Хирург и его «искусство»

«Хочешь, покажу кое-что? Просто так. Не для выдачи».

Он кивнул, заинтригованный. Она повела его не в хранилище, а в маленькую боковушку за своей конторкой – бывшую кладовку, превращённую в её личное рабочее пространство. Здесь стоял стол, заваленный стопками книг, требующих ремонта, баночками с клеем, кисточками, полосками бумаги и марли.

«Это мой лазарет, – улыбнулась Лена. – Здесь я лечу раненых».

Она взяла с полки толстенный том в потрёпанном переплёте – «Война и мир». Корешок отходил, страницы вываливались.

«Видишь? Читали до дыр. Теперь нужно заново собрать мир. В прямом смысле».

Она села, пригласив его сесть рядом, и принялась деловито показывать, как наносить клей на марлю, как аккуратно прижимать оторванный блок к новому переплёту, как ставить книгу под пресс. Её пальцы двигались уверенно, бережно, с хирургической точностью.

«Давай попробуешь?» – она протянула ему кисточку и разведённый клей.

Николай, чьи руки привыкли к гаечным ключам и кабелям, сначала опасался. Но Лена направляла его движения, поправляла, и под её спокойным руководством у него стало получаться. Они молча склеивали «Войну и мир», и в этой тишине, пахнущей крахмалом и старой бумагой, было что-то невероятно интимное. Он, солдат, чинивший технику, и она, библиотекарь, чинившая миры, нашли общий ритм.

«Знаешь, – сказала Лена, разглаживая полоску бумаги, – когда я чиню книгу, мне кажется, я слышу эхо всех, кто её читал. Вот тут жирное пятно – наверное, кто-то читал за ужином. А вот залом на странице про объяснение Андрея Болконского с Пьером… наверное, там кто-то задержался, перечитывал. Каждая книга – это не просто текст. Это коллективная память».

Николай смотрел на её профиль, освещённый настольной лампой. Он думал о своей части, о коллективной памяти взвода, которая хранилась в песнях, шутках, общих тяготах. Его память была громкой, выкрикиваемой под гитару. Её – беззвучной, впитанной страницами. Но суть была одна: сохранение.

Как-то раз он застал её за другим делом. Она сидела за каталогом и переписывала карточки, но делала это с каким-то особым, сосредоточенным выражением лица, временами замирая и что-то шепча про себя.

«Что это?» – осторожно спросил он.

Лена вздрогнула, затем улыбнулась смущённо. «Это… мой секретный проект. Я составляю свой каталог. Не по алфавиту и не по темам, как положено».

«А как?»

«По… настроению. По состоянию души. Вот, смотри, – она протянула ему несколько карточек. На них рядом с шифром были написаны от руки: «Для тоски дождливым вечером» (и шли фамилии: Паустовский, Бунин, Яшин). «Для прилива сил и веры в людей» (Грин, Дюма, некоторые рассказы Шукшина). «Для путешествий, не вставая с кресла» (Арсеньев, Обручев, Сенкевич). «Когда кажется, что никто не понимает» (Цветаева, ранний Вознесенский, Бродский – тут она сделала пометку: «осторожно, только для подготовленных»).

Николай перебирал карточки, поражённый. Перед ним была карта не библиотеки, а внутреннего мира Лены. Её душа, систематизированная с той же любовью, с какой она относилась к книгам.

«А есть тут… «Для тех, кто вернулся и пока не нашел себе места»? – тихо спросил он, не глядя на неё.

Лена на секунду замерла. Потом её рука потянулась к отдельной стопке. Она вынула одну карточку и молча положила перед ним. На ней было написано: «Для обретения почвы под ногами (после шторма, долгой дороги или службы)». И далее: В. Астафьев «Последний поклон», В. Распутин «Прощание с Матёрой», Б. Васильев «А зори здесь тихие…», К. Воробьёв «Убиты под Москвой». И в самом низу, другим почерком, уже не библиотечным, а личным, было приписано: «А ещё – просто молчание. И чья-то терпеливая рука, чинящая разорванный корешок».

Он поднял на неё глаза. В её взгляде не было ни жалости, ни назидания. Было понимание. Глубокое, тихое, как вода в колодце.

«Ты нашла для меня полку», – сказал он.

«Ты сам на неё встал, – поправила она. – Я просто прочитала шифр».

И в этот момент Николай понял её окончательно. Лена не была простой, тихой девушкой. Она была картографом человеческих душ. И пока он, Николай, метался, пытаясь пристроить свою солдатскую выправку к мирной жизни, она уже составила его карту. Со всеми бухтами тоски, мелями неуверенности и необозначенными землями будущего. Она не ждала, что он станет другим. Она давала ему быть собой, предлагая лишь контекст – ту самую «терпеливую руку» и нужную книгу, которая поможет перевести военный опыт на язык мирной жизни.

Он взял первую книгу со списка – «Последний поклон» Астафьева. Когда он вышел из библиотеки, дождь уже кончился. На мокром асфальте отражалось прояснившееся небо. У него в руках была книга про детство, про память, про то, как ищут и находят свою покинутую однажды землю.

Он шёл и думал, что теперь у него есть не только работа на стройке, где он натягивает кабели, связывающие дома. У него появилась работа в «лазарете», где он учился склеивать разорванные миры. И оба эти дела, шумное и тихое, наконец-то перестали спорить друг с другом. Они просто стали его жизнью. А в центре этой новой жизни, как неподвижная и надежная точка, стояла библиотека с её хранительницей, которая умела читать не только книги, но и людей. И которая, кажется, прочитала его самого, давно, ещё до их первой встречи на танцах.

Несколько дней после того разговора у картотеки Николай летал. Работа на стройке шла споро, он даже начал получать от неё удовольствие – видеть, как из хаоса бетона и арматуры вырастает порядок нового дома. Вечерами он читал Астафьева, и строки о сибирской деревне странно резонировали с его собственными воспоминаниями о детстве, делая их острее и дороже. А потом он шёл в библиотеку. Не всегда даже за книгами. Иногда просто помочь подшить новые поступления, подержать стремянку, чтобы Лена могла достать с верхней полки папки с газетами. Их разговоры стали тише, но глубже. Они узнавали друг друга через детали: он – про то, как она в десять лет организовала «подпольную» библиотеку в школьном классе, пряча от учительницы «неположенные» книжки; она – про то, как он в учебке спас от наряда вне очереди товарища, взяв его вину на себя.

Это была не страсть, не пламя. Это было глубокое, нарастающее чувство родства, как будто он, пройдя долгий путь, наконец-то услышал, как кто-то в такт ему дышит в темноте.

Интрига пришла, откуда не ждали.

Её принёс с собой Сергей, бывший одноклассник Лены, а теперь – модно одетый заведующий отделом в райпотребсоюзе, человек с уверенными манерами и пронырливым взглядом. Он появился в библиотеке в пятницу, перед самым закрытием.

«Леночка, солнце! – голос его был громким и сладким, резавшим тишину. – Я тебя повсюду ищу! Завтра же едем в город, в ресторан «Огни». Я столик забронировал. Будет оркестр, танцы… Всё, как ты любишь».

Он говорил так, будто между ними существовала договорённость. Лена замерла за конторкой, её лицо стало острым и натянутым.

«Сергей, я не могу. У меня дела».

«Какие дела? Книжки считать? Брось, – он снисходительно махнул рукой, и его взгляд скользнул по Николаю, стоявшему у стеллажей с подшивками журналов. Взгляд был быстрым, оценивающим и мгновенно ставящим на место: «рабочий парень, не конкурент». – Всё решила за тебя. За тобой заеду в семь».

Он ушёл, оставив за собой шлейф дорогого одеколона и тяжёлую, неловкую тишину. Лена не смотрела на Николая, собирала бумаги дрожащими руками.

«Это… старый знакомый, – наконец выдохнула она. – Он… настойчивый».

«И ты поедешь?» – спросил Николай, и его собственный голос прозвучал глухо словно чужой.

«Нет! – она резко подняла голову. В её глазах стояли слёзы – от досады, от унижения. – Но он не отстанет. Он из тех, кто считает, что всё можно купить или получить нахрапом. У него связи… Его отец…»

Николай понял. Это была не просто назойливость. Это была сила, с которой его армейская прямотa и рабочие кулаки могли ничего не поделать. Он почувствовал знакомое, забытое за последние недели чувство – чувство ловушки, неравных правил игры.

Весь следующий день, субботу, он провёл в лихорадочном, бесполезном напряжении. Работа не клеилась. Мысль о том, что в семь часов к её дому подъедет нахальный «визит» в отглаженном костюме и увезёт её в свой ресторан, жгла изнутри. Он представлял, как тот говорит ей комплименты, касается её руки, смотрит на неё своим уверенным, хищным взглядом.

В шесть тридцать он не выдержал. Не думая, не строя планов, он просто пошёл к её дому. Не для геройства. Просто чтобы быть рядом. На всякий случай.

Он стоял в тени высокого клёна напротив, когда подъехал новенький «Москвич-412» цвета слоновой кости. Из машины вышел Сергей, поправил галстук и направился к калитке. Сердце Николая упало.

Но калитка открылась раньше. На пороге стояла Лена. Но не та, которую он знал – в скромном платье и с книгой. Она была в своём лучшем, но всё равно простом синем костюме, волосы были убраны, и смотрела она прямо и холодно.

«Я сказала – нет, Сергей».

«Лена, ну перестань дуться. Я же для тебя старался!» – он попытался взять её под локоть.

Она отстранилась. «Ты старался для себя. Чтобы похвастаться перед друзьями, что «завоевал» библиотекаршу. Мне не нужны твои рестораны. У меня другие планы».

«Какие ещё планы? – засмеялся он невесело. – С этим дембелем, который до книг-то, небось, в армии только устав и читал?»

В этот момент Николай вышел из тени. Он не планировал этого, ноги сами понесли его через дорогу. Он шёл ровно, той самой дембельской выправкой, которая вдруг снова стала его доспехами. Подошёл и встал рядом с Леной, чуть впереди, прикрывая её собой. Не сказал ни слова. Просто смотрел на Сергея.

Тот на секунду смутился, но быстро оправился. «О, защитник объявился. Слушай, дружок, не лезь не в своё дело. Мы с Леной свои вопросы решаем».

«Она свой вопрос уже решила, – тихо, но очень чётко сказал Николай. – Ты не расслышал. Я повторю: она не поедет. И больше приходить не надо».

В его голосе было что-то новое. Не бравада, не угроза. Спокойная, стальная уверенность. Та, что появляется у человека, который точно знает, что защищает своё. Не территорию, а тишину. Свою и её.

Сергей попытался парировать, завестись, что-то сказать про последствия, но под этим молчаливым, твёрдым взглядом его напор как-то сразу выдохся. Он буркнул что-то невнятное, плюнул и ушёл к своей машине, хлопнув дверцей с такой силой, что «Москвич» качнулся на рессорах.

Когда машина исчезла за поворотом, наступила тишина. Николай обернулся к Лене. Он ждал слёз, истерики, благодарности. Но она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых бушевали противоречивые чувства: стыд за эту сцену, облегчение, и что-то ещё, очень тёплое и сильное.

«Прости, – выдохнула она. – Прости, что ты видел это… это безобразие».

«Не тебе извиняться, – сказал он. И вдруг добавил, потому что это было единственно важным: – Ты в синем костюме… Ты очень красивая».

Она не ответила. Она просто шагнула к нему, обняла и прижалась лицом к его груди, туда, где стучало его бешено взволнованное сердце. Он обнял её в ответ, и весь мир – и стройка, и армия, и этот наглый Сергей – всё куда-то отступило, растворилось. Остались только они, тёплая июньская ночь, да свет из окон её дома.

Это и был тот самый настоящий рай. Не что-то грандиозное. А эта тишина после бури. Это чувство, что ты не один, что ты нужен, что твоя сила нашла своё применение – не чтобы ломать, а чтобы оберегать. И что кто-то готов оберегать тебя, леча твои душевные «разорванные корешки» своей тихой, мудрой любовью.

Они не пошли ни в кино, ни на танцы. Они прошли в её дом, в маленькую гостиную, где пахло пирогами и геранью. Она заварила чай, и они сидели за столом, держась за руки, и говорили. Говорили обо всём на свете, без утайки. Он рассказывал про самые тяжёлые дни службы, она – про то, как одинока была после смерти отца, как книги стали её спасением. Они смеялись над глупостями и плакали, вспоминая что-то дорогое.

Поздно вечером, провожая его до калитки, Лена сказала: «Знаешь, а ведь он был прав в одном. У нас с тобой действительно планы. Совместные. Хочешь, завтра я покажу тебе самый главный свой проект?»

«Какой?»

«Наш общий каталог. Только начат. Пока там две карточки. Но со временем… страниц будет много».

Он поцеловал её. Мягко, бережно, как будто прикасался к самой ценной, самой хрупкой и самой прочной книге в мире, страницы которой ему предстояло читать всю жизнь.

На следующий день, в воскресенье, он принёс свою гитару. Они сидели в том самом дворике под яблоней. Он играл. Не армейские песни, а ту самую, тихую, рождающуюся мелодию. Она слушала, закрыв глаза. А потом открыла их и сказала:

«Знаешь, это… это как звучащая тишина».

И это была высшая похвала, какую он когда-либо получал. Его дембельская гитара, купленная на армейские деньги, нашла наконец свой настоящий голос. Голос, который пел не о прошлом, а о будущем. О рае, который начинается не на небесах, а здесь, на земле. В тихом дворике библиотеки, где склеивают разорванные миры и составляют каталоги счастья на двоих.

Абсолютно верно. Сказка – это обещание. Жизнь – это выполнение этого обещания в условиях постоянного ветра, дождя и непредвиденных обстоятельств. Их рай был хрупким, как первый ледок. И ледок этот должен был треснуть.

Испытание пришло не от Сергея – тот, оскорблённый, исчез из поля зрения, но оставил после себя ядовитый след слухов. Шёпоток в райпотребсоюзе и на почте: «Ленка-библиотекарша с каким-то верзилой без образования крутит, приличного жениха отшила… Зазналась». Это был фон, раздражающий, но не смертельный.

На стройке прораб, тот самый бывший фронтовик, ценивший дисциплину, попал под сокращение. Пришел новый, молодой, из «перспективных». Он сразу невзлюбил Николая. За его молчаливую уверенность, за то, что другие рабочие к нему прислушивались, за ту самую «дембельскую» выправку, которую новый прораб счел вызовом.

– Жданков, ты у нас главный специалист по кабелям? – язвительно спрашивал он. – Или, может, по библиотекам? Часто отлучаешься.

Начались придирки, мелкие, но унизительные наряды. Однажды Николая поставили одного чистить от мусора забетонированную яму – работа для штрафников. Он молча работал, стиснув зубы. Знал – это проверка. Сломаешься – уйдешь сам. А работа ему была нужна отчаянно. Он начал откладывать на свадьбу. Свадьбу, о которой они с Леной уже тихо говорили, сидя на её скамейке.

Лена видела, как он возвращается домой всё более уставшим, не просто физически, а душой. Он стал меньше говорить, реже брал в руки гитару. Она пыталась расспрашивать, предлагала свою «терапию книгой», но он отмахивался: «Всё нормально, Лен. Не беспокойся». Его мужская гордость, закаленная в армии, не позволяла жаловаться. Это рождало первую, тонкую стенку непонимания между ними.

В библиотеку пришла новая сотрудница, Нина Васильевна, пожилая, обиженная жизнью женщина, сосланная сюда из районной библиотеки за склочный характер. Она сразу увидела в Лене угрозу. Молодая, любима читателями, да ещё и с личными «проектами» – переплетная мастерская, свой каталог! Нина Васильевна начала методичную подкопку: «Леночка, у вас тут учёт не сходится. Где акт на списание? А это что за самодеятельность? У нас инструкция!» Она писала жалобы в районо, намекая на «бесхозяйственность» и «нецелевое использование книжного фонда» (имея в виду те самые книги, что Лена «лечила»).

Давление росло. У Лены стали случаться панические приступы в закрытых хранилищах – следствие той самой детской травмы, о которой она рассказывала лишь вполголоса. Она боялась потерять своё царство, свой смысл.

А потом случилось настоящее горе. Умер дед Николая, тот самый, что научил его первым аккордам. Он жил в соседней деревне. Николай был к нему сильно привязан. На похоронах, глядя на свежий холм, он ощутил не просто потерю. Он ощутил, как рушится последний мост в то беззаботное, «довоенное» прошлое. Вернулся он мрачным и замкнутым. Лена, сама измученная своими битвами, в тот вечер попыталась его утешить, говоря правильные, книжные слова о цикле жизни и памяти. Он резко оборвал её:

– Хватит! Не надо мне твоей философии! Он умер. Его нет. И никакие книги его не вернут!

Он увидел, как она побледнела, как её глаза наполнились болью и ужасом. Но отступить не мог – его собственная боль была слишком острой, слишком животной. Он вышел, хлопнув дверью, и ушёл пить с Саньком, который как раз был в запое после ссоры с женой.

Это была их первая настоящая ссора. Неделю они не виделись. Николай валил лес на подработке, приходил поздно, пил дешёвый портвейн и ненавидел себя. Лена плакала в тишине библиотеки, разбирая доносы Нины Васильевны. Их общий «каталог счастья» лежал незаполненным.

Их мир, такой прочный ещё месяц назад, раскололся. Не из-за злого умысла, а из-за обычной, бытовой, человеческой тяжести жизни. Зависть, карьеризм мелких начальников, горе, усталость, неумение говорить о боли – всё это смешалось в ядовитый коктейль.

Но именно в этой пропасти и рождалась настоящая любовь. Не та, что живёт в раю, а та, что выживает в аду обыденности. Любовь – это не отсутствие бурь. Это умение строить укрытие посреди урагана. И первый кирпич в это укрытие положила Лена.

Она пришла к нему сама. Не в библиотеку, а на его дом, где он в одиночестве сидел на крыльце. Принесла не книгу, а банку домашних солёных грибов от своей матери и кусок ещё тёплого пирога.

– Я не философия, – тихо сказала она. – Я просто твоя Лена. И мне больно, что тебе больно. И я не знаю, как помочь. Но я буду просто рядом. Молча. Если позволишь.

Он смотрел на неё, на её лицо, осунувшееся за эту неделю, на твёрдую линию губ, которую она сейчас кусала от волнения. И он понял, что был слепцом. Она предлагала ему не слова из книг, а всю себя – свою тихую, упрямую, не сломленную присутствием. Его дембельская гордость, наконец, сдалась. Он опустил голову ей на колени и заплакал, как не плакал с детства. Она гладила его короткие, колючие волосы и молчала. И в этом молчании было больше исцеления, чем в тысяче правильных слов.

Они не «помирились» в сказочном смысле. Они заключили перемирие с реальностью. Вместе.

Николай пошел к новому прорабу и, глядя тому прямо в глаза, без вызова, но и без подобострастия, сказал: «Я буду делать свою работу хорошо. Вы – свою. Давайте без личного». И странно, но это сработало. Давление чуть ослабло.

Лена, посоветовавшись с Николаем, пошла на хитрость. Она пригласила самого уважаемого в городе ветерана-учителя, председателя общества книголюбов, и показала ему свою «лазаретную» и каталог «по настроению». Тот пришел в восторг и написал хвалебную статью в районку. Нина Васильевна на время притихла.

Их жизнь стала не сказкой, а совместной стройкой. Тяжёлой, с нехваткой материалов (денег), с недобрыми соседями (сплетнями), с протекающей крышей (бытовыми проблемами). Но они строили её вместе. И гитара Николая зазвучала по-новому – глубже, с легкой, выстраданной хрипотцой. Он пел теперь не только о тишине, но и о буре, которую они пережили. А Лена училась не только чинить книги, но и чинить его душу, когда она давала сбой. И свою – когда ей было страшно.

Их рай оказался не местом. Он оказался процессом. Ежедневным, трудным, иногда мучительным выбором быть рядом, понимать, прощать и идти дальше. Сквозь зависть, сквозь горе, сквозь обыденную усталость. И именно в этом, а не в безоблачном счастье, и заключалась их настоящая, взрослая, не сказочная любовь. Она только начиналась. И главные испытания были ещё впереди.

Прошло полгода. Их «стройка» внешне выглядела прочной. Николай, проявив упорство и смекалку, добился перевода в монтажники связи – его армейская специальность, наконец, пригодилась. Он теперь не просто тянул кабели, а паял схемы, настраивал оборудование в новых домах. Работа была сложной, но уважаемой, и молодой прораб оставил его в покое – полезного специалиста трогать не стал. Лена, после статьи в газете, получила негласную поддержку «сверху». Нина Васильевна перестала открыто вредить, но её колкие замечания в адрес «романтических порывов вместо системной работы» продолжались исподтишка.

Они сняли маленькую комнату в частном доме на окраине. Свой угол. Их рай теперь пахнет не только книгами и яблоней, но и паяльной кислотой, краской с работы Николая, дешёвым, но вкусным супом, который Лена варила по вечерам. Они начали копить на свадьбу и, страшно даже думать, на кооперативную квартиру. Срок – лет десять. Но была цель.

Однажды Лена пришла домой необычно возбуждённая. В её глазах горел не знакомый Николаю огонь – тревожный и восторженный одновременно.

– Коля, слушай! Мне пришло письмо из Ленинграда!

Оказалось, та самая статья попала в руки преподавателю библиотечного института, старому профессору, ценившему энтузиазм. Он написал Лене, что впечатлён её подходом к каталогизации как к «гуманитарной практике». И предложил… поступить на заочное отделение. Прислал список литературы для подготовки и намекнул, что может дать рекомендацию.

– Это же шанс! Это институт! Я смогу не просто чинить книги, я смогу… создавать системы, учить других, – её голос дрожал.

Николая будто облили ледяной водой. Ленинград. Заочное – это всё равно сессии. Две-три недели два раза в год. Деньги. Их и так едва хватало. А тут – учебники, дорога, жильё на время сессии.

– А библиотека? – спросил он глухо.

– А что библиотека? Нина Васильевна только обрадуется, если я уеду. Я буду числиться, просто на время сессии… – она умолкла, увидев его лицо.

«Уеду». Это слово повисло в воздухе. Она увидела в этом шанс на рост. Он услышал угрозу их общему миру, который с таким трудом выстраивали.

– Ты этого хочешь? – спросил он, уже не в силах скрыть боль.

– Я… я не знаю. Я боюсь. Но мне кажется, я должна попробовать. Раз мне такой шанс дают… – она смотрела на него умоляюще, ждала поддержки.

Но Николай, закованный в броню своей мужской ответственности и страха потерять, не смог её дать. Он видел только прагматику: новые траты, её отсутствие, растущую пропасть в их уровнях (студентка института и монтажник связи). Его армейская логика требовала оценить риски. И риски казались огромными.

– Подумай хорошо, – сказал он сухо и ушёл проверить, как там сохнет штукатурка в сенях.

А через неделю испытанию подвергся сам Николай. К нему на стройку подъехал тот самый Сергей, в ещё более модном пиджаке. Он был неестественно любезен.

– Николай, привет! Слушай, есть выгодное дельце. Для людей с руками и головой. – Он объяснил суть. Фирма (полулегальная, как Николай понял) получала подряды на телефонизацию новых районов. Нужны были грамотные монтажники, которые могли бы работать «без лишних вопросов» и «по упрощённой схеме». Зарплата – в три раза выше, чем на госпредприятии. Аванс – наличными, сразу.

– Ты же с головой, ты понимаешь, что на одну госзарплату вам с Ленкой не выжить, – сказал Сергей, делая ударение на «Ленке». – Особенно если она в институт соберётся. Там деньги нужны, и немалые.

Это был удар ниже пояса. Сергей знал об их планах. Значит, следил. Искушение было чудовищным. Николай представил, как может снять со Лены финансовую нагрузку, как они быстрее накопят на квартиру. Он устал от вечного подсчета копеек. Но его внутренний компас, откалиброванный армейской честью и отцовскими словами «заработанное честно – сладко», показывал на север. Это была не работа. Это была трясина.

– Нет, – сказал он коротко. – Не моё.

Сергей усмехнулся: – Ну как знаешь, герой. Потом не жалей. Твоя Леночка, глядишь, с умным студентом из Питера познакомится… Там не то что тут.

Николай сжал кулаки, но промолчал. Отказ от лёгких денег дался ему тяжело. Он вернулся домой разбитым, с чувством, что подвёл Лену, лишил её возможности из-за своей принципиальности.

Вечером того же дня грянула буря. Лена, измученная сомнениями и его холодностью, взорвалась первой.

– Ты даже не пытаешься меня понять! Ты видишь только, что я могу уехать! Для тебя наш мир – это вот эта комната и твоя работа! А для меня есть ещё и мой мир, который может стать больше!

– А мой мир, по-твоему, мал? – заговорил наконец Николай, и из него хлынуло всё: и усталость, и страх, и обида на Сергея. – Я каждый день кручусь как белка, чтобы этот наш общий мир не рухнул! А ты говоришь про какие-то системы! А знаешь, что мне сегодня предлагали? В три раза больше! Но я отказал. Потому что это грязно. Потому что я хочу, чтобы всё было честно. А ты… ты смотришь на меня, как на неудачника, который тебе мешает!