Счастье

– Одного инвалида вела, – ответила Лена, зажигая керосиновый светильничек, и быстро рассказала о Воропаеве, о его беседе с Корытовым, о том, какие люди и по каким делам побывали в райкоме и как устроились их дела, а также о том, что будут на днях выдавать по талонам, ещё не отоваренным с позапрошлого месяца.

И самое удивительное, что наибольшее впечатление на мать произвёл рассказ Лены о Воропаеве, и она несколько раз переспросила, какой он из себя, стар или нет, а потом долго вздыхала и шопотом бранилась:

– Понаедут на нашу голову. Тот с орденами, тот с костылями… О господи!

А Леночка села штопать чулки. Покончив с ними, она вынула из сундучка дочкину фуфайку, которая также нуждалась в ремонте и которую она ещё утром спрятала от матери, чтобы та не портила себе глаза починкой. Она работала, изредка поддакивая матери.

– Теперь понаедут, – бурчала старуха, – инвалиды, раненые, контуженные. Им во всем первый черёд, не откажешь. Как начнут дома разбирать…

– Да, это уж так, – равнодушно согласилась Лена.

– А ты бы, слушай, попросила Корытова, – заискивающе сказала мать. – Записал бы он домик на тебя. А то придет такой вот безногий и выселит, что ты думаешь. И не знай тогда, что делать!

– Не выселит, – ответила Лена. – А и выселит, другую площадь дадут.

– А на что нам другую, – упрямилась мать. – Такой сад, милая, теперь не сразу найдешь – двадцать три дерева, одно к одному. А что хате ремонт нужен, так это неважно, год-два продержимся… Ты скажи Корытову, не стесняйся.

– Ладно, скажу, – ответила Лена. – Вы бы спали, мама, опять не выспитесь, а то в очередь-то вам скоро вставать…

Почти светало, когда она, отложив Танечкину фуфайку, стала раздеваться, внимательно разглядывая по порядку всё, что снимала с себя, и если находила ослабевшую пуговицу, дырочку или иной беспорядок, тут же быстро подшивала и, держа нитку с иголкой в зубах, продолжала раздеваться дальше.

Заштопав трусы и сорочку, на которой штопка шла уже по третьему разу, она воткнула иглу в обои, дунула на огонь и свернулась на сундуке, накрывшись одеялом.

И как только она успокоилась и стала посапывать, поднялась старуха. Она вставала грузно, что-то шепча, чем-то шурша, как раздражённая мышь, укрыла потеплей внучку и, взяв клетчатую сумку и две стеклянные банки, вышла наружу и там уже зевнула с такой неожиданной силой, что Лена и Танечка на одну секунду проснулись, прислушиваясь, что будет дальше.

Этой ночью, видно, ночи как не бывало. Переселенцы не засыпали. Они въезжали в новую жизнь. Те, кто уже успел получить жильё, кормили и убирали скотину, приводили в порядок дворы, а ещё не получившие назойливо ходили следом за председателем. Хозяйки сидели на земле в очереди перед ещё закрытой лавкой сельпо, рассказывая истории своего путешествия. Ребята поддерживали костры.

Воропаев спал у того крайнего костра, где он присел ночью, и старуха, мать Лены, идя в сельпо, сразу его узнала по описанию дочери.

Первые лучи солнца уже шмыгали по лицу Воропаева, ему снилось, что он спит под ласковое мурлыканье котят. Не хотелось просыпаться, чтоб не обмануть себя. Но его грубо пошевелили.

Незнакомая старуха стояла возле.

– Завтрак проспишь, командир, – строго сказала она. – Там ведь до девяти только. А сам Корытов тут.

Он никак не мог понять, кто она, эта старуха, но догадался, что она толкует о столовой райкома.

Наскоро заправив протез и взвалив на плечи рюкзак, он легко поднялся под взглядами женщин и ребятишек, будто ему было двадцать лет и это не он лечился когда-то и Кисловодске от болезни сердца, не он при Кирове лёживал в жестоком астраханском тифу, не он брал штурмом Яссы, не его валил кашель туберкулёза.

За последнее время у него всего стало меньше, кроме годов, но сейчас он как раз и не чувствовал их оскорбительной тяжести. Бремя невзгод, которыми стали многие из его воспоминаний, тоже не беспокоило его в этот ранний ласково-теплый час, среди чужих, незнакомых людей, так же, как и он, начинающих новую жизнь.

Почти сейчас же он увидел Корытова, рассказывавшего переселенцам о здешних перспективах. Лицо секретаря не выразило особой радости, когда Воропаев приблизился и стал внимательно, с трудом сдерживая кашель, слушать его. Закончив о перспективах, Корытов начал было о реальных возможностях, но, точно вдруг что-то вспомнив, остановился и голосом скорее раздражённым, чем внимательным, сказал, полуглядя на Воропаева:

– Пошёл бы ты к ним счетоводом, полковник. Комнату тебе дадут хоть сейчас, а заведёшь семью, так со временем они и хату тебе поставят.

Колхозники оглянулись на Воропаева.

Председатель колхоза Стойко, тот самый высокий, статный парень с пустым левым рукавом, по привычке стал «смирно».

– Не обидим, товарищ полковник, – сдержанно и как-то очень твёрдо, сердечно сказал он.

– Подожду маленько, пригляжусь, – ответил Воропаев, не распространяясь. – Сводку не слышали? – спросил он.

Ему никто не ответил.

Корытов, не уговаривая, спокойно перешёл к теме местных возможностей и, судя по тому старанию, с каким он останавливался на каждой мелочи, намерен был не скоро закончить.

Но слово «сводка», вырвавшееся у Воропаева, взбудоражило аудиторию. Народ зашептался и слушал Корытова не очень внимательно.

«Не с того начинает, – подумал Воропаев о Корытове. – Сводку, сводку, приказ Верховного, события на фронтах – вот что сейчас главное».

И, сам ещё не зная зачем, скорее всего, чтобы остаться наедине с собою, зашагал в горы.

Солнце просушивало ночные туманы, расстеленные, как мокрая пряжа, на южных склонах гор. Тут были всяческие туманы, всех типов и всех расцветок. Были крепкие, плотные, как войлок, были редкие, сквозные, как пряди, были похожие на подбитых белых гусей. Сырой пух облаков, в клочья растерзанных ветром где-то высоко над горами, стоял в воздухе, отделяя море от гор живою занавесью. А море лежало сине-лиловым, небрежно отлакированным подносом с неровной, как бы мятой поверхностью. На подносе что-то торчало – не то корабль, не то сгусток тени.

Потоки душистой хвои, тяжёлые, медовые ручьи чабреца и полыни, струи студёно пахнущей мяты и клевера бежали вниз, резвясь на утреннем солнце. И хотя время года совершенно исключало возможность цветения трав – их запахи были несомненны. Пусть это было воспоминанием, что из того! Запахи были.

Благодаря им Воропаев шёл, почти не замечая подъёма. Городишко остался позади. На развалинах кирпичного дома, окружённых обломками кое-где уцелевшего сада, среди кособоких глициний, напоминающих сейчас засохших змей, Воропаев присел позавтракать. По сути дела, он не ел со вчерашнего полудня. Хлеб у него сохранился ещё из Москвы, а сардины были португальские, трофейные, финский нож с рукояткой из ноги дикой косули тоже был трофейный.

Город был виден от края до края, по обе стороны его на добрый десяток километров раскрылось побережье, сейчас хорошо освещённое боковым солнцем. Горы же все время были почему-то в тени, будто солнце не приставало к ним или обходило их стороной.

«Неужели тут не найдётся домика в три комнатки?»

До войны на холмах между городом и горной грядой стояли здания санаториев, теперь они были разрушены, но маленькие коттеджи вокруг них, где жили врачи и сёстры, кое-где сохранились. Беда лишь в том, что в этих домах нет света, их нечем отопить и они далеко от города.

Он стал от нечего делать присматриваться к стенам, его случайно приютившим.

Дом до своей гибели был, очевидно, небольшим – из четырёх комнат с кухней («То, что мне надо!») и садиком впереди и позади дома. («Замечательный садик! Раз-два-три… двадцать шесть деревьев».) Водопроводный кран торчал во дворе, рядом с балконом, на столбах мотались обрывки проводов. Значит, было и электричество. Грейдерная дорога вздымалась вверх, почти касаясь участка. («Замечательное место! Дрова можно подвезти к самому дому!») Воропаев повернулся на камне, чтобы лучше осмотреть остатки здания. Не существовало ни крыши, ни оконных рам, ни дверей, ни полов. Всё, что способно было гореть, сгорело, оставшееся не стоило ни гроша. Но участок в форме неправильного треугольника был превосходный. Остатки невысокого каменного забора пунктиром указывали витиеватые границы усадьбы. Слева – глубокий овраг. («При небольшой плотине была б своя вода».) Справа и перед домом – виноградники, слева – шиферные холмы.

Прутиком на земле Воропаев подсчитал приблизительное количество кирпичей, нужных для воссоздания дома.

Нечего было и мечтать. А между тем лучшего участка, он понимал, ему нигде не найти, если, конечно, этот свободен. Но, судя по всему, хозяин давно уже разделил судьбу своего дома.

Нет, участок первоклассный, что и говорить. Беда лишь в том, что это была чудесная и вместе с тем совершенно бесполезная находка. Хозяин-одиночка ни при каких условиях не справился бы с восстановлением этой усадьбы.

Воропаев стал присматриваться к колхозу, дома которого, окружённые садами и виноградниками, отлично были видны отсюда.

До войны к западу от колхоза, по берегам овражистой горной реки, тянулось два ряда домов, принадлежавших частным лицам.

Несколько тополей, ободранных, как молодые петухи, да железная ограда вокруг пожарища торчали на том же месте, где были когда-то дачи. Война пожирала хорошие, большие дома, оставив целыми все жалкие, отживающие, словно отныне человеку предлагалось довольствоваться лишь малым.

«В конце концов надо на чём-то остановиться».

И невольно мысли Воропаева вернулись к тому дому, у порога которого он сидел.

В сущности, лучше этого дома ничего не могло быть. Ремонт удалось бы сделать, наверное, в кредит. Воропаев попробовал представить свою жизнь в этом доме.

Он представил, как привезёт сюда сына, белобрысого, худенького северянина, как расставит на полках книги, плесневеющие в ящиках – чорт их возьми! – с зимы 1939 года, как они с сыном будут ходить отсюда к морю… Он улыбнулся, представив себя в пижаме, с удочкой в руках. Конечно, не ушедшим от жизни пенсионером намерен он был обосноваться здесь, – да ведь бездомному нужно прежде всего гнездо. Но тут одна нечаянная маленькая мысль опередила те главные мысли, которые одни занимали его сейчас. Мысль эта была о молоке.

«Хорошо бы по утрам пить козье молоко. Конечно, тут это несложно организовать, – мелькнула другая мысль. – Откуда носить? – возникла третья. – И кто это будет делать?»

Воропаев на глаз прикинул расстояние от дома до ближайших строений колхоза, вышло что-то около двух километров.

Открытие было пропастью, в которую обрушились все его планы. Молоко молоком, но как же Сережа в эдакую даль будет ходить в школу? Да не летом, а в зимние ветреные месяцы? Ну, а кто же им будет готовить, – ведь столовой не обойдёшься, и где она, к чорту, эта столовая, где-нибудь у самого моря? А чем топить? И кто же будет всем этим заниматься?

И ему сразу стало ясно, что инвалид с одной ногой – не хозяин и что ему, Воропаеву, не жить в своём доме.

«А если бы она была со мной?»

И как только он представил себе лёгкую, всегда стремительную фигуру Александры Ивановны Горевой, в её накрахмаленном докторском халате, среди хаоса этой запущенной, от всего удаленной усадьбы, вообразил, как она будет тут колоть дрова и таскать воду, – он понял, что и с нею жизнь здесь, в этом горном гнезде, была бы нелепа и неосуществима.

Да если бы даже встала из могилы жена Варя, мать Сергея, та, которая всё могла и всё умела, то и тогда не получилось бы тут, пожалуй, никакой жизни, потому что у Вари, хоть она была и поближе к земле, чем Александра Ивановна, всё равно не было уменья жить вдали от того, что называется почему-то цивилизацией и заключается главным образом в теплой уборной, электричестве, центральном отоплении и газовой ванне.

В сорок три года, потеряв на войне много сил, трудновато начинать новую жизнь на развалинах чьей-то чужой.

Воропаев покопался в рюкзаке, достал флягу и залпом выпил два колпачка водки.

Не будет здесь хорошей жизни. Приглашать молодую женщину, родившуюся в городе и сформированную городом, в захолустье, на разведение кур и ужение рыбы!.. Да нет, ерунда!

Но что поделать, если всю жизнь он мечтал жить у моря и был уверен, что такая жизнь и есть выражение наивысшего счастья! И вдруг почувствовать, как эта мечта повлекла его сюда на позор и стыд?

Коренной сибиряк, Воропаев впервые увидел море, уже будучи взрослым, – в Астрахани, у Кирова. Оно сразу пленило его как существо живое, одухотворенное, с которым можно навеки связать свою судьбу. Жизнь шла, однако, другими путями. Комсомольские годы прошли в астраханских степях, потом, уже коммунистом, став командиром, он сторожил границу на Амуре, строил Комсомольск. Армия стала его домом на добрую половину жизни, а полки, дивизии и корпуса – теми сёлами и городами, с воспоминанием о которых связывались его представления о климате, пейзаже и условиях быта.

Чтобы рассказать о Памире или Кулундинской степи, он сначала должен был вспомнить, что это страничка полковой истории.

Хасан, Халхин-Гол, север Финляндии тоже запомнились больше именами товарищей и боевыми операциями, чем общим обликом жизни. И одно лишь море нежило его воображение картинами покоя и полного счастья, которых всегда немножко не хватало его беспокойной натуре. Наконец-то море это было рядом, но, оказывается, – его могло и не быть. Воропаев был выброшен на морской берег, как затонувший корабль.

– Ну, ничего, займёмся другим, – сказал он, вставая.

Несколькими часами позднее Воропаев вошёл в кабинет Корытова. Тот задумчиво стоял у карты СССР, размечая линию фронта.

– Нашел что-нибудь подходящее? – равнодушно спросил он и, не подождав ответа, что, кажется, было в его характере, заметил: – Зря не пошёл в счетоводы. Будущие миллионеры, брат. Через два года они бы тебе такую хату воздвигли – ой-ой-ой… Слышал сводку?

Воропаев, не перебивая и не поддакивая, старался молчанием подчеркнуть своё полное равнодушие к жилищной проблеме.

– Что я не слыхал, это ещё полбеды. А что народ её у тебя не слыхал – это очень обидно, – сказал он жёстко.

– Какой такой народ? – вяло поинтересовался Корытов, ища и не находя на карте нужного ему пункта. – Кто-нибудь один не слыхал, а ты – народ. Смотри, пожалуйста, какой любитель народа! Одер – здоровая река? Не найду. Меня, брат, твой отдельный человек не интересует, – сказал Корытов, отходя от карты и надвигаясь на Воропаева с явным намерением дать и выиграть словесный бой. – Меня интересуют люди. Я люблю обобщать. Меня не интересует, если твои мысли – только твои.

– Ты до того дообобщаешься, что, пожалуй, и себя станешь рассматривать как коллектив. Как это тебя не интересует отдельный человек? В таком случае тебя, что же, и Стаханов не интересует, ибо хотя стахановцев много, но Стаханов один?

– Полегче. Тут тебе не дискуссионный клуб. Не увлекайся, пожалуйста.

– Я же вижу, как ты рассуждаешь. Конечно, говоришь ты, таких, как Воропаев, тысячи, и потому он – Воропаев – не может меня, то есть тебя, интересовать в меру своей одной, тысячной ценности. Людей ты берёшь оптом, – поштучно их нет смысла изучать. А ведь это глупо, Корытов, тут, брат, даже и не пахнет марксизмом.

Ему хотелось поговорить, но Корытов сухо прервал его:

– Об этом мы в другой раз побеседуем. Говори, зачем пришёл.

– Шёл я поступать к тебе в пропагандисты, – сказал Воропаев, улыбнувшись, потому что увидал, что Корытов и не поверил ему и вместе с тем обрадовался. – Да, да, даю честное слово.

Нахмурившись, чтобы придать лицу значительное выражение, Корытов сел в своё кресло.

– Уверен был, что придёшь, – и с размаху рубанул рукой по воздуху. – На пари готов был итти, что так получится. Ну что ж, я рад. Не нам, брат, с тобой, старым партийным работникам, на этих дачах жить, не наша это профессия. Пускай другие живут, – и, приметив несогласие на лице Воропаева, воскликнул с искренним удивлением: – Да на что тебе дача? Лучше взять тебе хорошую квартирку, близ моря, у набережной. Нет, правильно, честно ты поступил. Ну вот, давай и договоримся. Кем хочешь? Пропагандистом, инструктором? На всё согласен. А то выдумал – дом ему. Полковник, начальник политотдела корпуса, шесть орденов, печатные труды…

Корытов быстро, без единой ошибки выбирал из памяти анкетные данные о Воропаеве, и тот должен был невольно признать, что у секретаря отличная память.

– Да ты же, чорт тебя возьми, какой опыт партийно-массовой работы имеешь! – продолжал повышать голос Корытов.

– Не уговаривай, я же сказал тебе, что хочу работать в райкоме. Но сначала устрой жильё. Это моё непременное условие.

– Лена, Леночка! – входя в раж, прокричал Корытов, кивая в то же время в знак согласия со словами Воропаева.

– Да что она у тебя – управделами, что ли?

Безмолвно вошла Лена.

– Все у меня в разгоне, я да она одни остались. Ключи от общежития у тебя, Леночка? Надо койку устроить товарищу Воропаеву.

– Позволь! Что за чепуха, какую такую койку? Ты мне дай квартиру, вот ту самую, близ моря, на набережной, я же ребенка должен привезти, пойми ты, наконец. И сам до чорта болен.

– Всё со временем будет, – сказал Корытов. – Квартиру я тебе хоть сейчас назову. Приморская восемь, квартира одиннадцать, – свою отдаю, понял? Владей. Лучшей квартиры в городе нет. Ну, а всё-таки жить пока что придется тебе в общежитии, понял? В квартире твоей нет ни одного стекла, ни одной рамы, печи сломаны. Понял? Куда бы нам его поместить? – обратился он к Лене. – Кто с тобой рядом?

– Мирошин.

– Ага! Прекрасно. Вот пускай мирошинскую комнату и занимает. Ключи у тебя? Воропаеву всего дня на три, а там видно будет. – Он обратился к Воропаеву: – Завтрашний день тебе на устройство, на подготовку, а послезавтра поедешь по колхозам. Я тебе дам три колхоза, побудь там с неделю, поговори с людьми, помоги им. А с обкомом я насчет тебя сам договорюсь.

– Куда же я денусь по возвращении?

– Лена тебя опять куда-нибудь сунет. У нас все так живут. Крутимся, как карусель. Ну иди, Леночка.

Они остались вдвоём.

– На фронте тебе было, конечно, легче. Там у тебя адъютанты, автомобили, телефоны. Приказал – сделали. Так? А у нас здесь, в тылу, в побитых местах, – чистое горе. Вот я тебя командирую за двадцать пять километров, а машины у меня нет, и телефона тоже нет, и почта только два раза в неделю пешком ходит. Понял?

Вид у Корытова был страдальческий, точно он хвастался трудностями, преодолеть которых не мог.

– У вас все так настроены, как ты? – иронически спросил Воропаев. – Зачем ты сам себя уговариваешь, что неудачи неизбежны? Ты собери-ка людей, отбери из них лучших, обопрись на них.

– Вот-вот-вот. Об этом я и хотел с тобой поговорить. Ты мне, друг, должен организовать у нас в районе черкасовское движение. Дворец тебе тогда дадим, ей-богу, – с шутливой пренебрежительностью взмахнул рукой Корытов.

– Да что ты толкуешь мне о черкасовском движении. Я знаю Черкасову, я с ней помногу беседовал и понимаю, откуда и как у неё появилась идея движения. Ты помнишь, с чего она начала – с дома сержанта Павлова, с этого знаменитого сталинградского дома-легенды. И знаешь, почему? Потому что, откровенно говоря, боялась, что понаедут новые люди и в суматохе не вспомнят о знаменитом доме, и погибнет слава, забудется подвиг. Ей захотелось поначалу, собственно, не город восстановить, а только один этот дом – во имя самолюбия. И она восстановила его, но за это время почин её был подхвачен печатью, общественностью, партией, обобщён, как ты любишь говорить…

– Ага! Видишь? Все-таки обобщён! – успел вставить Корытов.

– …поднят на огромную высоту и стал движением, потому что его приняли десятки тысяч людей и прежде всего сама Черкасова. Она оказалась сродни этой высоте и не упала, а удержалась на ней.

– Вот-вот-вот. Ты и стань на место Черкасовой, прочувствуй, обобщи опыт… Да, да, да. А как же? Зарази энтузиазмом! Ты человек горячий!

Они заговорили одновременно, но – как ни странно – каждый слышал и понимал, что говорит другой, и они успевали и выразить свои мысли, и ответить один другому, несмотря на то что все время повышали голоса. Но Лена, войдя в кабинет при первых их криках и не без любопытства остановившись послушать, о чём они говорят, долго не могла вникнуть, в чём собственно дело, и ей стало ясно только одно: этот одноногий полковник от горестей и неудач своих причинит тут всем немало хлопот и первому – Корытову, и ничего не будет удивительного в том, если он свалит Корытова, потому что она видела тем необъяснимо безошибочным взглядом, который так присущ женщинам, что Воропаев сильнее Корытова.

А они кричали друг другу:

– Заразить энтузиазмом, ха-ха! Да ты знаешь, что это такое, с чего начинается? В Сталинграде каждый камень в крови, каждая развалина – мавзолей героизма. А у тебя? Что делал твой район в дни оккупации, как боролся, в чём его слава и сила, ты это знаешь?

– Вот я тебе и поручаю изучить этот вопрос, обобщить, проанализировать, как полагается в таких случаях, и представить на бюро райкома в виде конкретных практических предложений. Но моё личное мнение – начни с живого примера, зарази, полковник, знаешь, как в бою… «Вперёд!.. За мной!» Вот так. Это было бы хорошо.

– Зарази, зарази! Да что ты в самом деле! Так чего ж ты не заражал до сих пор, чего ты ожидал? Вот у тебя люди заражены неверием, угнетены трудностями, а ты им только дурацкие бумаги в нос тычешь…

– Нахал ты, ай, ей-богу, какой же нахал! Избаловала вас война! Развратила жеребцов! Какой ты, к чорту, коммунист, если ты отвык от чёрной работы! Тебе только приказывать да листовки писать!

– Да где у тебя совесть, послушай! Это ты, брат, бежишь за народом да покрикиваешь: «Эх, как я здорово им руковожу!» Народ и без тебя горы на себе перетащит, а руководи им, как велит Сталин, – так он океан перельёт с места на место.

– Ты погоди, ты слушай, ты одно пойми: заразить можно не словами, а делом. Ты вот и организуй. Отбери людей, внуши им, что и как делать, подними их высоко – вот и пойдёт… Героизм – это не стихия, а организация. Герои, брат, нуждаются в повитухах.

– Ну, правильно!

– Что правильно?

– Я это тебе и говорю.

– Нет, это, брат, я тебе говорю, а ты возражаешь.

– Я возражаю?

Они замолчали, не в силах сообразить, кто из них первый сказал «правильно», и, отдуваясь, с раздражением разглядывали друг друга.

– В общем ты понял, что я хотел тебе сказать, – произнес Корытов, резким жестом придвигая к себе папку с делами. – Героизм – организация, а не стихия.

– Правильно, – согласился Воропаев, твёрдо веря, что последнее слово осталось за ним. – Это всегдашнее моё мнение.

– Чего же мы спорили?

– Не знаю.

– Значит, выходит, не спорили, а вроде как договорились.

– Выходит так.

– Жуткое дело! Сорок пять минут кошке под хвост!.. Лена!.. Леночка! У нас на дорогу ничего нет? – торопясь, чтобы избежать возникновения нового спора, уже спокойно спросил Корытов.

Опустив скрещённые на груди руки, Лена нагнулась к шкапчику и достала бутылку красного вина.

– Сухой паёк я вам после принесу, – равнодушно сказала она. – Вы же от нас поедете, оттудова, где я живу, – объяснила она Воропаеву.

Корытов показал пальцем на бутылку.

– Это из совхоза «Победа». Пятилетнее, имей в виду! Ты в этот совхоз обязательно загляни. Директором Чумандрин Фёдор Иванович, а виноделом Широкогоров Сергей Константинович – богатырь старичок. Ты им обязательно лекцию прочти, побеседуй с ними, – они же, как медведи в берлоге, свежего человека месяцами не видят. На вот, возьми, я тут кое-что набросал тебе… – и он сунул донельзя удивленному Воропаеву листок бумаги, на котором угловатым старательным почерком было написано: «План лекций Воропаева». И значилось шесть тем.

– Когда это ты успел?

– Да как ты ушел себе дворец подыскивать, я и стал за тебя думать, – и Корытов безголосно рассмеялся, подмигивая и почёсывая висок.

Горы летели по небу, окунаясь в чёрные вязкие тучи. Море чёрно застекленело, как вар. Дребезжал и выл в пустых домах чёрный воздух ночи. Заветривало с норд-оста. Все сразу похолодало.

Мать Лены постелила чистую простыню и наволочку из своих запасов на измятую, давно не прибиравшуюся постель Мирошина, который вторую неделю не приезжал домой. Воропаев с пучком гвоздей в зубах забивал фанерой окно.

– Это не жизнь, – сказала старуха. – Вы Корытова не слушайте, он вам только голову задурит, а требуйте отдельный дом. Это нам с Леночкой не дадут, а вам обязательно должны дать. Сталинский приказ был. Только требовать надо. Куда же вам с ребенком деваться? Нет, вы не упускайте время, а требуйте и требуйте. Я бы вам и за маленьким присмотрела, конечно, если у вас никого нет, у меня ведь у самой внучка на руках. Я и сготовила бы. Слушайте меня, старуху, требуйте.