Счастье

– Ну?

– Ей-богу, я вам правильно скажу. Вот хоть этот дом. Он бесхозный. Этого я никому не говорю, но вам скажу, хозяев у него нет, бежали с немцами. Тут, значит, четыре комнаты, две разбитые бомбой, их ремонтировать надо, а Мирошин холостой, ему можно дать в городе комнатенку, так он ещё спасибо скажет. А тут, знаете, сад хороший, и корову есть где держать и курочек.

– А вид?

– Это на море, что ли? – не сразу поняла она. – Скрозь видно, от края до края.

– Так в чём же тогда дело? Берите.

– В том и дело, милый, что не дают, отказали. Мирошину, конечно, всё равно, он холостой, семьи нет, и нас он не поддержит, а придет кто позубастей – так и выгонит. Ей богу! Вы взгляните утром, какое место – роскошь прямо! Как в санатории.

– Я помню, я видел днём.

Он действительно легко вспомнил полупустой, грязный, со следами старых грядок участок, в беспорядке засаженный десятком вишневых и абрикосовых деревьев. Каменный забор, очень неряшливо сложенный, был рассыпан, через двор резким зигзагом проходила немецкая траншея. Груда мусора обозначала место, где когда-то стоял сарай. Конечно, нельзя было и сравнить с тем вдохновенным местом, которое он нашёл поутру, но в общем и здесь можно было отлично жить, будь он один. Чего он искал? Разве место для жизни? Только сейчас ему пришло в голову, что он искал не жилья, а людей, к которым можно было бы прилепить свою судьбу. Дело, стало быть, не в том, что ему негде жить, а в том, что одному жить нельзя.

– Ладно, хотите, я возьму этот дом, – сказал он. – На себя и на вас. Две вам с Леной, две мне. По вашему выбору. Но восстановим, как думаете?

– Ах, боже мой, да что вы, право! – залепетала старуха, касаясь его плеча своими бурыми руками. – Какое же тут восстановление, вы сами подумайте! – И, тыча пальцем в стены и потолки, она быстро, точно твердя давно выученный наизусть урок, привела множество очень точных данных о материалах, и выходило, что все они есть и достать их можно без всякого затруднения и что вообще-то восстанавливать почти нечего.

«И она жмётся к людям, и ей одной трудно», – мелькнуло у Воропаева в то время, как он слушал её быстрый полушопот.

– Привозите сыночка, – говорила она, – и присмотрю, и постираю, где ж вам самому! Как родной будет. Вот поглядите, – и совала ему записку с цифрами. – Вот аренда, а это страховка, а это садовнику – сад поднять, а это я записала – винограду бы лоз с десяток посадить. Видите, как уютно! («Она уже видит, ощущает, почти живёт в воображаемом доме».) Спасибо мне скажете, ей-богу, – и она тревожно заглядывала в глаза Воропаева, добиваясь его согласия.

Воропаев сам начинал видеть – вот заразила старуха! – и виноград, ползущий по белым стенам домика, и цветущий сад, и слышать гудение пчёл под окнами.

– А может, поищем что-нибудь выше, в горах?

– Ни-ни-ни! Даль. Пустота. Одно озлобление получится.

Старуха боялась поисков. Она обжила свою комнатушку, как мечту; комнатушка счастливо вырастала в дом. Здесь, здесь! – кричали её руки. – Здесь, где уже зажжён очаг, где рядом соседи, где на веревках висит стираное бельё, где бегает её внучка. В сущности, о чём мечтал он сам? Разве не о крыше, под которой можно пересидеть свою болезнь? И разве так уж необходим ему красивый дом? Ведь не на всю жизнь закапываться! Впрочем, кто её знает, эту жизнь!

– Так я вам оставлю заявление относительно дома. Действуйте. Мне, если не возражаете, две наверху, – сказал он, решая судьбу дома.

– Вверху, вверху, будьте спокойны. Я сама считала, что вам вверху…

– А я сегодня к вечеру выеду.

– И ночевать не будете?

– Нет, сегодня махну в колхозы, вернусь, тогда вплотную займёмся домом.

К вечеру разветрилось не на шутку. Норд-ост крепчал с каждым часом, море побледнело, прибой, запыхавшись, стал гулко бить в камень набережной, улицы обезлюдели. Но погода сейчас нисколько не тревожила Воропаева. «Проголосовав» на выезде из городка, он скоро устроился в кузове порожней трёхтонки, шедшей в его направлении. В погоде было что-то ободряющее, как в боевой сутолоке. Погода отвлекала Воропаева от грустных мыслей и возбуждала в нём нервный азарт борьбы, как бывало перед решительной атакой, когда хотелось, чтобы было как можно хуже и труднее, чтобы потом, когда иссякнут силы, делалось всё лучше и легче, лучше и легче.

И как только мелькнула мысль об атаке, вспомнились фронтовые друзья. Где-то они? 29-го числа прошлого месяца, судя по приказу Верховного Главнокомандующего, войска 3-го Украинского – его, Воропаева, родного фронта – прорвали оборону противника где-то на западном берегу Дуная. Среди отмеченных в приказе Воропаев нашел командарма 4-й гвардейской. Следовательно, и родной корпус Воропаева сражался за переправу через Дунай и, наверно, был в числе первых, прорвавших оборону, а следовательно, там же и Горева со своим госпиталем. Ему явственно представилось, как всё это происходило там. Он отлично знал по карте и ещё более нюхом чувствовал те места. Сколько раз исходил он долину Дуная в своём воображении, как романист, которому предстоит населить данное место героями в обстановке самой совершенной правды.

Дунай он хорошо знал и сейчас воочию видел, как дрался весь фронт и как дралась 4-я гвардейская, и видел и слышал, что делал и говорил каждый из близких ему, бывших там.

Вот по-солдатски румяное, скромное лицо командарма, сформированное из элементов простоты, строгости и скромности. Это был самый худощавый и подобранный из командармов, с походкой командира дивизии и решительностью командира полка.

И Воропаев видит, как он, сморщив белёсые брови и постукивая по карте карандашом, выслушивает срочный доклад командира корпуса, который высоким голосом и обязательно улыбаясь, о чём бы он ни докладывал, сообщает о сделанном прорыве.

Воропаев увидел и начальника штаба, лежащего во весь свой гигантский рост на карте, с телефонной трубкой у левого уха в напряженно побелевшей руке.

Если бы художник вознамерился написать его портрет, он должен был бы выбрать именно эту позу, как наиболее характерную для любого часа его боевых суток. Он завтракал и читал газеты только в те минуты, когда ему массировали левую руку.

Увидел он и генерала из солдат и солдата из профессоров, члена Военного Совета, человека, в которого поголовно была влюблена вся армия.

«А Никита Алексеевич, должно быть, как всегда, впереди», – подумал Воропаев о том командире корпуса, у которого он в последнее время был заместителем по политической части, – и сердце его сжалось от зависти к тем, кто там, и жалости к самому себе.

Какая суета, какое напряжение сейчас у Раевского! Сам он, должно быть, не спавший суток трое, охрипший, но неизменно весёлый, сидел, как всегда, «на шее» у кого-нибудь из командиров дивизии, а то и командиров полков и, рассказывая анекдоты, которые не позже чем через час становились известны в ротах, записывал себе в книжечку наблюдения и впечатления для вечернего разноса в приказе по корпусу.

Или, как это было под Яссами, в критический момент гигантской, ещё не определившейся операции он говорит кому-нибудь из командиров дивизий:

– Ну, дорогой Антон Степаныч, возглавь-ка, милый, полк, а я, по старой памяти, займусь твоей дивизией, и давай дадим с тобой такого жару, чтобы чертям стало тошно…

И пробивал этой дивизией первую, ещё едва различимую щель в обороне противника.

Глаза Воропаева были мокры от слёз.

«Не вернётся уже больше эта жизнь, не увижу я никого из них», – и, горько вздохнув, он стал смотреть на дорогу, чтобы оторваться от своих видений, но видения были сильны и навязчивы.

Скрипя и качаясь, машина бежала по извилистому шоссе. Воропаева подбрасывало в пустом и лёгком кузове и от тряски, кашля – а может, ещё и от голода – слегка укачивало. Было уже совсем темно. Горы, казалось, спускались вниз, тучи нарастали над горами, а море будто вползало на нижний край неба, забрызганный пятнами первых, ещё тусклых звезд.

В воздухе посвистывало и выло. И все-таки воздух был сладок, холодно- и ветрено-сладок. Влажные руки были липки от его сладости. Он был как воздушный отвар цветов, остуженный ветром. Он был как воспоминание о давно прошедшей молодости.

«А Шура, в своём туго накрахмаленном, хрустящем, но уже густо окровавленном халате, должно быть где-нибудь в полку, в батальоне, на какой-нибудь сумасшедшей переправе, куда она, конечно, обязательно направилась с группою медицинского усиления, в помощь фельдшерам, и уже кого-то «режет», кого-то «штопает», под грохот и тряску бомбежки».

И ярко, точно в зареве молнии, Воропаев вспомнил свою первую встречу с Горевой, встречу удивительную и редкую по своеобразной фронтовой красоте.

Это было… Где же это, позвольте, было?.. Весною, да, да, весною, на Украине, где-то на нижнем Днепре. Он возвращался в дивизию после третьего своего ранения, и пробка перед понтоном задержала его в прибрежном селе.

Немцы не давали покоя переправе, она то и дело выходила из строя, и пока её налаживали после последнего налёта, Воропаев, выйдя из «виллиса», рассредоточивал обозную колонну, загонял машины и подводы во дворы и на огороды.

Вдруг он услышал вежливый свист бомбы почти рядом с собой, как ему тогда показалось. Он едва успел лечь, раздался взрыв, правда не рядом, но в общем довольно близко, и что-то, гремя и грохоча, обвалилось. Он поднял голову – и это бывает, наверно, раз в жизни, даже наверно, раз во сне, – увидел, как прямо перед ним, через улицу, медленно оседает стена глинобитного дома. Вот она рухнула, взметнув тучу пыли и обнажив горницу. Кто-то в белом халате быстро нагнулся там и прикрыл руками что-то лежащее перед собой, как будто обнял и защитил своей спиной от могущих свалиться обломков. Раненые, которых много лежало и сидело вокруг домика, как только прошло первое оцепенение, закричали «ура».

– Вот это доктор!.. Браво, ей-богу, браво!.. – раздалось с разных сторон, и ещё не пришедший в себя Воропаев вдруг только теперь разобрал, что в горнице, от которой оторвало переднюю стену, стояла перед операционным столом молодая, раскрасневшаяся от волнения женщина-врач. Она оперировала раненого и нагнулась над ним в момент взрыва, чтобы прикрыть его своим телом, не зная, что за её спиной обрушилась стена и что она видна теперь всей улице.

Женщина только на мгновение обернулась в сторону улицы и сейчас же снова наклонилась над раненым, заканчивая операцию. Ей помогали при этом две девушки, и, когда все было благополучно закончено, эти девушки понесли раненого куда-то дальше, в глубину дома, а в горницу, как на сцену открытого театра, опираясь на палку, ввалился красноармеец с наскоро забинтованной ногой.

Улица все ещё восторженно обсуждала пережитое, когда Воропаев вошёл в горницу и с самым решительным видом потребовал немедленной переброски операционной куда-нибудь в другое место.

– Вы же видите, что делается, – устало сказала женщина. – Раненых-то сколько, куда же я с ними денусь?

И она, наверно, продолжала бы свои перевязки и операции, если бы Воропаев не обратился к содействию самих раненых, и врач с его инструментами был немедленно переведен в уцелевший дом, квартала за два от первого.

В тот вечер её лицо не произвело на Воропаева сильного впечатления. Оно казалось старым и бледным от толстого слоя пыли, волосы – сивыми и грязными, а глаза – пятнистыми, как у кошки, и не глубокими, не серьёзными.

В тот первый вечер Воропаева поразила только выдержка Горевой, которой мог позавидовать любой бывалый солдат, но утром, зайдя к ней перебинтовать руку и вспоминая вчерашнее происшествие, он удивился и сначала даже не поверил торжествующей, какой-то плакатной, навязчивой красоте её лица и всей фигуры, властной, командной, сразу бросающейся в глаза.

У Достоевского есть фраза: «По первому впечатлению, она мне как-то нехотя понравилась». Вот то же самое произошло и с Воропаевым. Спустя неделю они уже были большими друзьями, а спустя другую о них стали потихоньку поговаривать как о будущих муже и жене, хотя сами они не думали о браке. Она была красивая и, что ещё важнее, умная женщина. Умный человек никогда не наскучит и не примелькается, и всё было бы именно так, как началось и уже определилось, если бы не новое тяжелое ранение Воропаева, четвёртое по счету. В тот момент, когда он узнал, что она сама ампутировала ему ногу, ему стало ясно, что прежние отношения между ними невозможны и что, став инвалидом, он теперь никогда не сможет возобновить с ней те отношения, которые были… что он не в состоянии представить теперь себя кем-либо другим, как не её пациентом, и уж, конечно, не мужем… Да и кому, спрашивается, будет охота возиться с товарищем жизни, у которого открытый туберкулёз лёгкого и больная печень? Старая любовь не растерялась бы, новая могла не выдержать испытаний. Да и неприятно мужчине начинать жизнь в положении человека, которому нужна нянька.

Последнее ранение вынудило Воропаева искать другую жизнь, не ту, что раньше, и не с тою, что думалось до…

Тогда-то и наметилась поездка на юг и вся эта чепуха с домиком и усадьбой, хотя, впрочем, не очень уж и чепуха: он ведь действительно был серьёзно болен, а сын – на грани болезни, и оба они инвалиды, и перед ними обоими открывалась сейчас новая, неизвестная – и кто её знает – счастливая ли жизнь. Но выбора не представлялось.

Снова и снова взглядывал Воропаев на море и любовался горами, чтобы отвлечься; и на время действительно отвлекался. Юг в этом отношении удивительный лекарь. Он заставляет человека не только обращать внимание на природу, но и ощущать самого себя в окружении природы. Нигде вы так не чувствуете, что у вас есть глаза, ноги, лёгкие, нос и уши, как на юге, в горах или у моря. Вы обращаете внимание на паруса и звёзды, как на старых знакомых, с которыми давно не встречались на севере. Вы способны заговорить со встречным деревом и поинтересоваться: где та очаровательная глициния, с которой вы встречались лет десять тому назад и которую запомнили на всю жизнь? Пожалуй, лишь на юге не только человек борется с природой и одолевает её, но и она, природа, безраздельно овладевает и руководит человеком по каким-то своим чудесным, взбалмошным законам.

Воропаев рассматривал всё, что мчалось навстречу машине, с чувством огромного беспокойства, точно ему сейчас предстояло в проносящейся мимо кавалькаде скал, деревьев, кустов и птиц узнать знакомое существо и окликнуть его, чтобы забрать с собою в дальнейший путь.

Думалось и о Корытове. Нескладное знакомство с ним и потом бурный спор, сразу их друг против друга восстановивший, были сейчас неприятны Воропаеву. И дернул же его чорт ввязаться в дискуссию! Непосредственное впечатление редко, впрочем, бывает точным судьёй, и Корытов, вероятно, гораздо лучше, чем показался в первые часы знакомства. И тем не менее Воропаев никак не мог отделаться от неприязни к этому говорливому администратору.

Ах, не стоило с ним связываться! Не стоило!..

И от мысли, что с этим Корытовым ему ещё придётся хлебнуть горя, становилось ещё неуютнее и сиротливее.

Туман клочьями мчался между деревьев, оставляя на их ветвях свои белесо-серые следы. Туман, туман, теперь был всюду только один туман. Дубки несли его на своих рыжих, металлических, звонких кронах, как грязные пастушьи бурки, а кусты кизила и боярышника – как платки. Даже побуревшая трава цепляла на себя белую пряжу облаков и укрывалась их ветошью. Что-то разогнало тучи с гор, и они ущельями ринулись вниз, в долины, но тут навстречу им море, – они заметались, скакнули вдоль дороги и остановились, вздрагивая и колыхаясь от любого движения воздуха.

И, отсырев, сливались между собою краски.

Тёмно-рыжая, в пятнах цвета высохшей гранатовой корки гора прикрывала другую, густо-синюю, как волна в летний полдень, сочную, мягкую, лишённую очертаний; синяя окрашивала собою ущелье, что проходило рядом, синяя вливалась в небо и синила его, заливала границы передней тёмно-рыжей горы и распространялась по ней мутными, точно сумерки, заплывами. Цвета клубились, били ключом, теряли себя и возникали в стороне.

«Я очень хочу жить, я так хочу жить, как никогда ещё не хотел, но поступить иначе, чем сложилось, немыслимо. Я – отец, я должен воспитывать мальчика; и я болен, слаб, немощен, я никому не нужен, я – обуза. Прости меня, Шура, прости и забудь», – проносилось в душе его сухими слезами.

– Трудно мне будет, – сказал он вслух и даже зажмурился от противной спазмы страха, сжавшей всё существо его. – В сорок три года, в моём положении… ох, и трудно же… всё надо сначала, всё… а сил немного, силы только в воображении.

И в первый раз ему стало жаль, что он остался жив. Голод и страшная усталость, до дрожи и головокружения, охватили его тут, как приступ. Ах, как он был одинок!..

Совхоз «Победа» был известен марками своих вин. Когда-то частное имение, укрупнённое потом за счёт ряда более мелких усадеб, совхоз в конце концов превратился в своеобразный практический институт вина, в лабораторию виноградарства и виноделия, где любой чернорабочий был маленьким научным деятелем. Несколько таких совхозов составляли знаменитейший синдикат.

По воскресеньям в «Победе» проходили научные конференции.

Если в программе не было ничего заслуживающего особого внимания, тогда, чтобы поддержать интерес к «конференции», выступал учёный винодел Широкогоров. Слушать его приходили даже с детьми, потому что он выступал, как сказочник. Так было и в воскресенье, когда Воропаев, кляня себя за то, что он оставил дома рюкзак с консервами, подкатил в кузове случайного грузовика к серому зданию совхозной конторы. Его познабливало, и вообще он с большим удовольствием немедленно лёг бы спать.

– Начальство у себя? – спросил он у босоногой девочки, пробегавшей мимо.

– Начальство? Тю! Оно ж на лекции! – и, гордо вильнув сухим корпусом, девочка побежала в клуб.

Воропаев двинулся за нею.

В большой, заставленной разнокалиберными табуретками комнате с чисто побелёнными стенами полсотни людей внимательно слушали благообразного старика с коротенькою седою бородкой и детски-голубыми глазами, казалось, всё время смеющимися или, во всяком случае, восторженно сияющими. Он не докладывал, а беседовал и, кажется, без определенной программы, руководясь вопросами, которые то и дело задавали ему слушатели. Это показалось Воропаеву настолько занятным, что он вынул блокнот и стал записывать вопросы аудитории.

Старик Широкогоров – это был именно он, как догадался Воропаев, – спокойно отвечал на все вопросы без исключения, а когда они иссякли, он, остановившись на записочке какой-то конфузливой практикантки, не подписавшейся под вопросом, заговорил о сборе школьниками и пионерами лекарственных трав и привел несколько замечательных цифр, которые настолько поразили Воропаева, что он записал их, теперь уже не пропуская ни единого слова из того, что говорил Широкогоров, хотя голод мучил его сейчас, как ранение.

Широкогоров рассказывал о детях – охотниках за лекарственными растениями, и детях – охотниках за пушным зверем, и о целебных свойствах растений, и о том, как легко и просто дети «Победы» могли бы помочь государству, – а в то же время выходило, что он говорил о красивой человеческой жизни и о человеческом здоровье. Речь его была непринуждённа и вместе с тем капризна, как стихи. Её можно было слушать без устали.

– Простите, товарищ полковник…

Воропаев быстро повернулся на голос, моргая ещё не проснувшимися глазами.

– Да-да?

– Доклад закончен, мы уже помещение запираем. Вы, может, к кому-нибудь по делу?

Широкоплечий усатый мужчина в синем коверкотовом костюме (гимнастёрка, галифе и кепи) с удивлением разглядывал Воропаева, правой рукой пригласительно взмахивая по направлению выхода. Лицо его, давно не бритое, однако не потерявшее от этого ни округлости, ни свежести, было явно обеспокоено.

– Да-да… Как же… Мне к директору, – забормотал переконфуженный Воропаев, цепляясь протезом за ножки стульев и стыдясь своего сна, своей беспомощности, своего дурацкого, должно быть, вида.

– Так, пожалуйста, ко мне. Я – Чумандрин, директор, – и мужчина в синем пошёл к выходу.

Это было просто замечательно, что он пошёл вперед, дав Воропаеву оправиться от смущения. Конечно, было нелепо, что он заснул посреди доклада. С этого он и начал, войдя в директорский кабинет – большой, уютный, солидно заставленный книжными шкафами и образцами вин в фигурных бутылках.

– Приехать, чтобы познакомиться с Широкогоровым, и – заснуть на его докладе? Скандал, форменный скандал! – сказал он, улыбаясь и разводя руками.

Чумандрин подбросил в руке связку дверных ключей и равнодушно перевернул бумажки на письменном столе, видимо, ожидая более развернутого сообщения незнакомца о себе.

И Воропаев не стал испытывать его терпение:

– Я от Корытова.

– Вы не Воропаев?.. Корытов прислал нам записочку о вас, – слегка улыбнулся директор. – Здравствуйте. Вы что же это сразу не разыскали меня, как приехали? – подозрительно, хотя и без особого интереса спросил он.

– Корытов прислал обо мне записку?

– Ага.

– Когда же он успел?

– Да записку привез шофер той самой машины, с которой вы приехали. Мы вас ждём уже часа два… Боюсь я, что вы ужин в нашей столовой проспали. – Чумандрин выглянул в окно и разочарованно свистнул, по каким-то приметам сразу установив, что столовая уже закрыта. – Ну, ладно, устроимся как-нибудь по-походному. Вы, пишет Корытов, даже рейсовых карточек не захватили. Зря. Ну, пойдемте к старику, он ждёт.

Чумандрин говорил, быстро переходя от одной темы к другой, точно спешил куда-то, и следить за его мыслью Воропаеву было нелегко.

– А удобно ли мне сейчас? После такого позора?

– Отчего же неудобно?

«В чём дело? – мелькало в голове Воропаева, пока они шли длинным, тёмным коридором. – Что за странная корытовская заботливость, к чему она: из осторожности или из внимания?.. Пожалуй, скорее из осторожности – предварить о приезде, чтоб не было, с одной стороны, никаких неожиданностей, а с другой, – чтоб я тоже помнил, на всякий случай, что начальство не спит».

Все же неожиданная заботливость Корытова его невольно растрогала.

– Слушайте, товарищ Чумандрин, а Широкогоров заметил, что я спал?

– Он только и догадался, где вас искать, а то вы бы у нас до утра взаперти просидели… Ну ничего, сейчас подкрепимся. Старик сводку слушает… Осторожно, тут порог… Не упадите… Вот он, Воропаев. Знакомьтесь.

Старичок в синем костюме приподнялся из глубокого кресла.

– Здравствуйте… Прорвали северо-восточнее Будапешта… Попрошу вас сюда, в кресло… Послушаем.

Кабинет Широкогорова выглядел по-довоенному роскошно. Пол был в коврах, стены – в книгах; массивный дубовый стол, окаймлённый стопками книг и журналов, то заложенных узкими синими полосками бумаги, то развёрнутых на нужных страницах, диван и кресла, и возле них маленький круглый столик с альбомами, и витринка с нарядными бутылками вин, и, наконец, большая, мастерски исполненная фотографическая панорама «Сбор винограда», и лампа под роскошным шёлковым абажуром – все как бы нарочно служило обрамлением для фигуры Широкогорова. Старик был невысок ростом, но отлично, артистически сложён. Лицо Анатоля Франса, с клинообразной седой бородкой и умными, ласковыми, всё время улыбающимися глазами. На седых кудрях изящно сидела чёрная шёлковая ермолка. Руки жилисты, загорелы и очень подвижны. Длинные сухие пальцы постоянно в движении, всё что-то рассказывают или о чём-то переспрашивают, может быть недоумевают. Глядя на них, можно без ошибки определить, чем заняты мысли старика.

Но главное в нём не руки, а взгляд, – не глаза, весёлые, старческие, а именно взгляд, который время от времени как бы поднимает старика с кресла во весь грозный (вопреки действительности) рост и представляет его во всем раскрытом величии.

Это взгляд полководца. Воропаев поймал себя на нелепой мысли, что несколько раз он чуть не встал навытяжку под изучающим стариковским взглядом.

Выключив громкоговоритель, Широкогоров с юношеской живостью обратился вдруг к Воропаеву:

– Так как же это, милейший полковник?.. Нет, нет, вы уж помолчите… Читаем записочку Геннадия Александровича: к вам-де выехал знаменитый лектор, прямо с фронта, эксплоатируйте… Ну, нас не упрашивать – проводим подготовительную работу, уведомляем аудиторию, – а он, оказывается… да не машите вы на меня руками, простудите ещё… а он спит, спокойно спит!

– Я так устал, продрог и – говорю вам честно, – так был увлечён вашим докладом…

– Никакие объяснения не помогут, дорогой полковник, хотя я вам абсолютно верю: меня самого в новых местах всегда одолевает непреодолимая сонливость… Вы можете искупить вашу вину одним – закусите, выпейте вина, становитесь у карты фронтов, и рассказывайте все, что вашей душе угодно.

Отказываться было нелепо.

– Вы нас, грешных, прежде всего о Будапеште просветите, полковник.