Через три месяца он вышел на свободу, отбыв наказание лишь за мелкое хищение на прежней работе. Звали его Андрей Чикатило. До окончательного ареста оставалось шесть лет и ещё двадцать с лишним жизней.

Этот эпизод часто пересказывают как анекдот о советской милицейской беспомощности. На самом деле в нём нет ничего специфически советского. Похожие сцены повторяются в истории расследований с пугающей регулярностью: в Лондоне 1888 года, в Сиэтле 1974-го, в Брэдфорде 1980-го. Преступник стоит перед следователем, а следователь его не видит. Не потому, что глуп или ленив, а потому, что смотрит сквозь готовую схему, и человек в схему не вписывается.

Книга, которую вы держите в руках, посвящена именно этому феномену — слепой зоне. Тому, как она возникает, из чего складывается и почему каждая новая теория, обещавшая наконец её устранить, создавала собственную.

Непереносимость хаоса

Человеческий ум испытывает почти физическую непереносимость беспричинного хаоса. Встречаясь с актом предельного, разрушительного насилия, общественное сознание немедленно запускает древний защитный механизм: маркировать, изолировать и упростить. Нам жизненно необходимо верить, что человек, переступивший через фундаментальное табу на лишение жизни другого человека, чем-то фатально помечен. Если зло отмечено знаком, его можно заметить заранее. А если его можно заметить, значит, мы в безопасности.

Психиатру эта логика хорошо знакома по работе с пациентами. Человек с тревожным расстройством скрупулёзно ищет в теле признаки болезни, потому что найденный признак, даже пугающий, переносится легче неопределённости. Общество ведёт себя точно так же. Оно предпочитает страшное, но понятное объяснение честному «мы не знаем».

На протяжении столетий эта потребность порождала безупречные по стройности, но совершенно беспомощные объяснительные модели. Средневековье объявляло убийцу «одержимым бесами» и тем самым выносило источник зла за пределы человеческой природы. Девятнадцатый век, окрылённый первыми успехами естествознания, решил материализовать эту одержимость. Чезаре Ломброзо измерял штангенциркулем скосы лбов и форму ушных раковин итальянских заключённых. Просвещённой публике он объяснял, что «атавистического преступника» можно распознать по строению черепа задолго до того, как тот возьмёт в руки нож. В двадцатом столетии на смену черепомеру пришли психологические классификации — от умозрительного психоанализа до знаменитой дихотомии ФБР, делившей серийных убийц на «организованных» и «неорганизованных».

Каждый раз науке и обществу казалось, что ключ найден. И каждый раз реальность разбивала иллюзию с жестокой последовательностью.

Миф о гениальном одиночке

Главный миф, созданный популярной культурой и классическим детективом, гласит: профайлинг — это магия дедуктивного прозрения, доступная одинокому гению. Шерлок Холмс по загару и выправке угадывает в докторе Ватсоне ветерана афганской кампании. Агент ФБР из телесериала бросает взгляд на узел верёвки и через минуту называет возраст, профессию и марку автомобиля убийцы. Нам нравится этот образ, он успокаивает: где-то существует человек, способный видеть тьму насквозь.

В реальной следственной практике романтический подход производит не прорывы, а катастрофические слепые зоны. Уверенный эксперт, выдавший яркий и детальный портрет, невольно сужает поиск. Следователи начинают отбрасывать подозреваемых, не совпадающих с портретом, и цепляться за тех, кто совпадает. Когда портрет неверен, ошибка множится: полиция тратит месяцы на невиновных, а настоящий преступник продолжает жить привычной жизнью в соседнем квартале.

Ни одна монофакторная концепция — будь то генетическая аномалия, тяжёлая детская травма, нейробиологический сбой или социальная депривация — не работает в одиночку.

Череп Ломброзо оказался пустышкой, но современная генетика действительно фиксирует полиморфизмы вроде знаменитого «гена воина» MAOA. Вот только сам по себе этот вариант гена не делает человека убийцей. Заметно повышать риск агрессии он начинает лишь тогда, когда ребёнок растёт в атмосфере тяжёлого насилия. Психопатия по шкале Роберта Хаэра описывает миллионы людей. Их холодный, манипулятивный потенциал благополучно реализуется на вершинах корпоративных иерархий, в политике или в операционных. Черту Уголовного кодекса они так и не переступают. А безупречный социальный статус, педагогические заслуги и общественное признание способны годами слепить правоохранительную систему, создавая идеальное укрытие для человека с давно разрушенной внутренней механикой.

Насилие как точка схождения

Настоящий профайлинг — не поиск застывшего диагноза и не попытка повесить на человека ярлык. Это динамический подход, рассматривающий преступление как точку катастрофического схождения многих линий.

Тяжёлое насилие — всегда вектор. Оно возникает там, где биологическая и психическая уязвимость человека встречается с социокультурным кодом эпохи. К этому добавляются унижение и потеря статуса, затем крушение привычного уклада жизни. И наконец, всё срывается под действием конкретного пускового события. Измените один элемент этой системы: культурный контекст, уровень личного стресса или круг людей, на чьё мнение человек ориентируется. Тогда то же самое внутреннее напряжение выльется в тяжёлый невроз, алкоголизм или затяжную депрессию, но не в пролитую кровь.

Для наглядности можно сравнить эту картину с прогнозом погоды. Метеоролог не ищет «ген урагана» в отдельной молекуле воздуха. Он смотрит на температуру океана, давление, влажность, направление ветра — и говорит о вероятности. Ни один параметр по отдельности бурю не создаёт. Буря рождается из их совпадения, причём совпадения во времени. Профайлер будущего, как мне представляется, должен мыслить так же.

Наука, оплаченная жизнями

Динамический профайлинг не выведен из абстрактных математических моделей. Он вырос из трагической истории уже совершённых убийств. Каждая ошибка криминалистической теории оплачивалась человеческими жизнями. И каждая вынуждала исследователей двигаться от простых схем к сложным синтезам — на стыке нейробиологии, клинической психиатрии, микросоциологии, географии и культурологии.

Поэтому книга построена как путешествие по истории ошибок. Мы начнём с демонов и черепомеров викторианской эпохи, пройдём через кабинеты психиатров и коридоры Куантико, заглянем в советские прокуратуры, в редакции калифорнийских газет и в лаборатории нейровизуализации. Каждая глава строится вокруг реального дела. Каждое дело показывает, какую часть правды увидела очередная теория и какую часть она пропустила.

Во второй половине книги я предложу инструмент, выросший из многолетней клинической работы, — Матрицу семи осей чувствительности. Это не волшебный ключ и не очередная попытка заменить один редукционизм другим. Скорее это карта, позволяющая держать в поле зрения одновременно несколько измерений человеческой жизни и следить за тем, как они меняются под нагрузкой.

Три иллюзии наблюдателя

Слепая зона есть не только у следователей. Она есть у всех нас. У соседей, коллег, родственников, которые потом говорят журналистам одну и ту же фразу: «Мы и подумать не могли». Эта фраза звучит после дела Чикатило и после дела Райдера, в Ростове и в канзасском пригороде. Дело не в наивности отдельных людей. Дело в том, как устроено наше восприятие. Психология давно описала три иллюзии, которые мешают увидеть опасного человека рядом.

Первая — эффект ореола. Одно хорошее качество окрашивает в светлые тона всю личность. Человек вежлив, аккуратен, ходит в церковь или носит форму. Значит, думаем мы, он и во всём остальном хорош. Этот эффект описал психолог Эдвард Торндайк ещё в 1920 году. Он заметил, что офицеры оценивают солдат слишком ровно: кто хорош в одном, тот автоматически получает высокие баллы и во всём другом. В этой книге мы не раз увидим, как ореол становится бронёй. У заслуженного учителя, у полковника ВВС, у семейного врача.

Вторая — фундаментальная ошибка атрибуции. Так психологи называют привычку объяснять чужие поступки характером и недооценивать обстоятельства. После трагедии эта ошибка работает в обратную сторону. Вчерашний «хороший сосед» за один день превращается в «прирождённого монстра». И в том, и в другом случае мы смотрим на личность и не видим того, что менялось вокруг неё: потери, унижения, распад связей. А именно там чаще всего и скрыт ответ на вопрос «почему именно сейчас».

Третья — предвзятость подтверждения. Когда у нас уже есть версия, мы замечаем то, что её подтверждает, и пропускаем всё остальное. Следователи слушали плёнку с чужим акцентом и не слышали свидетелей. Патрули искали белый фургон и пропускали синий седан. Эти истории ещё впереди. Во всех них первая догадка превращалась в фильтр, сквозь который проходили только удобные факты.

У всех трёх иллюзий есть общее свойство. Они сокращают сложную картину до одного признака. Ореол — до хорошей репутации. Ошибка атрибуции — до характера. Предвзятость подтверждения — до первой версии. Противоядие тоже одно. Нужно смотреть на человека с нескольких сторон сразу и проверять одну точку зрения другой. Именно это и называется междисциплинарным профилем.

Одна оговорка важна с самого начала. Из того, что убийца часто выглядит нормально, не следует, что нормальный человек подозрителен. И из того, что человек странен или болен, не следует, что он опасен. Не каждый больной шизофренией убийца, и не каждый убийца психически болен. Эта мысль пройдёт через всю книгу.

О чём эта книга и о чём она не будет

Эта книга — не сборник сенсационных хроник и не руководство по бытовой психопатологии. Я сознательно избегаю натуралистических подробностей: они ничего не добавляют к пониманию и лишь обслуживают то самое болезненное любопытство, которое исследователи называют «культурой раны». За каждым кейсом стоят погибшие люди с именами, родными и несостоявшимся будущим. Об этом легко забыть, увлекаясь логикой расследования, и я прошу читателя помнить об этом вместе со мной.

Это попытка демонтировать мифы о природе человеческой агрессии и предложить честный, доказательный взгляд на то, как в действительности устроена архитектура насилия. Чтобы научиться распознавать тьму до того, как она станет необратимой, придётся отказаться от простых ответов и научиться видеть систему в движении.

Начнём с самого древнего из простых ответов — с демонов.

ЧАСТЬ I. ИЛЛЮЗИЯ ПРОСТОГО ОТВЕТА: ЭВОЛЮЦИЯ ИДЕЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ЛОВУШКИ

Глава 1. Демоны, грех и уродство: архаика и биодетерминизм

Стремление найти внешние признаки «врождённого зла» — древний защитный механизм психики. Он создаёт иллюзию контроля над неопределённостью, но сам по себе ничего не объясняет. Дело Джека-потрошителя показывает, как первые протопрофили викторианской эпохи оказались заложниками классовых, этнических и антропометрических предрассудков своего времени.

1. Метафизика метки: от демонологии к штангенциркулю

В шестнадцатой главе книги Левит описан странный ритуал. В День очищения первосвященник возлагает обе руки на голову живого козла, исповедует над ним грехи всего народа и отпускает животное в пустыню. Козёл уносит с собой то, что община не в состоянии вынести в себе. За три тысячи лет словосочетание «козёл отпущения» потеряло религиозный смысл, но сам механизм остался нетронутым.

Когда человечество сталкивается с непонятной, внешне бессмысленной жестокостью, первая реакция культуры — вытолкнуть преступника за пределы человеческого. В архаических и средневековых обществах это оформлялось через представление об одержимости и ритуальной нечистоте. Убийца представал не человеком с повреждённой психикой или тяжёлой судьбой, а сосудом чужой воли: демона, злого духа, родового проклятия. В европейском фольклоре серийные нападения на людей приписывали оборотням, вампирам, ведьмам. В 1486 году вышел «Молот ведьм» — по сути, первое в истории практическое руководство по «распознаванию» носителей зла. В нём уже есть все черты будущих псевдонаучных систем: перечень признаков, процедура проверки, уверенность в том, что скрытое всегда оставляет видимый след. «Дьявольская метка» — нечувствительное пятно на коже — стала прабабушкой ломброзианских «стигм».

Французский антрополог и философ Рене Жирар посвятил этому механизму несколько книг [3, 4]. В его описании община, раздираемая внутренним напряжением, находит одного человека и возлагает на него вину за все беды. Изгнание или гибель жертвы ненадолго восстанавливает мир, и община запоминает саму формулу успокоения. С позиций социальной антропологии объявление насильника одержимым выполняло важную психотерапевтическую функцию:

оно снимало с общества ответственность за воспитание, нищету, жестокость повседневной жизни: зло пришло извне, мы его не порождали;

оно предлагало понятный, пусть и иррациональный, способ обезвредить угрозу: экзорцизм, изгнание, ритуальную казнь;

оно восстанавливало чувство единства: все «мы» чисты, а скверна сосредоточена в одном «он».

Эпоха Просвещения, казалось бы, должна была покончить с демонологией. Однако потребность во внешнем, легко считываемом знаке опасности никуда не исчезла — она лишь сменила язык. В 1770-х годах швейцарский пастор Иоганн Каспар Лафатер выпускает многотомные «Физиогномические фрагменты», уверяя, что душа читается по чертам лица. На рубеже XVIII и XIX веков венский врач Франц Йозеф Галль создаёт френологию. По этому учению, выпуклости черепа выдают развитие скрытых под ними «органов» — в том числе «органа убийства» и «органа воровства». Демон переселился из души в кость.

Туринский череп

Решающий шаг сделал итальянец Чезаре Ломброзо — военный врач, психиатр и профессор судебной медицины. В начале 1870-х годов он вскрывал череп калабрийского разбойника и вора Джузеппе Виллеллы и обнаружил небольшое углубление в затылочной кости — срединную затылочную ямку. Подобное углубление встречается у некоторых млекопитающих и низших приматов. Позже Ломброзо вспоминал об этой минуте как об озарении: перед ним будто бы внезапно вспыхнула над огромной равниной разгадка природы преступника.

Из единичной анатомической находки родилась глобальная гипотеза. Преступник, по Ломброзо, — это атавистическое существо, эволюционный откат, пережиток дикаря в цивилизованном обществе. В 1876 году в Милане выходит его книга «Преступный человек» (L'uomo delinquente) [56]. Первое издание занимало около трёхсот страниц, пятое, вышедшее двадцать лет спустя, разрослось до трёх томов и атласа. Книга стала манифестом антропометрического детерминизма.

Ломброзо составил подробный реестр физических «стигматов вырождения»:

скошенный лоб и выступающие надбровные дуги;

асимметрия черепа и лица;

чрезмерно длинные руки, особая форма ушных раковин, аномалии прикуса;

пониженная чувствительность к боли и пристрастие к татуировкам;

особый жаргон, лень, любовь к оргиям и азартным играм.

Последний пункт выдаёт слабость всей конструкции. Признаки тела в ней смешаны с признаками социального положения, а сами тела Ломброзо измерял у людей, давно живущих в тюрьмах, на каторге, в нищете. Раннее детское недоедание, рахит, травмы и тяжёлый труд оставляют на скелете вполне реальные следы. Ломброзо наблюдал последствия бедности и принимал их за причину преступности. Логическая ошибка, в которой следствие меняется местами с причиной, ещё не раз встретится нам на страницах этой книги.

У Ломброзо были и сильные стороны, и справедливость требует их назвать. Он первым настоял на том, что судить нужно человека, а не абстрактное деяние. Он привёл в криминологию измерение, статистику и наблюдение вместо чистого умозрения. Наконец, он признавал, что «рождённые преступники» составляют лишь часть осуждённых, и в поздних изданиях снизил их долю до трети. Но именно та часть его учения, где говорилось о черепах и ушах, покорила публику. Публике нужна была не осторожная статистика, а видимая метка.

Ученики и оппоненты

Ученик Ломброзо Энрико Ферри — юрист, социолог, позже депутат итальянского парламента — подарил учителю термин «преступник от рождения». Одновременно он добавил к антропологическим факторам физические (климат, время года) и социальные (плотность населения, цены на хлеб, алкоголь, устройство семьи) [39]. Ферри фактически нащупал идею многофакторности, к которой наука вернётся лишь спустя столетие. Но в массовом сознании итальянская школа свелась к одной простой мысли: преступника видно сразу.

Параллельно в Париже скромный писарь префектуры Альфонс Бертильон в 1882 году внедряет антропометрическую систему регистрации арестованных. Рост, длина головы, длина левой стопы, среднего пальца и другие параметры записывались на карточки вместе с фотографиями анфас и в профиль. Важно понимать разницу. Бертильон не утверждал, что измерения выдают преступную природу. Он лишь устанавливал личность человека, уже однажды побывавшего в руках полиции. Тем не менее сама культура тела, разложенного на цифры, укрепляла веру в то, что тайна человека измерима. Мишель Фуко позже опишет эту эпоху как время рождения «дисциплинарного индивида» — человека, превращённого в досье [10].

В Англии тем временем Фрэнсис Гальтон, кузен Дарвина, совмещал на одной фотопластине портреты осуждённых, надеясь получить «типичное лицо преступника». Результат озадачил самого автора: составные портреты получались приятнее и благообразнее любого из исходных. Усреднение стирало индивидуальные несовершенства, и никакого «преступного типа» пластина не показала.

Окончательный удар по ломброзианству нанёс тюремный врач Чарльз Горинг. В 1913 году он опубликовал исследование «Английский каторжник» [43]. Горинг и его коллеги десять лет измеряли около трёх тысяч заключённых и сравнивали их со студентами Оксфорда и Кембриджа, солдатами, преподавателями и пациентами больниц. Никакого анатомического «типа преступника» они не обнаружили. Заключённые оказались в среднем чуть ниже и легче — что гораздо проще объяснялось бедностью, чем атавизмом. Сам Горинг, правда, тут же создал новую метку: он счёл преступников наследственно «умственно неполноценными» и сочувствовал евгенике. Демон, изгнанный из черепа, переселился в наследственность. Историк науки Стивен Джей Гулд посвятил этим бесконечным переселениям знаменитую книгу «Ложное измерение человека» [44].

Но всё это случится позже. А осенью 1888 года европейская публика пребывает на пике веры в то, что зло имеет лицо. Именно в этой атмосфере — на стыке угасающего страха перед демоническим и торжества антропометрии — в Лондоне появляется человек, навсегда изменивший историю криминалистики. Лица его так никто и не увидит.

2. Ист-Энд 1888 года: социальная лаборатория ужаса

Чтобы понять, почему следствие по делу Джека-потрошителя зашло в тупик, придётся отложить в сторону мрачную романтику газовых фонарей и лондонского тумана. Уайтчепел того времени стоит рассматривать глазами социолога.

Это была классическая зона социальной аномии — в том смысле, который позже вложат в это слово Эмиль Дюркгейм и Роберт Мертон [2, 61]. Привычные нормы здесь не работали, а новых ещё не сложилось.

Теснота и нищета. В Уайтчепеле жило около восьмидесяти тысяч человек. Детская смертность была чудовищной даже по викторианским меркам. Тысячи людей ночевали в ночлежных домах, где койка на ночь стоила четыре пенса. Те, кому не хватало и этих денег, бродили до утра по улицам. Именно так, без крова на ту самую ночь, провели свои последние часы несколько жертв Уайтчепела.

Теневая экономика и беззащитность. По оценке столичной полиции на октябрь 1888 года, в районе действовали шестьдесят два борделя, а уличной проституцией занимались около тысячи двухсот женщин. Для большинства из них это была не «профессия», а последний способ не умереть от голода после развода, вдовства или потери работы. Такие женщины стояли на самом дне иерархии, и защиты от полиции им ждать было нечего.

Этническое напряжение. После погромов 1881–1882 годов в Российской империи в Ист-Энд хлынули десятки тысяч еврейских беженцев. Они говорили на идише, работали в потогонных мастерских и составляли конкуренцию местным рабочим. Ксенофобия висела в воздухе задолго до первого убийства.

В такой среде смерть была обыденным событием. Расследование смерти бедной женщины в тёмном дворе редко превращалось в работу детектива в современном смысле. Ничего похожего на нынешнюю криминалистику ещё не существовало. Дактилоскопический учёт Скотленд-Ярд введёт лишь в 1901 году. В том же году Карл Ландштейнер опишет группы крови. До анализа ДНК оставалось сто лет. У следствия были свидетели, слухи, полицейский свисток и вера в то, что злодей выдаст себя наружностью.

Пять имён

Канонический список жертв принято ограничивать пятью женщинами. Мэри Энн Николс погибла 31 августа 1888 года, Энни Чэпмен — 8 сентября. В ночь на 30 сентября, с разницей примерно в час, были убиты Элизабет Страйд и Кэтрин Эддоус; газеты назвали это «двойным событием». Наконец, 9 ноября в своей комнате на Миллерс-корт была убита Мэри Джейн Келли — самая молодая из пяти. Ей было около двадцати пяти лет.

Историк Хэлли Рабенхолд посвятила этим женщинам отдельную книгу [74]. Она спорит с привычной формулой «Джек убивал проституток» и показывает, что для части жертв нет надёжных доказательств такого занятия. Ярлык навесили автоматически: бедная женщина ночью на улице — значит, уличная. Можно спорить с частностями её выводов, но сама логика важна для нашей темы. Ярлык сказывался не только на памяти о погибших. Он подсказывал обществу успокаивающую мысль: убийца охотится на «падших», а порядочным людям ничего не грозит.

Убийства стали для викторианской Англии чем-то большим, чем серия преступлений. Они воспринимались как прорыв хаоса из трущоб в благополучный Вест-Энд. Дешёвые газеты, вроде вечерней «Стар», впервые превратили расследование в ежедневный сериал. Тиражи росли с каждым новым преступлением.

27 сентября 1888 года в агентство «Сентрал Ньюс» пришло письмо, начинавшееся словами «Дорогой босс». Подпись гласила: «Джек-потрошитель». Большинство современных исследователей считает его фальшивкой, составленной кем-то из журналистов [36, 79]. И всё же именно эта подделка дала убийце имя, пережившее полтора столетия. В октябре председатель Уайтчепельского комитета бдительности Джордж Ласк получил посылку с письмом «Из ада» и половиной человеческой почки. Рождался новый жанр: преступление как диалог с публикой. К нему мы вернёмся в пятой главе.

3. Первый протопрофиль в истории: доктор Томас Бонд

К анализу материалов привлекли полицейского хирурга Томаса Бонда, консультировавшего Скотленд-Ярд по судебно-медицинским вопросам. Бонд участвовал во вскрытии Мэри Джейн Келли и изучил заключения по предыдущим эпизодам. 10 ноября 1888 года он направил письмо Роберту Андерсону, главе Уголовно-следственного департамента. Этот документ по праву считается первым сохранившимся письменным профилем неизвестного преступника [36].

Вот как, в близком пересказе, Бонд описал неизвестного:

Параметр

Вывод Томаса Бонда

Число преступников

Все пять убийств совершены одной рукой

Физические качества

Физически силен, необычайно хладнокровен и дерзок

Внешность

Скорее всего тихий, безобидный на вид человек, вероятно средних лет, аккуратно и прилично одетый; наверняка носит пальто или плащ, скрывающий следы крови

Навыки

Не владеет ни хирургическими, ни анатомическими знаниями — даже на уровне мясника или живодёра