Счастье

Пётр Андреевич Павленко

Cчастье

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Счастье

Роман

Часть первая

Глава первая

«Дружище!

Я получил письмо от Александры Ивановны Горевой.

Вот несколько строк о тебе:

«Знаете ли Вы, где Воропаев? Он был тяжело ранен и эвакуирован в тыл.

Говорят, его отпустили в бессрочный, но толком мы так ничего и не знаем. Он всех нас забыл.

Если разузнаете, где он и что с ним, черкните мне немедленно. Номер моей полевой почты – прежний»

Воропаев скомкал письмо и бросил его за борт. Пароход подходил к молу. Вечерело. Горы были уже в тени. Отливая всеми оттенками синего, они необыкновенно картинно висели над городом, похожие на низкие грозовые тучи. Серые массивы садов вокруг города напоминали клубящийся у входа в ущелье туман, а резкие тени облаков на склонах гор – широкие, тёмные овраги.

Эмалевая вода маленькой бухты отражала в себе и синюю – в переливах – тучу гор, и нежный цвет неба, и ещё что-то глубокое, тонкое и прекрасное, что незримо глядело в море сверху, – может быть, музыку, доносившуюся из дальних домов, может быть, запах лесов, душно ниспадающий на воду, или просторный и могучий голос поющей по радио женщины, который так вольно реял над землёю и морем и был так родственен пейзажу, что, казалось, принадлежит существу, обитающему где-то здесь, между гор.

Ещё издали, как только пароход стал осторожно входить в бухту, Воропаев увидел обезображенную набережную, разрушенный морской вокзал и исковерканный бомбами мол. Он невольно поморщился: чувство боли уже не раз овладевало им и в Сталинграде, и в Киеве – везде, где он видел след немца.

Мол и набережная, где до войны к прибытию теплохода из Одессы или Батуми собирались весёлые, шумные толпы и звучала речь на добрых шести языках, были безмолвны.

Несколько немецких дотов из ноздреватого ракушечника выпячивалось на месте шумных «поплавков». У берега валялись обломки десантной баржи.

«Не сюда нужно было ехать», – с тоскою подумал Воропаев, озабоченно прикидывая, где же, собственно, он остановится и с чего начнутся его первые шаги в этом, так на себя не похожем, полуживом городке.

– Мёртвый город, – обернулся к нему капитан, разглядывавший берег, как вновь открытую гавань, и махнул рукой.

Воропаев перегнулся с капитанского мостика.

Человек полтораста пассажиров, переселенцев с Кубани, истошно крича и толкаясь, волновались у трапа.

Из трюмов выгружали коров. Нелепо покачиваясь в воздухе на тросах подъёмных кранов, они испуганно мычали.

Казачки в высоко подоткнутых юбках сновали по молу, на разные лады успокаивали перепуганную скотину, волочили в завязанных мешках поросят, в лукошках – кур, подбрасывали на руках обомлевших от морской качки ребят или степенно выносили, под насмешки мужчин, вазоны с разлапистыми фикусами, неизвестно зачем привезёнными.

– Яке ж тут лихо? – несмело оглядывая горы и море, говорил пожилой казак, обращаясь к молодой женщине, очевидно невестке. – Лихо баби на печи, шо пич высоко… А тут, бачь, декабрь на двори, а показувает вроде на май…

Женщину это не утешило. Она шумно потянула носом, готовясь заплакать.

– Таманские, старостеблиевские, славянские!.. Регистрироваться!.. Инвалиды, до Стойко!.. Солдатки, сюда!..

– Эй, Степаныч! – крикнули с мола старику. – Чого ж ты!..

И он засуетился, закивал головой и, робко поглядывая на окружающих, стал спускаться по трапу.

– Робинзоны, мать их за хвост! – сказал капитан. – И кой чорт их понес?.. Вы что, тоже с ними, товарищ полковник? – спросил он.

– Нет, я сам по себе, – сквозь кашель ответил Воропаев, не договорив, однако, зачем он, собственно, сюда прибыл.

Сказать, что приехал из госпиталя в долгосрочный отпуск с намерением получить домишко, показалось как-то неудобно, хотя таких, как он, с костылями, с золотыми и красными нашивками за ранения, на пароходе было, как он заметил ещё вчера, несколько человек.

– Местные сами? – поинтересовался капитан.

– Вроде как местный, – чтобы отвязаться, ответил Воропаев.

– Ну, тогда ещё так, тогда ничего. А то разве тут жизнь? Да вы не торопитесь сходить, – сказал он, заметив, что Воропаев намерен был уже спускаться с мостика. – Собьют с ног и задавят за милую душу. Ногу недавно, видно, потеряли, гляжу я. Нет ещё привычки к протезу… И чего, спрашивается, едут, какое такое переселение, с какой стати? Тут лишнего гвоздя не найдёшь, война всё взяла, а они – то им подай, это выложи… К зиме разбегутся, я вас уверяю. Мыслимое ли дело воздвигнуть жизнь на голых камнях? Это же блажь! Ерунда!.. Цыганство какое-то!

Не слушая капитана, Воропаев стал осторожно спускаться с мостика, левой рукой опираясь на костыль, а правой держась за поручень. Матрос помог ему снести по трапу чемодан и рюкзак, и Воропаев с радостью ощутил под ногой землю. Приятно закружилась голова. Покашливая, он тихо двинулся к городу.

На молу и на площади, у развалин морского вокзала, – где до войны помещалась контора Союзтранса и царило постоянное оживление, – было теперь совсем безлюдно.

Набережная открылась нежилыми развалинами.

Город передвинулся в сторону, дальше от моря.

В комитете партии, тоже очень тихом, с моргаликами на столах в пустых и ободранных, когда-то великолепных комнатах, несказанно удивились, услышав, что больной и одноногий полковник приехал на отдых, но не с путёвкой, – это было бы ещё полбеды, так как один или два санатория уже работали, – а просто так, сам по себе, одиночкой, с намерением получить здесь в аренду маленький домик и жить, как придётся.

И, наверное, только этому общему удивлению обязан был Воропаев тем, что о нём немедленно доложили секретарю райкома Корытову. Тот, выглянув в приёмную и взяв Воропаева под руку, повёл его к себе в кабинет, усадил в кресло и подозрительно взглянул ему в глаза, раньше чем прочёл документы прибывшего.

Лицо Корытова, жёлтое и морщинистое, выглядело больным, и во взгляде, которым он встретил странного посетителя, чувствовалось недоумение, почти тревога. Лицо не казалось симпатичным. Вялое, малоподвижное, оно не располагало к себе с первого же взгляда.

– Вы меня не за жулика ли считаете?

Секретарь поднял брови, не отвечая.

– Признаться, вы у меня первый такой, – сказал он потом, несколько раз перечитав все воропаевские бумаги. – С чего же начнёшь, полковник? – полюбопытствовал он и сам же себе ответил, как бы не заметив воропаевского смущения: – Для начала тебе хорошо бы устроиться на ночлег. Раз! Потом поесть. Два! Но это, друг, уже не сегодня. Горячее едим разок в день. Ты, значит, места здешние хорошо знаешь? – И снова не подождал ответа. – Ну вот, тогда сам и выбирай, чего душе твоей угодно. Работать намерен или на пенсии будешь сидеть?

Расспрашивая, секретарь глядел на Воропаева недружелюбно-подозрительно, и в глазах и во всём его облике сквозила явная боязнь неприятных осложнений, которые неизбежны с этим нелепым полковником, приехавшим отдыхать, когда ещё не кончилась война, и претендующим на дом и сад, будто он был по крайней мере трижды Герой Советского Союза. А сам Корытов жил в квартире без стёкол.

– Выслушай меня, товарищ Корытов, – сказал Воропаев, осторожно забирая свои бумаги из секретарских рук. – Скажу тебе сразу: я, видно, свалял дурака, приехав. Это я вижу. Но в общем попробую устроиться так, чтобы не висеть на тебе.

– На мне ты висеть не будешь, я это в один момент ликвидирую, – убежденно, с неприязнью в голосе, перебил его секретарь, – а главное – виси не виси, а толку тебе от этого никакого.

– Понимаю, понимаю. Значит, я сначала попробую найти себе угол, а потом зайду, поговорим о работе.

– Прокурором не пошёл бы? – думая о чём-то своём, спросил Корытов. – А с лекторским делом у тебя как? Работа, сам знаешь, не пыльная, особо загружать не буду, а всё-таки паёк, и то и сё… Оформляйся лектором. Журина! – крикнул он торопливо. – Позови кого-нибудь из кадров!.. Беда, телефонов нет. Голосовая связь, брат, как в рукопашном бою…

В кабинет никто не вошёл, и Корытов тем же торопливым движением, каким он брал у Воропаева бумаги, развернул на письменном столе потрёпанный и расчерченный цветными карандашами план города.

– Можете выбирать, – щёлкнул он пальцем по юго-западной части города, по знаменитому Чайному холму, граничащему с парком богатого, когда-то удельного имения. – Или вот тут, – махнул он рукой на юго-восток, вдоль шоссе, где начинались виноградные плантации очень крупного винодельческого совхоза, меж которыми рассеяны были частные дачки и небольшие дома отдыха.

– Дома, сам понимаешь, битые, требуют восстановления, и как ты справишься с этим делом, я не знаю, помочь тебе нечем, сам понимаешь… Был бы у меня народ, тогда ещё так-сяк, а то у меня, понимаешь, никого нет… Жуткое дело!

И, сразу отвлекшись от частного воропаевского вопроса, который он, безусловно, считал вздорным, Корытов беспокойно заговорил о делах своего района, и худое лицо его с тревожно-подозрительным выражением уставших глаз заметно оживилось.

Он заговорил о том, что беспокоило его настолько сильно, что он ни о чём другом давно уже не мог думать. Мысли его вертелись только вокруг тех неразрешимо трудных вопросов жизни, разрешить которые он был обязан в самое ближайшее время. Из центра, не ожидая, пока он выйдет из тупика, уже взваливали на него другие дела, решение которых зависело от решения первых (ещё не решённых), и он по опыту знал, что не сегодня-завтра на его плечи свалятся ещё какие-то третьи, пятые, восемнадцатые проблемы, зависящие от проблем вторых, четвёртых и семнадцатых, и понимал, что ни отдалить их, ни взвалить на кого-нибудь другого он не имеет права. И потому раздражение не оставляло его даже во сне. Он и спал, отругиваясь или нападая.

Рассказывая, Корытов подобрел, хотя то, что он говорил, было совсем нерадостно, но дело-то как раз в том, уверял он Воропаева, что нет на всём Черноморье другого района с такими замечательными перспективами, как его, корытовский, и что только сущие пустяки мешают ему, Корытову, подобраться вплотную к этим перспективам.

В это время дверь в кабинет без стука приоткрылась, и худенькая, невысокого роста женщина в белой официантской куртке и в мягких войлочных шлёпанцах внесла поднос со стаканом чая и омлетом из яичного порошка на маленькой тарелочке.

Она вошла и, увидев постороннего, остановилась, неодобрительно взглянув на него. Воропаев сразу же приметил её неодобрение, и на секунду его удивлённый и её неприязненный взгляды скрестились, породив взаимное смущение. Продолжая рассказывать, Корытов махнул рукой, чтобы она поставила поднос на край письменного стола, и показал ей, не переставая говорить, два пальца, давая понять, что требует ужин и для гостя.

Едва уловимым кивком головы женщина ответила, что второго ужина нет, и повела своими строгими серыми глазами в угол, в сторону шкапчика. Корытов, заметив её взгляд, опять разрешительно помахал рукой и снова показал ей два пальца.

Он всё продолжал рассказывать, что район безлюден, а женщина, неслышно ступая по полу, достала из шкапчика начатую бутылку вина и два стаканчика с перетянутыми талиями – из каких в Иране пьют чай, а в Грузии только вино, – поставила то и другое на стол и, прислонившись к стене, стала ждать, когда Корытов кончит говорить.

– Но, будучи раз покорена, природа, ты понимаешь, не может оставаться без человеческого воздействия, – продолжал Корытов, наливая вино в стаканчики, разрезая вилкой на две половины омлет и жестом приглашая Воропаева, чтобы тот выпил и закусил. Он, наверно, боялся остановиться, чтобы Воропаев, чего доброго, не ушёл.

– Виноградная лоза – что корова. Корову мало, брат, кормить, ей ещё и ласка нужна. Ты её гладь почаще, и она тебе литрами отдаст. Лоза, заметь себе, точно так же. Не обкопаешь её вовремя, не обрежешь, не опрыскаешь – ни черта не получишь. И сорт не в сорт, и ягоды, понимаешь, с клюкву. А главное, один тут комбайн – руки. Всё вручную, как при царе Горохе.

Воропаев, внимательно слушая, несколько раз хотел было нагнуться и достать из рюкзака банку мясных консервов, но Корытов каждый раз удерживал его почти силой.

– Воды, воды нет! Жуткое дело! – всё более озлобляясь на условия местной жизни, продолжал он неутомимо. – Ты вот, друг милый, приехал поправляться, тебе одно – красота, горы, цветы, море, а это – только губы накрашены, брови подведены. На самом же деле положение – хуже не бывает.

Воропаев мельком взглянул на женщину у стены. её бледное, но по рисунку энергичное и чем-то необъяснимо обаятельное лицо было равнодушно к рассказу. Серые глаза под тёмными, резко прочерченными бровями исконной казачки спокойно разглядывали гостя.

– Ты понял теперь меня? Послушай – топлива нет, транспорта нет… было в районе более тысячи машин, сейчас пять «трофеек» без резины. Света нет. Жуткое дело!

Слушая Корытова, Воропаев постепенно начал понимать, какое нелепое, странное и даже обидное впечатление должен был произвести на Корытова приезд по личным делам заслуженного коммуниста – правда, четырежды раненного, с обрубком левой ноги и с туберкулезом лёгких, но все-таки способного ещё многое сделать, а вместо того мечтающего о какой-то дурацкой хуторской жизни.

Он взглянул на разозленное лицо Корытова, чтобы прикинуть, к нему ли лично относится негодование секретаря, но, ничего не решив, поднялся и стал прощаться.

Не удивляясь тому, что гость уходит, и не удерживая его, Корытов тряс его руку, досказывая о чём-то своём.

Женщина отделилась от стены и собрала на поднос два винных стаканчика, тарелочку из-под омлета и пепельницу, наполненную окурками.

Из всего разговора она поняла только одно, что приезжему – хоть он и с орденами, и в больших чинах, и собою видный мужчина, – что ему придётся плохо. Его лицо с зеленовато-восковой кожей, синие окраины глаз и блестящие, точно всё время возбуждённые глаза говорили, что человек болен, и болен сильно. Она вздохнула и бесшумно вышла из комнаты.

Корытов крикнул вслед Воропаеву:

– Дня через три ты обязательно выступи для партактива. Что-нибудь о черкасовском движении. Ладно?

– А ты вообще-то людей часто собираешь? – с порога спросил Воропаев.

– Не особо. И негде, и некогда, да и с питанием, знаешь, жуткое дело. Это, брат, сказывается на настроении.

– Ещё бы! Это я по себе чувствую, – сказал Воропаев.

Корытов беспомощно развел руками.

В приёмной (когда-то, очевидно, гостиная богатого особняка) было почти темно. Моргалик чадил из последних сил.

– Вы бы оставили у нас вещи, – сказал кто-то из темноты. – Я запру, никто не украдёт.

– Кто это?

– Я, Лена, – ответил голос, и Воропаев понял, что это та самая худенькая женщина, что подавала ужин.

Оставив у неё чемодан, но взяв с собою рюкзак, где было кое-что из съестного, Воропаев вышел из особняка.

Было так темно, что дома сливались с воздухом. Он остановился – приучить глаза к мраку. От земли веяло сыроватым теплом. Где-то вдали слышались голоса. Очевидно, из порта шла партия переселенцев. Размеренно похрапывал прибой. И по этим звукам Воропаев в состоянии был определить лишь то, что море слева от него, а голоса и, значит, улица – справа. Но двинуться он не мог, потому что не разбирал, где дома, а где мостовая. На его ручных часах со светящимся циферблатом было около двенадцати, до рассвета добрых четыре часа. Он не знал, что предпринять.

– Вы что, заблудились? – белая куртка Лены неясно мелькнула рядом с ним. – Куда вам?

– В колхоз, – сказал он первое, что пришло на ум. – Должно быть, я там и переночую.

Ему показалось, что она пожала плечами, но, конечно, в темноте он не мог этого видеть.

– Мне тоже в ту сторону. Пойдёмте, я доведу, – сказала Лена.

Воропаев смело шагнул за ускользающим от него белым пятном куртки. В своих мягких войлочных туфлях женщина двигалась настолько бесшумно, что Воропаев почти не ощущал её соседства с собою, одно её дыхание напоминало ему, что кто-то рядом.

– Дайте-ка мне руку, а то вы как привидение, – улыбнувшись, сказал Воропаев и услышал негромкое предупреждение:

– Смотрите, не разбейтесь. На фронте целым остались, а у нас смертельную аварию получить можете.

– Бывает. Пойдёмте тише. Задыхаюсь я.

Рука об руку, они медленно, точно гуляя, поднимались вверх по улице, густой и пахучей, как аллея. Мёртвые дома безгласно стояли по бокам.

Пахло отсыревшею старою гарью, и ни одно движение, ни один звук не давали о себе знать слуху, донельзя напряжённому в столь неестественной тишине.

– Даже собак – и тех не слышно, – прошептал Воропаев. – И те ушли.

– Будете у нас жить? – спросила Лена.

– Придётся.

– С семьёй или одни?

– Семья у меня – один сынишка семи лет. Ради него всю эту чепуху с переездом на юг задумал.

– Прихварывает?

– Да, – неохотно ответил он, чувствуя, что интерес, проявленный к нему этой женщиной, идёт не от сердца, а от желания завтра обо всем информировать своего Корытова. – Плоховато вы тут живёте. Этот Корытов ваш… – он закашлялся и остановился, – не нравится мне он, должен сказать.

Она перебила, тряся его руку:

– Не мог он вас, товарищ полковник, к себе пустить ночевать, ну, не мог, поверьте. В одной комнатёнке – он, жена да двое мальчишек, спят на чём придется.

– Да нет, чёрствый он какой-то. Что же, в райкоме нельзя было устроить?

– Ничего он не чёрствый, – убеждённо сказала женщина. – Да разве на вас угодишь? Едут и едут, одно – давай и давай: тому дачу, тому дворец, тому – не знай что… А кто б спросил, как мы-то живём! Хлеб через два дня на третий выдают, а сахару, жиров – я уж про них и забыла, а у нас тоже дети и тоже…

Она замолчала, точно боялась проговориться о чём-то, чего нельзя было доверить чужому.

– Или Сталину не так докладывают, – сказала она после паузы, и ему опять показалось, что она пожала плечами, – или я, право, не знаю, что такое. Всё планы да планы, а мы, живые люди, где? Позаваливали нас этими планами выше головы.

– Это вы своего Корытова благодарите. В хороших руках план – дело необходимое.

– Вам-то хорошо, которые без плана: дачу возьмёте, сад при ней; глядишь, три яблони – и те, слава богу, каких-нибудь полторы-две тысячи за лето дадут. Вам можно критику наводить.

– Вы что же думаете, я фруктами торговать собираюсь?

– Все так делают…

Он промолчал. Женщина не продолжала разговора. Улица, круто поднявшись выше старых садов, стала светлее, просторнее. Далеко впереди мелькнул расплывчатый огонь костра.

– Вы, значит, вдовый, – произнесла женщина. – Ну, дело поправимое, – сказала она с шутливой иронией. – Нынче не смотрят, что старый, давай любого.

Его неприятно кольнуло, что слово «старый» она отнесла к нему как что-то бесспорное.

– А вы вдовая, незамужняя? – спросил он, готовясь ответить ей первою пришедшей на ум колкостью, и почувствовал, как дрогнула её худая и тонкая рука с маленькими, грубыми, точно припухшими пальцами.

– Не знаю, – сказала она. – То ли вдова, то ли брошенная. Муж в Севастополе был. Три года ни слуху, ни разговору. Даже «похоронки», и той не прислали.

Долго шли молча.

– Вот наш колхоз. Счастливо! Мне – в сторону, – услышал он наконец, и лёгкая рука спутницы отделилась от него. Белое пятно куртки ушло вправо и вверх.

– Спасибо вам!

– Ничего, не стоит…

На небольшой площади городской окраины, считающейся почему-то уже деревней, и в настежь раскрытых дверях магазинов, и на тротуарах, во дворах, и среди улицы, на узлах, сундуках, корзинах и прямо на земле сидели и лежали прибывшие с вечерним пароходом люди.

Что-то беспорядочное было в облике этого случайного лагеря. Такая бестолочь бывает в коллективах, внезапно возникших без ясной видимой цели.

«Как в окружении, – мелькнуло у Воропаева. – Никакого порядка, никакой дисциплины».

Действительно, народ не отдыхал, хотя на дворе стояла ночь, но и не был занят определённой работой, а тревожно бодрствовал, как на пристанях или вокзалах, когда сквозь сон сторожат прибытие и отбытие всех пароходов и поездов, чтобы – неровен час – как-нибудь не проспать своего. Тут одни разогревали пищу, другие кормили измученную скотину, третьи беззаботно пели, а четвёртые стояли толпой, кого-то поджидая.

Воропаев спросил, где председатель колхоза.

Ему указали на рослого красавца с пустым левым рукавом гимнастёрки, орденом Красной Звезды и медалью за Севастополь, разговаривавшего со стариком в морском бушлате. Они махали друг на друга зажжёнными фонарями, о чём-то споря. Воропаев, не теряя их из виду, присел к костру.

Ужасно хотелось вытянуться – не просто лечь, а именно вытянуться – и заснуть. Но если нельзя было спать, он хотел бы тогда уж поесть. И как следует. По-фронтовому. Но развязывать рюкзак на виду у людей ему показалось неудобным. Он прилёг у костра, положил голову на край рюкзака и закрыл глаза.

Ночь была сыровато-теплая, тихая, почти весенняя. Воздух лениво касался земли. Пахло чем-то чудесным, южным и убаюкивающим, как стрекотня цикад.

«Замечательно…» – подумал Воропаев, засыпая, но всё-таки взял себя в руки и даже привстал и поискал глазами председателя, но того уже не было.

Народ валил в сторону. Сидевшие у костра тоже поднялись и пошли за всеми, оставив на огне чугунок с картошкой.

Он хотел встать, но не было никаких сил. Да и зачем? Ночлег у костра уже был обеспечен. Запустив руку за пояс брюк, он осторожно отстегнул протез и, сдерживая дыхание, пыжась и морщась, погладил замлевшую культю, сейчас же почувствовав, что мгновенно заснет.

И он действительно заснул тем необыкновенно лёгким сном, какой бывает у детей, когда они сквозь сон ещё слышат разговор окружающих. Воропаев, как это ни покажется странным, даже всхрапывая, слышал громкий разговор относительно свободных домов и о немедленном вселении в них.

– Три коморы, так называемая веранда и сарай у целости полной! – выкрикивал чей-то громкий и властный голос.

И через секунду другой, хриплый голос, как он потом догадался – принадлежащий председателю колхоза Миколе Стойко, красавцу с Красной Звездой, выкрикивал:

– Сидоренки!.. Степаныч!

– Здесь, Микола Петрович!

– Ваш дом, всходите… Дай бог счастья!

– Господи Исусе Христе… Да сбудется речённое… Разрешите? Горпина… хлопцы… Входите, господи Исусе… Дайте я первый.

Воропаев слушал, улыбаясь и подхватывая языком слёзы, катившиеся ему в рот.

Какое великое и сладостное событие происходило где-то рядом, под тёмным покровом ночи, среди взлетающих фонарных огней, в дыму костров, среди неустроенности этого уставшего лагеря!

И он не видел – да никто почти не видел этого, – как в крохотный глинобитный домик, укутанный в зелёную тьму сада, вошёл, спотыкаясь, тот самый колхозник, что приехал с невесткой и внуками. Он вошёл, неся в руках фотографию сына, и, поставив её на подоконник, низко поклонился стенам.

– В тебе жить, в тебе добро робить, ты – нам, мы – тебе… – заговорщицки прошептал он. – Дай боже миру да счастья. Горпина, мой полы.

А в это время в темноте раздавалось сладостное до боли:

– Пять комор, веранда, как сказать, на два боки, садик из пятнадцати дерев.

Молчание. Кашель. И хриплое:

– Хватовы! Твороженковы!

Два голоса наперегонки:

– Здесь! Здесь!

– Согласны вдвоёх жить? Один сюда лицом, другой сюда…

– Как, Петро, не побьёмся?

– Та ни. Бери себе налево, хай ему неладно… Худо, шо дерев пьятнадцать. Было б хоть по осьми… Крант на чей бок?

– На мой.

– Тьфу! Давай тогда на жеребьи пускать…

А темнота, не мешая главному разговору, беседовала шопотом у каждого костра:

– Тут земля скрозь родящая. Заснул – пусто, встал – густо.

– С похмелья тебе густо, спи уж.

«Откуда такая живучесть, – думалось Воропаеву, – и такая неиссякаемая детскость души, такая готовность к подвигу, такая любовь ко всему новому, даже когда оно тяжело, откуда такая живительная беспокойность? Откуда мы принесли их? И как сумели сохранить в себе? Ах, до чего хорошо…»

И заснул окончательно.

Проводив Воропаева до колхозной площади, Лена взобралась по ступенчатой улочке на вершину холма, прикрывающего город сверху, и без единого звука приоткрыла незаметную дверь маленького полуразрушенного домика. Она вошла, как шелест воздуха, но мать её, уже давно заснувшая возле шестилетней внучки, сразу же услышала, что кто-то вошёл, и спросила встревоженно:

– Ты, Леночка?

– Я, – ответила та довольно громко. – Моргалик на столе?

– На столе, слева. Чего сегодня так поздно? Заседание?