Хирург и его «искусство»

– А кто ты сейчас?

– Не знаю. Наверное, та самая девочка из отражения, которую ты снял. Ту тоже не знаю. Но она мне нравится больше.

Щелчок затвора прозвучал как точка в этом признании. Он начал снимать. Медленно, вдумчиво. Он просил ее не смотреть в объектив, а смотреть сквозь него, в какую-то свою даль. Он ловил моменты, когда она забывалась: когда поправляла прядь волос, когда улыбалась чему-то своему, когда хмурилась, заметив капающую с потолка воду.

– Почему социологический эксперимент в электричке? – спросил он, меняя объектив. – Это же жестко.

– Потому что это безопасно, – сказала она, садясь на бетонный блок. – Ты оцениваешь, но тебя не могут оценить. Ты делаешь выводы о людях, основываясь на тридцати секундах зрительного контакта. Это как… быстрая, дешевая психотерапия. И подтверждение того, что все они – одинаковые. Смотрят, мысленно раздевают, придумывают банальности. До тебя.

– Что я сделал не так?

– Ты посмотрел по-другому. Ты увидел фальшь. И назвал ее. Это было… обидно. И безумно интересно.

Он подошел ближе, снимая ее крупным планом. Ее пухленькие губки сейчас были сжаты, а в красивых глазах плавала такая глубокая, немодная печаль, что ему захотелось опустить камеру и обнять ее.

– Стоп, – сказал он вместо этого. – Не двигайся. Этот свет… он идеален. В нем видно все.

Она замерла, и он сделал кадр, который, знал, будет шедевром. Не по технике, а по эмоции.

– А что ты скрываешь, Руслан-фотохудожник? – неожиданно спросила она, глядя прямо в объектив. – Зачем тебе понадобилось разоблачать незнакомую девушку в электричке? Спасать? Или просто нашел интересный проект?

Он медленно опустил камеру.

– Я два года не снимал людей. Только пейзажи, натюрморты. Потому что разочаровался. Все хотели казаться, а не быть. А в электричке я увидел кого-то, кто казался так яростно и профессионально, что стало очевидно – внутри сидит кто-то совершенно иной. Мне стало… интересно. Как художнику. А потом… как мужчине.

Наступила тишина, наполненная только далеким гулом города.

– Кофе еще остался? – спросила Алиса, и голос ее снова стал обычным, живым.

– Остался.

– Тогда давай его пить. А потом… можешь снять меня улыбающейся. По-настоящему. Если сможешь рассмешить.

Они сидели на ржавых рельсах, пили горячий кофе из пластиковых стаканчиков, и Алиса рассказывала смешные истории из своей работы (оказалось, она была корректором в издательстве). И когда она заливисто смеялась над историей про опечатку в тираже любовного романа, Руслан украдкой щелкнул камерой. Поймал. Настоящую улыбку. Настоящий свет в глазах.

На прощание, уже у выхода с фабрики, она спросила:

– И когда я увижу эти фото?

– Когда проявлю пленку и отсканирую. Это займет время. Старая школа.

– Долгий процесс, – улыбнулась она.

– Самые важные вещи не должны быть быстрыми, – ответил Руслан.

Она кивнула, и в ее взгляде было уже не любопытство, а уважение и зарождающаяся близость.

– Тогда до связи, фотохудожник.

Она ушла, а Руслан остался стоять с камерой, в которой лежала пленка с ее историей. Историей, которая только началась.

Глава 3.

Темнота красного фонаря в домашней лаборатории (переделанной ванной) была для Руслана священнодействием. Запах реактивов, тихое бульканье растворов. Он с особым трепетом протягивал пленку через ванночки, наблюдая, как в магическом зеленоватом свете на белой полоске начинают проступать призрачные силуэты. Фабрика, окна, железо… и вот она.

Первые кадры были осторожными: Алиса, осматривающая цех, ее профиль, напряженная спина. Но затем… кадр у окна. Тот самый. Руслан замер. На пленке она выглядела не просто задумчивой. Она выглядела ушедшей. Ее глаза, казалось, смотрели не на город, а внутрь себя, в какую-то бездну воспоминаний или боли. Пухленькие губки были плотно сжаты, уголки опущены. Это был портрет потери. Он вспомнил, как она сказала: «Та девушка из электрички – это панцирь». Здесь, на этом кадре, не было ни панциря, ни даже намека на ту игривую охотницу. Была обнаженная, тихая печаль, которую не сотрешь гримом.

«Что с тобой случилось, Алиса?» – прошептал он в тишине.

Он продолжил сушить пленку, и дальше, кадр за кадром, история менялась. Вот она улыбается его шутке про ржавчину – улыбка осторожная, но уже настоящая. Вот она пьет кофе, прищурившись от пара. И наконец – та самая, последняя улыбка. Заливистый, открытый смех, от которого глаза превратились в два узких, сияющих полумесяца. Этот кадр был полной противоположностью первому. Жизнь, победившая печаль. Контраст был ошеломляющим.

Руслан отсканировал оба ключевых кадра – «Печаль у окна» и «Смех на рельсах». И отправил Алисе сообщение, не текст, а просто эти два изображения, без подписи. Ответ пришел через час.

«Страшно. Честно. И… красиво. Спасибо, что не сфотографировал меня «красиво». Первый кадр – это я три года назад. Второй… возможно, это я сегодня. Хочешь узнать историю?»

Он ответил сразу: «Больше всего на свете. Но не по телефону».

«Завтра. Мой мир. Презентация скучнейшего исторического романа в издательстве «Литера». 19:00. Я буду та, что в углу с бокалом теплого белого, пытающаяся не заснуть. Вытащи меня оттуда. А потом… расскажу».

Глава 4.

Издательство оказалось старинным особняком с высокими потолками и запахом старой бумаги и дорогого паркета. В зале толпились люди в очках, с умными лицами, тихо беседуя о «контексте» и «нарративе». И он сразу увидел ее.

Алиса стояла у колонны в элегантном чёрном платье, которое он не мог себе даже представить на ней. Оно подчеркивало каждую линию ее фигуры, но на этот раз – с холодной, почти строгой грацией. В руке – бокал. Ее выражение лица было вежливо-отстраненным, профессиональная улыбка замерзла на губках. Это была новая маска. Более сложная, более взрослая, чем маска электрички. Но маска.

Он подошел.

– Выпьем теплого белого и сбежим? – предложил он вместо приветствия.

Ее глаза встретились с его, и в них мелькнуло облегчение.

– Ты читаешь мои мысли. Через пять минут, когда закончится эта бесконечная речь редактора.

Они выскользнули на старую чугунную лестницу, ведущую на пожарный выход. Там пахло пылью и свободой.

– Ну? – спросил Руслан, прислонившись к перилам. – Какой ты здесь?

– Здесь я – функция. Корректор-невидимка, который должен быть на мероприятии, но не имеет права выделяться. Здесь я слушаю, как люди говорят умные слова, не чувствуя за ними ничего. Как в электричке, только сложнее. Тут нельзя строить глазки. Тут нужно строить умное лицо.

– А что чувствуешь ты? – спросил он, сосредоточенно глядя на нее .

Она отпила вина, смотрела куда-то в пространство.

– Чувствую, что застряла. В работе, которая мне опостылела. В городе, который меня давит. В одиночестве, которое я сама же и создала. Тот первый кадр… это я после него. После Давида.

Имя повисло в воздухе холодным лезвием.

– Мой бывший. Филолог, как и я. Мы строили планы, цитировали Бродского за завтраком… А потом он уехал в Прагу на стажировку. Сначала были звонки, стихи. Потом – только короткие сообщения. А потом… я увидела его фото в соцсетях. С ней. Подпись: «Нашел свою музу». – Алиса замолчала, глотая ком в горле. – Я три года приходила в себя. Электричка… это была первая, дурацкая, истеричная попытка снова почувствовать, что я хоть кому-то интересна. Хотя бы как объект мгновенного, примитивного внимания.

Руслан не стал говорить пустых утешений. Он просто взял ее бокал, поставил на ступеньку, и взял ее руки в свои. Они были холодными.

– Он был слепцом, – тихо сказал Руслан. – Он искал музу вовне, а не понял, что она была рядом. Муза – это не идеальная картинка. Муза – это живой человек со своими трещинами, от которых преломляется свет. Как на той фабрике. Ты – не идеальная картинка, Алиса. Ты – целый мир. И тот, кто этого не видит… он просто не художник.

Она подняла на него глаза, и в них стояли слезы, которые не проливались.

– А ты видишь?

– Я стараюсь, – честно ответил он. – И я хочу увидеть больше.

Она неловко вытерла глаза тыльной стороной ладони, испортив безупречный макияж.

– Ладно. Хватит расковыривать старые раны. Пошли отсюда. Я знаю бар неподалеку, где делают смертельный коктейль «Красный Октябрь». Иронично, да?

Глава 5.

Бар «Печатный двор» стал их местом. Там было шумно, уютно, и Алиса там преображалась. Она снова становилась той наблюдательницей, но теперь делилась наблюдениями с ним, и это было остроумно и весело. Они встречались все чаще. Фотосессии сменились простыми прогулками, разговорами до утра, первыми, еще нерешительными поцелуями. Руслан начал новый проект: «Алиса в городе». Снимал ее в метро, с книгой в парке, смеющейся под дождем. Он влюблялся. И это его пугало.

Конфликт пришел оттуда, откуда не ждали.

Как-то вечером они были у него, смотрели отснятые цифровые фото на большом экране. Алиса смеялась, комментировала. Пока не появился кадр, сделанный неделей ранее. Она в его свитере, на кухне, у окна. Свет заката, лицо в полупрофиль, улыбка. Прекрасный, теплый кадр.

– Убери это, – вдруг резко сказала Алиса.

– Что? Почему? Он же прекрасный…

– УБЕРИ! – ее голос сорвался на крик. Она встала, ее трясло. – Ты не понимаешь? Это… это прямо как у него было! Та же композиция, тот же «теплый, естественный» кадр! Он тоже снимал меня сначала «честно», а потом эти фото висели у него в инстаграме с подписями «моя муза»! А потом их сменили фото с ней! Я не хочу быть твоим проектом, Руслан! Я не хочу, чтобы твоя любовь зависела от того, удачный ли вышел кадр!

Она схватила сумку и почти выбежала из квартиры. Руслан, ошеломленный, остался сидеть перед замершим на экране ее изображением. Ее слова жгли, как кислота. Он был уверен, что отличается. Что его интерес и чувства – глубже. А для нее он просто повторил траекторию другого, наступил на ту же больную мозоль.

Он не стал звонить сразу. Он просидел всю ночь, глядя на тот злополучный кадр. И понял. Он действительно снимал ее как проект. Да, он влюблялся, но его взгляд оставался взглядом художника, ищущего красоту в ее искренности. А ей нужно было, чтобы ее видели не как «интересную фактуру», а просто как женщину. Со всеми ее страхами и шрамами, которые могут быть некрасивыми.

На рассвете он написал ей. Не оправдываясь. Коротко: «Ты права. Я был слеп. Забыл, что за объективом должно быть сердце, а не только глаз. Если дашь шанс, я научусь смотреть по-другому. Не на тебя. А с тобой».

Ответа не было весь день. Вечером в дверь его квартиры раздался стук. Он открыл. На пороге стояла Алиса, без косметики, в том самом большом свитере, с рюкзаком за плечами.

– Я увольняюсь с работы, – сказала она без предисловий. – Подала заявление. И… я еду на неделю в деревню, к бабушке. Туда, где нет электричек, презентаций и фотоаппаратов. Только лес, река и тишина. Поедешь со мной? Не как фотограф. Как… просто Руслан.

Это был не просто шаг навстречу. Это был прыжок через пропасть доверия.

– Как только закрою дверь, – ответил он, и в его голосе впервые не было сомнений художника, а была только твердая уверенность мужчины, который сделал свой выбор.

Глава 6.

Дорога в деревню была долгой и молчаливой, но это было не напряженное молчание размолвки, а тихое сосредоточение перед прыжком в неизвестность. Алиса смотрела в окно автобуса, а Руслан смотрел на нее, отучивая себя мысленно кадрировать и искать свет. Он видел просто женщину. Уставшую. Решительную. Красивую не композицией, а самой своей сутью.

Деревня встретила их запахом прелой листвы, дыма и свежести. Дом бабушки Алисы – старый, почерневший от времени сруб с резными наличниками – стоял на отшибе, у самого леса.

Бабушка, невысокая, с лицом, изборожденным морщинами, как картой прожитой жизни, встретила их на крыльце. Ее глаза, такие же светлые и пронзительные, как у Алисы, оценивающе остановились на Руслане.

– Наконец-то, – сказала она хриплым голосом. – Не модель же ты свою привезла, внучка? У него руки-то рабочие есть?

Алиса рассмеялась, и этот смех прозвучал здесь по-домашнему.

– Бабуль, это Руслан. Он… друг. И руки у него, кажется, на месте.

Первые два дня Руслан чувствовал себя выброшенным на необитаемый остров. Он отключил телефон, камера осталась в сумке. Мир сузился до колки дров, ношения воды из колодца и простых разговоров за печкой. Бабушка, которую все звали просто Мария Ивановна, не спрашивала ни о работе, ни о планах. Она спрашивала: «Дрова те топорище не натирает?», «Супа этого сколько положить, чтоб в самый раз?».

И Алиса менялась на его глазах. С нее спадали все слои городской защиты. Она ходила в старых бабушкиных ватниках, мыла полы с ожесточением, как будто стирая с них прошлое, и по вечерам, уставшая, просто сидела на лавке у печки, глядя на огонь. Исчезла наблюдательница, исчезла жертва, исчезла светская дама. Осталась просто женщина у печи.

На третий день она сказала:

– Пойдем к реке. Покажу тебе место, куда я сбегала в детстве, когда мир становился слишком сложным.

Они шли по промозглому лесу, и Алиса рассказывала истории из детства – простые, смешные, печальные. О том, как училась ловить рыбу, как первый раз влюбилась в соседского мальчишку, как здесь же, у реки, узнала о смерти деда.

– После Давида я сюда не приезжала, – призналась она. – Боялась, что это место тоже будет отравлено. Что буду сидеть на этом камне и думать о нем. Но нет… здесь его нет. Здесь только я. Та, какой я была до всего этого.

Они вышли на высокий обрывистый берег. Река была широкая, серая, мощная. Ветер срывал с берез последние листья.

– Вот, – сказала Алиса, раздвинув руками куст ольхи. – Моя кафедра.

За кустом в обрыв была вклинена огромная плоская плита камня, как балкон над водой. Они уселись на край, свесив ноги в пустоту. И в этой тишине, под мерный шум воды, граница между ними окончательно растаяла.

– Я не хочу, чтобы ты перестал снимать, – тихо сказала Алиса, глядя на воду. – Я люблю твое видение. Я просто… испугалась. Испугалась, что для тебя я – всего лишь очередной красивый сюжет, который закончится, когда ты поймаешь последний кадр.

– Я тоже испугался, – признался Руслан. – Испугался, что влюбляюсь не в тебя, а в твой образ. В историю, которую сам себе придумал. Но здесь… здесь нет образа. Здесь ты просто… есть. И это… бесконечно ценнее любой фотографии.

Он взял ее руку. Рука была холодной, но она не отняла ее.

– Я не обещаю, что никогда не возьму камеру, чтобы снять тебя, – сказал он. – Но я обещаю, что всегда буду спрашивать разрешения. И буду помнить, что главное – не кадр, а момент, который мы делим. Вот этот момент, например… он только наш. Его не нужно фиксировать. Его нужно прожить.

Она повернула к нему лицо. На нем не было ни маски кокетства, ни маски страдания. Была только уязвимость и надежда.

– А что будет, когда мы вернемся? – спросила она.

– Будем строить что-то новое. Не «проект Алиса» и не «спасение Руслана». А что-то наше. Может, откроем маленькую студию? Ты будешь править тексты, а я – снимать портреты людей, которые тоже устали казаться.

– А электричкой будем ездить? – в ее глазах снова мелькнула искорка.

– Только вместе. И наблюдать за другими. С высоты нашего опыта.

Она рассмеялась и прислонилась к его плечу. Они так сидели долго, пока солнце не начало клониться к лесу, окрашивая реку в медный цвет.

Вечером, когда бабушка уснула, они сидели на кухне при свете керосиновой лампы. Руслан смотрел на Алису, на игру теней на ее лице, и невыносимо захотелось все же запечатлеть этот момент – не как художнику, а как человеку, который хочет сохранить крупицу счастья.

– Алиса… – начал он.

– Да?

– Можно я… привезу камеру завтра? Только одну кассету. Чтобы снять тебя здесь. Такой. И бабушку. И этот дом. Не для выставки. Для нас. Для нашей истории.

Она помолчала, глядя на него, а потом медленно кивнула.

– Можно. Но с одним условием.

– Любым.

– Я тоже хочу снять тебя. На свой телефон. Таким, какой ты есть здесь. Без твоих профессиональных уловок. Чтобы и у меня было доказательство, что все это – не сон.

Он улыбнулся.

– Договорились.

На следующее утро он привез камеру. И это была уже другая съемка. Не поиск контрастов и сути, а фиксация любви. Алиса, кормящая кур. Бабушка, ворчащая над вязанием. Они вдвоем, несущие тяжелое корыто. Простые, бытовые, бесценные кадры. И в конце, когда Алиса взяла его телефон и заставила его позировать у старого колодца, он поймал себя на мысли, что впервые за долгие годы чувствует себя не наблюдателем жизни, а ее полноценным участником.

Их роман перестал быть сюжетом. Он стал жизнью. С ее простым, чистым светом, которому не нужны были фильтры.

Они все же открыли свою студию. Небольшую, в старом дворе. Вывеска гласила: «Текст и Фокус». Руслан снимал «честные портреты», а Алиса помогала людям формулировать их истории – для книг, для сайтов, для самих себя.

Как-то вечером, возвращаясь со съемок на другой конец города, они снова ехали в электричке. Алиса, уставшая, дремала у него на плече. Руслан смотрел в окно на мелькающие огни и поймал на себе взгляд молодой девушки в другом конце вагона. Девушка смотрела на них с тихой, почти незаметной грустью и надеждой. Он увидел в этом взгляде себя несколько месяцев назад. И тогда он тихо, чтобы не разбудить Алису, достал из кармана блокнот и быстро набросал карандашом несколько строк. Не снимок. Стихотворение. О электричке, о встрече взглядов, о том, как из случайного луча света может разгореться целое солнце.

Он понял, что его творчество не умерло. Оно просто переродилось. И нашло новый, бесконечно глубокий источник вдохновения – в жизни, которую он теперь делил с ней.

Глава 7.

Прошло несколько месяцев после деревни. Их студия «Текст и Фокус» начала приносить первые плоды, а отношения обрели прочную, теплую глубину. Но прошлое, как неухоженная тропа, иногда ведет к тебе незваных гостей.

Они ехали в электричке с выставки. Алиса дремала на плече у Руслана. Именно в этот момент он появился. Давид. Он стоял в проходе, и на его лице играла странная, кривая улыбка – смесь превосходства, любопытства и яда.

– Алиса. Какая судьба, – его голос, сладкий и острый, разрезал уютную тишину их угла. – И ты, кажется, нашла своего… благородного дикаря. Фотографии твои новые видел. Трогательно. Простонародно.

Алиса застыла, но не от страха, а от холодной ярости, которую впервые ощутила по отношению к нему. Руслан молча встал, заслонив ее собой.

– Диалог окончен. Проходите.

– О, защитник, – Давид усмехнулся, делая шаг вперед, нарушая границы. – Ты же знаешь, что ты для нее – просто бунт? Протест против прошлого? Как только она поймет, что ты такой же обычный, как все, игра закончится.

Это была та самая старая тактика – посеять сомнение, ударить по самому больному. Но что-то изменилось. Алиса встала рядом с Русланом, плечом к плечу.

– Ты ошибся, Давид, – сказала она тихо, но так, что было слышно в наступившей тишине вагона. – Он не бунт. Он – тишина после твоего шума. Теперь пройди. Ты нам не интересен.

Давид вспыхнул. Его изысканная маска треснула, обнажив злобу. Он резко толкнул Руслана в плечо.

– Не учи меня, кого тебе слушать!

Руслан, теряя равновесие, инстинктивно оттолкнул его в ответ, чтобы не упасть на Алису. Толчок был резким. Давид, не готовый к такой реакции, отлетел назад, его нога подкосилась о чей-то чемодан. Он тяжело рухнул, и голова с глухим стуком ударилась о металлический поручень. И больше не двигался.

Кошмар наступил мгновенно. Скорую помощь вызвали, но было поздно. Смерть от черепно-мозговой травмы в результате неудачного падения. Неумышленное причинение смерти. Следствие. Суд.

Но это была не история расставания. Это была история клятвы.

В камере СИЗО, на первом же свидании, Алиса взяла его лицо в ладони. Ее глаза были полны не слез отчаяния, а твердой, стальной решимости.

– Слушай меня, Руслан. Это был несчастный случай. Ты защищал нас. Мы пройдем через это. Вместе. Я никуда не уйду. Ты вынес меня из моего личного ада. Теперь моя очередь.

– Алиса, это годы… Ты не должна…

– Должна, – перебила она. – Потому что я люблю тебя. Не ту сказку, что мы начали, а того мужчину, который есть. Ты мой выбор. И тюрьма этого выбора не отменяет.

Она не просто ждала. Она действовала. Нашла лучшего адвоката, продав свою долю в квартире. Разыскала свидетелей, которые подтвердили агрессивное поведение Давида и то, что Руслан не наносил ударов, а лишь оттолкнул его в ответ на нападение. Она писала ему каждый день. Не просто письма – целые повести об их будущем. О студии, которую она будет развивать одна, но под его именем. О поездке на ту самую реку, куда они поедут сразу после его возвращения. Она отправляла ему стихи, которые начала писать. И фотографии. Не свои, а те, что делала сама: первый снег на их окне, кошка у двери студии, весенняя почка на ветке у тюремной стены. Ее взгляд, ее фокус. Это был ее способ сказать: «Я вижу мир твоими глазами. Мы – одна оптика».

Руслан, в колонии-поселении, не сломался. Он нашел способ творить: организовал фотокружок для таких же, как он, стал вести дневник-альбом, где зарисовывал карандашом моменты их прошлого и фантазии о будущем. Каждый его день был направлен на одно – стать достойным ее веры, выйти оттуда не опустошенным, а сильным. Их любовь стала не эмоцией, а дисциплиной духа, осознанным выбором каждый божий день.

Они научились любить на расстоянии, и эта любовь стала другой – более глубокой, более духовной, более терпеливой. Они больше не боялись конфликтов или прошлого. Они прошли через огонь.

Интрига, которая пришла (и которая могла бы разрушить слабых, но только укрепила их):

Через год в колонию к Руслану приехала незнакомая женщина. Изящная, с холодными глазами. Она – та самая «муза» из Праги.

– Ты убил любовь всей моей жизни, – сказала она без предисловий. – Но я не хочу, чтобы ты сгнил здесь. Я хочу, чтобы ты страдал. У меня есть информация. Я знаю человека, который видел все. И он готов сказать, что ты замахнулся первым. Это уже не статья за несчастный случай, это умышленное тяжкое. Еще лет десять. Или… – она сделала паузу. – Или ты подпишешь бумаги об отказе от всех прав на вашу общую студию и на все совместные работы. И напишешь Алисе письмо, что разлюбил ее. Тогда свидетель исчезнет.

Это был удар ниже пояса. Искушение сохранить годы жизни ценой предательства. Руслан ничего не ответил ей тогда. Он написал Алисе все. Каждое слово. Не скрывая угрозы.

Их следующее свидание было нервным. Но не из-за недоверия.

– Что будем делать? – спросила Алиса, сжимая его руку.

– У нас есть два варианта. Отступить и жить в страхе, что она всегда будет над нами висеть. Или…

– Или найти этого свидетеля первыми, – закончила она мысль. В ее глазах горел тот самый огонь охотницы из электрички, но теперь он был направлен на защиту их общего мира.

Они снова стали командой, как в день открытия студии. Алиса с адвокатом начала частное расследование, используя свои навыки работы с информацией. Руслан, через своих новых, проверенных друзей в колонии, нашел связи на воле. Это была опасная игра. Но они играли на опережение.

И они выиграли. Свидетель оказался старым должником Давида, которого тот же «муза» подкупила. Когда адвокат Алисы и частный детектив предъявили ему собранные улики о клевете и шантаже, он сдал все карты и дал письменные показания против самой «музы».

Угроза рассеялась. Но этот кризис сделал их связь не просто прочной, а несокрушимой. Они прошли через смерть, тюрьму, шантаж – и вышли из этого единым целым.

Он вышел на свободу в тот самый осенний день, когда они встретились. У ворот его ждала не только Алиса. Рядом с ней стояла Мария Ивановна, ее бабушка, и несколько их самых верных друзей, которые помогали Алисе все эти годы.

Он подошел к ней. Они не бросились в объятия. Они просто стояли и смотрели друг на друга, и в этом взгляде была вся их история: электричка, фабрика, деревня, слезы, письма, борьба.

– Я дома, – сказал Руслан.