Счастье

Так началось знакомство Воропаева со знаменитым Широкогоровым.

Наскоро закусив принесённой Чумандриным рисовой кашей без масла и выпив залпом стакан превосходного рислинга, Воропаев почувствовал себя в форме. Что-то очень фронтовое намечалось этим вечером, и с огромным воодушевлением уцепился он за эти приятные черты своего неясного будущего.

В ходе сражения за Дунай Воропаев разбирался отлично и мог проявить себя сейчас не только превосходным докладчиком, но и просто весьма осведомлённым, почти очевидцем, почти участником.

Сражение за Дунай, ведомое войсками 2-го и 3-го Украинских фронтов, в глазах Воропаева принадлежало к одним из самых сложно-маневренных и кровопролитных. Наступательные операции были здесь осложнены угрожающими обходами и окружениями, борьба шла за Дунай; лихие переправы и ещё более героические отходы за речные преграды сопровождались паузами неожиданных оборонительных боев, выраставших в осады, – и всё это в ускоряющихся темпах, в возрастающих масштабах, в беспримерной и тоже всё растущей стойкости людей. Это было в одно и то же время горно-речное и степно-лесное сражение, где могли пригодиться и конники, и десантники, и парашютисты, и сапёры-диверсанты, где подвергалось жесточайшей закалке воинское умение солдата, потому что нужно было одновременно наступать и обороняться, двигаться и зарываться в землю, находиться в окружении и чувствовать себя окружающими, падать ранеными и всё же неумолимо подвигаться вперёд, на запад.

Где-то в коридоре часы пробили одиннадцать.

Горячась, Воропаев быстро вошёл в темп рассказа. Война ожила перед его глазами. Покончив с венгерским театром войны, он перешёл на чехословацкий, рассказал о личных впечатлениях от Румынии и вскользь коснулся событий в Афинах (как раз на днях было объявлено о введении в Афинах осадного положения). Он вспомнил утро 31 августа, когда, стоя на броне танка, он влетел в Бухарест. Голова его кружилась от счастья. Румынки с черносливовыми глазами карабкались на танк, чтобы расцеловать сидящих на броне. Лицо его было в губной помаде, как в ссадинах. Если бы его ранили в тот день, он наверняка не почувствовал бы боли.

– … Но величественнее, священнее, неповторимее был день шестнадцатого сентября.

– Это что же, погодите?..

– Когда мы входили в Софию…

– Ага, да, да, да… Простите…

Воропаев налил бокал. Рука его вздрагивала. Капля прозрачного вина медленно ползла от пальца к запястью.

– Дай бог вдохновенья тому, кто оставит потомству память об этом дне!

Широкогоров и Чумандрин тоже налили себе.

– Я не мог без волнения читать корреспонденции с фронта, – сказал профессор.

– Да что там волнение! – прервал его Воропаев. – Нет такого слова, чтобы определить точно, что было. Я был Россией, понимаете? Я нёс на своих плечах десять веков, разъединявших нас. Мне до сих пор кажется, что моё имя известно всей Софии и что я знаком со всем городом. Честное слово!..

Воропаев говорил, изредка прихлебывая из бокала, – его то и дело наполнял безмолвный Чумандрин, на лице которого играли все оттенки блаженства. И чем больше Воропаев пил, тем больше ему хотелось говорить и тем интереснее и вдохновеннее он говорил.

Широкогоров, теребя свою цыплячью бородку, только подбрасывал ему вопросы, а на долю Чумандрина приходились одни лишь паузы, когда, разливая вино, он успевал вставить:

– Вот так, ей-богу, поговоришь с людьми – и на две головы умней…

Потом, после того как он почти уже совершенно потерял голос, Воропаев кратко, в шутливых тонах рассказал в ответ на трижды повторенный Широкогоровым вопрос, как он очутился у Корытова, о своих мытарствах с домиком и о сыне, которого должен был в скором времени привезти из Москвы, и о том, что он одинок и что теперь уже никогда не будет у него того счастья, которым он владел, сражаясь в рядах армии.

– Я вывалился из счастья, как из самолета. Всё осталось там – слава, товарищи… всё, всё, а Корытов не помог даже с домом.

Так как вопрос о доме был не военный и не научный, а по самой природе своей узко организационный, Чумандрин счёл удобным подхватить его с тою же лёгкостью, с какой собеседники его разбирали вопросы, подлежащие их рассмотрению, и, выразив лицом огорчение, негромко промямлил:

– Ну, боже мой, ну что ж это! Дачи не нашел!.. Да ты слушай меня, Воропаев, хочешь, я тебе сейчас три дачи дам? Сегодня или в крайнем случае завтра, в десять утра. Пойдёшь ко мне, говори? Нет, ты сначала скажи, пойдёшь или нет?

И заговорщицки нагибался к плечу Широкогорова, стремясь, как все выпившие люди, немедленно завершить предложение делом, шептал тому хриплым шопотом:

– У нас же… этого, ну, рыжего… всё равно так и так снимаем на выдвижение… Значит, я остаюсь без заместителя, как араб в пустыне… Верно, Сергей Константинович?.. Кроме того, завклубом отсутствует… – И, уловив на спокойном лице старика одобрение, не разгибаясь, схватил Воропаева за протез и, шлепнув по нему своей мясистой пятернёй так, что тот скрипнул, зловеще покачал головой: – Да это сущая чепуха, милый. Я сейчас в обком позвоню. Такой оратор, человек с огромным партийным опытом, а его – пропагандистом. – И вдруг выпрямился и захохотал, широко раскрыв почерневшие от красного вина губы. – А главное, дома-то и не получил!.. Слыхали, Сергей Константинович?.. Не получил! Ну и Корытов!

– Геннадий Александрович – человек умный, да ведь, как говорится, и на старуху бывает проруха, – осторожно заметил Широкогоров, не любивший, по беспартийной деликатности, насмешек над ответственными работниками.

– А мне ваш Корытов не показался дельным человеком, – с ненужной резкостью и явно бестактно, ни с того ни с сего сказал Воропаев и, говоря, сам уже осудил себя и даже едва вслух не выругался за эдакую непростительную несдержанность. – Трудно у вас людям, – добавил он, спеша поправить дело.

Чумандрин скоренько наполнил бокалы.

– А где им не трудно? – сквозь зубы вымолвил он. – Народу нынче, брат, везде трудно. Война! И у Корытова трудно, и, думаю, у тебя на фронте им тоже легче не было.

Откинувшись в глубину широкого кресла, Широкогоров не спеша прикладывал один к другому пальцы рук, поднятых к самым губам, будто настойчиво проверяя их чувствительность. Его умные, красивые глаза воинственно глядели на Воропаева, приглашая сразиться без промедления.

– Выиграть такую войну, да чтоб не было трудно? – с оттенком удивления произнес он. – Таких людей, которым бы все казалось лёгким, следовало бы судить как бездельников… да, именно как бездельников и прохвостов… ибо кому же могло быть легко?.. Только мерзавцам и негодяям… – Он поставил локти на обочины кресла и, слегка двигая кистями рук, точно обдувая их, адресовался непосредственно к Воропаеву. – Да разве вам самому, дорогой полковник, было легко? И разве стало трудно от одного Корытова, и только здесь, у нас?

И разговор, заостряясь и принимая бурные формы, перешел на трудности военной жизни, – и о чём только не говорилось в тот час!

А Чумандрин, похохатывая и от удовольствия щёлкая пальцами, всё подливал и подливал, повторяя фразу из какого-то, должно быть очень смешного, надолго запомнившегося ему анекдота:

– Пиши, Карапет, форму знаешь!

Скоро Воропаев поймал себя на том, что и он повторяет эту бессмыслицу и даже упрашивает произнести её Широкогорова, но тот вежливо упорствует.

– Хорошему человеку хмель не вредит, – сказал Воропаев, хлопнув Широкогорова по плечу. – Как думаете?

Сейчас он жил как бы «вслух», шерстью наружу, как вывернутая перчатка, все его чувства были сверху, ничего не утаивалось.

– Да ну вас, я спать хочу! – казалось, только подумал он, но Чумандрин сейчас же почему-то подскочил к нему и, обняв его, повёл.

– Пиши, Карапет, форму знаешь! – махнул рукой Воропаев, и они оба захохотали неизвестно по какому поводу.

Он проснулся оттого, что его горячо гладили по лицу. Светло-синяя занавесь делила большое окно поперёк, и всё в комнате золотисто синело, почти как в лунную ночь, и по ослепительно белому потолку струились, текли и не утекали голубоватые ручьи. Он не сразу понял, что в окно глядело море и что гладило его солнце, но, поняв, вскочил и быстро оделся.

И тотчас же услышал шаги и голос Чумандрина:

– С лёгким паром! Видал, какую природу мы тебе выставили? Не соблазняет? Как голова?

– С этим твоим вином я все дела позабыл, – ответил Воропаев. – Я ведь собственно заехал узнать у тебя о колхозах, которые мне поручил Корытов.

– Всё-таки, значит, располагаешь ехать?

– Надо.

– Ну, как знаешь! А то вот она, твоя дача, гляди! – и мясистый палец Чумандрина выхватил из перспективы узкий прямоугольник белого домика, напоминающего будку тока высокого напряжения или голубятню.

– Рай! А?.. Вот и я говорю – на кой чорт тебе Корытов. Переходи ко мне и живи сколько влезет.

– Встретились бы мы с тобой, Фёдор Иванович, третьего дня, стал бы я твоим рабом на всю жизнь, а сейчас не могу, неудобно…

– Неудобно деньги красть да жену обманывать. А то вот, другой дом пустой, повыше, вроде как на скале, видишь? Покрупней будет. Этот могу в аренду сдать. Давай рядиться. Привози сына – и зови гостей на новоселье. На пятнадцать лет отдам, ей-богу.