Комментарии к метафизике Аристотеля. Книга V. Часть 2

Педру да Фонсека

Комментарии к метафизике Аристотеля. Книга V. Часть 2

Введение

Настоящее Введение предваряет вторую часть «Комментариев на пятую книгу "Метафизики" Аристотеля» португальского схоластика Педру да Фонсеки (Petrus Fonsecus, 1548–1599) — мыслителя, прозванного современниками «португальским Аристотелем» и принадлежащего к числу наиболее значительных представителей второго схоластического возрождения в Коимбре. Если первая часть комментария была посвящена преимущественно введению в учение о сущем и его модусах, то предлагаемая вниманию читателя вторая часть представляет собой систематическое и чрезвычайно детализированное исследование того раздела аристотелевской «Метафизики», который традиционно именуется «философией категорий» (или учением о предикаментах). Предметом рассмотрения здесь становятся не только десять категорий как таковые, но и весь комплекс проблем, с ними связанных: онтологический статус категорий, их число, способ их различения, а также фундаментальные вопросы о сущем самом по себе, о сущем по привходящему, о сущем в возможности и действии, о природе универсалий и о богословски значимых вопросах, вырастающих из категориального анализа (прежде всего — о том, полагается ли Бог в каком-либо предикаменте и каким образом Христос относится к категории субстанции). В этом смысле предлагаемый текст есть не просто комментарий, а развернутый философско-теологический трактат, в котором аристотелевская мысль органически сплавлена с томистской традицией, с августиновским наследием и с достижениями позднесхоластической логики и метафизики.

Необходимо с самого начала подчеркнуть жанровую особенность предлагаемого текста. Перед нами не перевод на русский язык «естественно звучащего» философского сочинения, а результат многоступенчатой переводческой работы, в ходе которой латинский текст Фонсеки был сначала переложен на русский, а затем подвергнут дополнительной редактуре — выравниванию пунктуации и терминологии. Именно поэтому читатель встретит здесь и латинские вкрапления в скобках (ens reale, ens rationis, modi essendi, genus summum, suppositum, subsistentia, relatio, respectus, praedicamentum, per se, per accidens и т. д.), и греческие термины (κατηγορία, ἀεὶ ὤν, κατὰ συμβεβηκός, ἐνέργεια, ἐντελέχεια, εἶδος, γένος), и характерные для схоластического дискурса синтаксические конструкции с длинными периодами, придаточными уступительными и разъяснительными оборотами. Все это не является недостатком перевода, но, напротив, составляет существенную черту первоисточника: схоластический язык есть язык технический, и его точность неотделима от его тяжеловесности. Читателю, привыкшему к более «гладкому» философскому стилю, следует настроиться на медленное, вдумчивое чтение, при котором каждый термин взвешивается отдельно, а каждый аргумент прослеживается в его логической связи с предыдущими и последующими.

Структурно вторая часть распадается на несколько больших разделов, которые, однако, не обозначены в тексте единой нумерацией, но могут быть выделены по содержанию. Первый раздел (страницы 1–8) содержит разъяснение седьмой главы пятой книги «Метафизики» — той главы, в которой Аристотель излагает модусы сущего, разделяя сущее на сущее по привходящему и сущее само по себе, а последнее — на десять категорий и на сущее в возможности и действии. Здесь Фонсека дает общее введение в проблематику, устанавливает различие между «сущим самим по себе» (ens per se) и «сущим по привходящему» (ens per accidens), подробно разбирает три рода сущего по привходящему, обсуждает вопрос о том, каким образом слово «приводить» (reducere) употребляется в этом контексте, и устанавливает, что категории суть не что иное, как способы сказывания о первых субстанциях, основывающиеся на способах бытия. Затем следуют пространные «Вопросы» (Quaestiones), в которых Фонсека подвергает систематическому исследованию целый ряд проблем, лишь намеченных у Аристотеля. Эти вопросы организованы в несколько циклов.

Первый цикл вопросов (страницы 9–49) посвящен проблеме категорий как таковых: относится ли рассмотрение категорий к компетенции «первого философа» (метафизика) или же диалектика (логика); что такое «предикамент»; каков порядок в предикаментах; каким образом категории различаются между собой — реально, формально или через способы сказуемости. Здесь Фонсека вступает в оживленную полемику с номиналистами (Оккам, Дуранд, Григорий Ариминский), с последователями Скота и с томистами, последовательно защищая ту позицию, что рассмотрение категорий относится и к метафизику, и к диалектику, но преимущественно к первому, поскольку именно метафизик рассматривает способы бытия, тогда как диалектик — способы сказывания. Второй цикл (страницы 24–43) ставит вопрос о числе категорий: десять ли их, не больше и не меньше, и каким образом следует обосновывать именно десятичное число. Фонсека отвергает пифагорейское обоснование через совершенство числа десять и принимает томистское обоснование через десять способов бытия атрибутов в первых субстанциях, подтверждая его индукцией (через десять способов вопрошания) и дедукцией (через деление сущего на субстанцию и акциденцию, а последней — на абсолютные и относительные определения). Третий цикл (страницы 43–49) исследует, каким образом предикаменты различаются между собой, и Фонсека формулирует четыре заключения: предикаменты не различаются реально; не различаются формально; различаются через способы бытия и сказуемости, но по природе прежде — через способы бытия; и различаются через способы бытия и сказуемости в первых субстанциях.

Далее следует цикл вопросов (страницы 50–98), посвященных условиям, при которых нечто полагается в предикаментах самим по себе. Фонсека последовательно рассматривает шесть условий: (1) только сущие (а не не-сущие) полагаются сами по себе в предикаментах; (2) только реальные сущие (а не сущие разума) полагаются сами по себе в предикаментах; (3) только конечные и полные сущие; (4) только полные сущие (исключая неполные — различия, части, материю, форму, движение); (5) только однозначные и несложные сущие; (6) только то, что сводится к самим по себе положенным в предикаментах. Каждый из этих вопросов разработан с исключительной тщательностью: так, например, обсуждая вопрос о том, полагаются ли в предикаментах только сущие разума или также и реальные сущие, Фонсека подробно разбирает природу сущего разума (ens rationis), различает сущее разума в широком и строгом смысле, вводит различие между «первыми» и «вторыми намерениями» (intentiones primae et secundae) и дает классификацию вымышленных сущих. Здесь же рассматривается вопрос о том, полагается ли Бог в каком-либо предикаменте, — и Фонсека дает отрицательный ответ, аргументируя его из божественной простоты, бесконечного совершенства и необходимости божественной природы, а также из самого понятия предикамента субстанции. Этот богословский экскурс имеет первостепенное значение, поскольку он показывает, что схоластическая «философия категорий» не была замкнута на мир тварных вещей, но необходимо включала в себя вопрос о трансцендентном основании всякой категориальности.

Особый интерес представляет цикл вопросов о субстанции (страницы 76–98), в котором Фонсека разъясняет восьмую главу пятой книги «Метафизики» и рассматривает четыре значения субстанции: (1) чувственные тела и их части; (2) формальная причина субстанции (душа); (3) начала чувственных тел у Платона и пифагорейцев (точки, линии, поверхности, числа); (4) сущность, или чтойность вещи (quod quid erat esse). Затем он обсуждает вопросы о том, полагаются ли в предикаменте субстанции сами по себе отделенные субстанции (ангелы) и небесные тела; о том, тождественны ли suppositum и природа (здесь Фонсека подробно разбирает богословское учение о различии природы и ипостаси, ссылаясь на тайну Троицы и Воплощения); о том, полагаются ли материя, форма и части субстанции сами по себе в предикаменте субстанции; и наконец — о том, является ли Христос Господь первичной субстанцией категории. Последний вопрос заслуживает особого внимания: Фонсека подробно разбирает мнение Скотта и номиналистов, согласно которому Христос, поскольку Он есть «этот человек», формально не включает божественную персону, и отвергает это мнение, доказывая, что Христос, поскольку Он есть этот человек, воистину и собственно есть первичная категориальная субстанция, хотя и включает божественную персональность. Этот раздел являет собой яркий пример того, как схоластическая метафизика категорий оказывается внутренне связанной с христологией: категориальный анализ субстанции не может быть завершен без учета тайны Воплощения, которая вносит в категориальный строй бытия уникальный случай — существование человеческой природы в божественной ипостаси.

Затем следуют вопросы о количестве (страницы 199–383) — раздел, который по своему объему и детализации занимает едва ли не центральное место во всей второй части. Фонсека разъясняет тринадцатую главу пятой книги «Метафизики» и последовательно рассматривает: (1) каково первое и формальное основание количества (отвергая мнение тех, кто полагает его в мере субстанции, и мнение тех, кто полагает его в делимости, Фонсека выдвигает собственное мнение: формальное основание количества есть «сущее само по себе протяженное»); (2) каким образом количество отличается от вещей количественных (здесь подробно разбирается таинство Евхаристии как решающий аргумент в пользу реального различения количества от субстанции); (3) что есть числовое единство и каким образом оно отличается от трансцендентального; (4) является ли число истинным видом количества (Фонсека склоняется к отрицательному ответу, следуя в этом за теми, кто считает число «грудой единиц», но сохраняя обычный способ речи, согласно которому число называется видом количества); (5) является ли речь истинным видом количества (отрицательный ответ); (6) являются ли линия и поверхность истинными видами количества (здесь Фонсека подробно разбирает четыре мнения и склоняется к тому, что линия и поверхность суть истинные виды количества, хотя и неполные сущие); (7) является ли место истинным видом количества (отрицательный ответ: место, понимаемое как пространство, есть вымышленное количество, а аристотелевское место есть поверхность, которая сама по себе не составляет вида количества); (8) является ли движение истинным видом количества (отрицательный ответ: движение, как движение, не полагается само по себе ни в одной категории, но сводится к категориям пределов; однако непрерывность движения составляет отличный вид непрерывного количества); (9) каким образом движение, как движение, определяется у Аристотеля (пространный разбор определения «акт сущего в возможности, поскольку оно в возможности»); (10) является ли время истинным видом количества (Фонсека различает время, рассматриваемое как длительность движения абсолютно, и время, рассматриваемое как конечная и определенная длительность; первое есть истинный вид непрерывного количества, второе — нет); (11) тождественно ли время по числу во всех вещах, которые измеряются временем (Фонсека различает реальное время, тождественное движению первого подвижного, и воображаемое время, которое есть общее вместилище всех движений); (12) по какому основанию время отличается от эвона и вечности (Фонсека отвергает различение, согласно которому время есть последовательная длительность последовательной вещи, эвон — последовательная длительность постоянной вещи, а вечность — постоянная длительность постоянной вещи, и предлагает собственное различение, основанное на различии постоянной и последовательной длительности, зависимой и независимой); (13) является ли наиболее собственным для количества называться равным и неравным (Фонсека отвечает утвердительно, с необходимыми разъяснениями). Завершается раздел о количестве вопросом о весе — является ли вес видом количества (отрицательный ответ: вес есть не что иное, как тяжесть, которая относится к качеству).

Далее следует раздел о качестве (страницы 383–403), в котором Фонсека разъясняет четырнадцатую главу пятой книги «Метафизики» и рассматривает два вопроса: (1) правильно ли Аристотель распределил качество в «Категориях» на четыре вида (навык и расположение, потенция и импотенция, страдание и претерпеваемое качество, фигура и форма) — Фонсека защищает аристотелевское деление, приводя два основания (томистское и то, которое заимствовано у Симпликия и Аммония); (2) различаются ли навык и расположение, а также прочие сочетания трех членов по виду — Фонсека принимает мнение Фомы, согласно которому навык и расположение различаются по виду, а не только акцидентально.

Затем следует раздел об отношении (страницы 403–478), в котором Фонсека разъясняет пятнадцатую главу и рассматривает целый ряд вопросов: (1) существуют ли реальные отношения (Фонсека отвечает утвердительно, отвергая мнение номиналистов, и формулирует пять положений о природе реального отношения); (2) каким образом реальное отношение различается от своего основания (Фонсека разбирает шесть мнений и принимает шестое, согласно которому реальные отношения всецело различаются от основания формальным различием); (3) являются ли отношения некими совершенствами вещей (Фонсека отвечает, что отношения не суть формальные совершенства в смысле начал действия или претерпевания, но суть «праздные» формальные совершенства, поскольку сообщают вещам некоторое бытие); (4) ограничиваются ли отношения абсолютными или относительными терминами (Фонсека отвергает мнение Скотта и некоторых томистов и принимает, что всякое отношение, даже третьего рода, ограничивается противоположным отношением, будь оно реальным или разума); (5) относится ли одно и то же относительное одним отношением или многими ко многим (Фонсека принимает, что многие отношения одного вида могут быть в одном субъекте, но они не составляют одного целого отношения, а остаются различными по числу); (6) дается ли в этом предикаменте высший род (Фонсека отвечает, что дается абстрактный высший род — реальное отношение, и конкретный высший род — относительное, которое, однако, не относится через самого себя, но через свои низшие виды); (7) каким образом шесть последних предикаментов отличаются от вышестоящих (Фонсека отвергает мнения тех, кто считает их соединениями абсолютных и отношений, и тех, кто считает их особыми отношениями, и принимает мнение Фомы, согласно которому они суть абсолютные внешние формы, наименующие извне); (8) находится ли преходящее действие в действующем (Фонсека отвечает отрицательно: преходящее действие находится в претерпевающем, а не в действующем); (9) приписывается ли предикамент «где» всем вещам (Фонсека отвечает утвердительно, с необходимыми различениями); (10) приписывается ли предикамент «когда» всем вещам (Фонсека отвечает утвердительно, с различениями).

Наконец, завершается вторая часть обширным разделом об универсалиях (страницы 555–758), который, строго говоря, выходит за рамки комментария на пятую книгу «Метафизики», но включается Фонсекой в это сочинение потому, что учение об универсалиях необходимо для понимания того, каким образом роды, виды и различия полагаются в предикаментах. Здесь Фонсека рассматривает: (1) каким образом следует рассматривать универсалии (различая универсалии в причинении, в обозначении и в сказуемости); (2) суть ли универсалии вещи или только имена (Фонсека отвергает номинализм и доказывает, что универсалии суть вещи, а не только имена); (3) какая единственность присуща универсалиям (Фонсека различает числовое и формальное единство и вводит понятие «единства точности» — unitas praecisionis); (4) какая приспособленность быть во многом делает вещь универсальной (Фонсека отвергает различение на ближайшую и отдаленную приспособленность и принимает, что общая природа имеет только одну приспособленность быть во многом, которая есть потенциальный способ бытия); (5) становятся ли вещи универсалиями через действие интеллекта (Фонсека различает универсальность в возможности и в действии и утверждает, что вещи сами по себе, прежде всякого действия интеллекта, суть универсалии в возможности, но универсалиями в действии они становятся через абстракцию); (6) каким образом интеллект пользуется фантазией для абстрагирования универсальных природ (Фонсека подробно разбирает учение о деятельном и возможностном интеллекте, о статусе умопостигаемых видов и об «освещении» фантазмов, отвергая мнение Каэтана и принимая мнение тех, кто считает, что общие природы становятся актуально умопостигаемыми только в возможностном интеллекте); (7) каким образом следует отвечать на вопросы, пропущенные Порфирием в «Исагоге» (связаны ли роды и виды в природе вещей, суть ли они тела или бестелесны, существуют ли они в чувственных вещах или вне их); (8) каким образом универсалии именуются относительными по сравнению со своими частными вещами; (9) является ли деление универсалии на пять общепринятых видов адекватным (Фонсека защищает адекватность этого деления); (10) является ли универсалия истинным родом по сравнению с пятью своими видами (Фонсека различает два смысла и приходит к выводу, что в строгом смысле универсалия не есть род, но нечто аналогичное, однако в обычном смысле она может называться родом); (11) являются ли абстрактные понятия субстанций родами (Фонсека различает два способа рассмотрения и приходит к выводу, что в абсолютном смысле более общие абстракции суть роды менее общих); (12) относятся ли род и вид первично друг к другу (Фонсека принимает, что вид есть первичное, но не адекватное соотнесенное рода); (13) может ли род равным образом сохраняться в одном виде, а вид — в одном индивиде (Фонсека различает три смысла и приходит к выводу, что в отношении всей полноты природы вид может сохраняться в одном индивиде, а род — не может в одном виде); (14) являются ли индивиды одного и того же низшего вида по своей природе равно совершенными (Фонсека отвечает утвердительно, отвергая мнение Каэтана и защищая мнение Генриха Гентского, Дуранда и других); (15) являются ли различия, которые встречаются вместе с низшими видами, простыми (Фонсека отвечает утвердительно); (16) являются ли различия в некотором отношении родами или видами (Фонсека отвечает отрицательно); (17) насколько собственное (proprium) и привходящее (accidens) различаются между собой (Фонсека подробно разбирает пять различий и устанавливает, что истинное различие состоит в необходимости и случайности); (18) каковы суть первые субъекты собственных и привходящих признаков (Фонсека различает субъект существования и субъект согласования). Завершается раздел кратким разъяснением двадцать девятой главы (о ложном) и общим заключением.

Таково в самых общих чертах содержание предлагаемого текста. Теперь необходимо сказать несколько слов о его философском и историческом значении, а также о тех принципах, которыми следует руководствоваться при его чтении.

Во-первых, вторая часть «Комментариев» Фонсеки представляет собой один из наиболее полных и систематических сводов схоластического учения о категориях. В ней нашли отражение практически все сколько-нибудь значимые позиции, выработанные к концу XVI века: аристотелевская традиция в ее томистской, скотистской и аверроистской интерпретациях, номинализм Оккама и его последователей, августиновское наследие, а также те новые веяния, которые были связаны с возрождением интереса к античной философии в эпоху Ренессанса. Фонсека не просто излагает чужие мнения, но дает собственную, тщательно продуманную и аргументированную позицию по каждому вопросу. Его позиция может быть охарактеризована как умеренный томизм, обогащенный элементами скотизма (особенно в учении о формальном различии и о «единстве точности») и очищенный от крайностей как номинализма, так и платонизирующего реализма. В этом смысле Фонсека является одним из наиболее репрезентативных авторов так называемой «второй схоластики», которая, вопреки распространенному предубеждению, не была простым повторением Фомы, но представляла собой живое и продуктивное развитие философской мысли.

Во-вторых, вторая часть «Комментариев» имеет первостепенное значение для понимания того, каким образом схоластическая метафизика категорий соотносится с богословием. Мы уже отмечали, что вопрос о том, полагается ли Бог в каком-либо предикаменте, и вопрос о том, является ли Христос первичной категориальной субстанцией, органически входят в ткань категориального анализа. Это не случайно: для схоластического мыслителя философия не была автономной дисциплиной, замкнутой в себе; она была «служанкой богословия» (ancilla theologiae), и ее высшая задача состояла в том, чтобы дать разумное обоснование веры. Категориальный анализ в этом контексте оказывался не просто логическим упражнением, но способом прояснить такие фундаментальные богословские истины, как простота Бога, несообщимость божественных Лиц, ипостасное единство Христа и реальное присутствие Христа в Евхаристии. Особенно показателен в этом отношении анализ таинства Евхаристии, который Фонсека использует как решающий аргумент в пользу реального различения количества от субстанции: здесь философский анализ категории количества оказывается непосредственно включенным в богословское рассмотрение евхаристического пресуществления.

В-третьих, вторая часть «Комментариев» представляет большой интерес для историка логики и философии языка. Учение о «вторых намерениях» (intentiones secundae), о различии между конкретными и абстрактными именами, о коннотативных и деноминативных терминах, о природе сказуемости и о пяти «предикабилиях» Порфирия — все это разработано Фонсекой с исключительной тонкостью. Особенно следует отметить его анализ проблемы универсалий, который, будучи помещен в конец второй части, образует как бы ее философское завершение. Фонсека подробно разбирает и отвергает номиналистическую позицию, согласно которой универсалии суть только имена, и формулирует собственную позицию, которую можно назвать «умеренным реализмом»: универсалии суть вещи, но вещи, обладающие особым способом бытия — объективным бытием в интеллекте, — и их универсальность состоит не в том, что они существуют отдельно от единичных вещей, но в том, что они способны быть во многом и сказываться о многом. Эта позиция, восходящая к Аристотелю и Фоме, разработана Фонсекой с большой тщательностью и с учетом всех возражений, выдвигавшихся против нее в истории схоластической мысли.

В-четвертых, необходимо сказать несколько слов о методе Фонсеки. Его комментарий построен по традиционной схоластической схеме: сначала приводится текст Аристотеля (или его парафраз), затем формулируется вопрос (quaestio), затем приводятся аргументы «за» и «против» (videtur quod sic, sed contra), затем следует решение (respondeo dicendum) и, наконец, разрешаются возражения (ad argumenta). Эта схема, восходящая к Абеляру и получившая классическую форму у Фомы Аквинского, предполагает не просто изложение, но исследование: читатель приглашается не к пассивному усвоению готовых истин, но к активному соучастию в поиске истины. Фонсека следует этой схеме с педантичной последовательностью, иногда доводя ее до крайности: некоторые вопросы разрастаются до размеров небольших трактатов, а число приводимых мнений и аргументов может показаться современному читателю чрезмерным. Однако за этой внешней громоздкостью скрывается глубокая внутренняя дисциплина мысли: каждый аргумент имеет свое место, каждое возражение получает ответ, и читатель, следящий за ходом рассуждения, постепенно подводится к тому, чтобы увидеть проблему во всей ее сложности и оценить предлагаемое решение не как догматическое утверждение, а как результат тщательного и всестороннего исследования.

Наконец, следует сказать несколько слов о переводе. Как уже было отмечено, предлагаемый русский текст является результатом дополнительной редактуры, направленной на выравнивание пунктуации и терминологии. Это означает, что перед нами не «сырой» перевод, но текст, прошедший определенную обработку. Однако эта обработка не должна вводить читателя в заблуждение: она не устраняет всех трудностей оригинала и не делает текст «легким». Схоластический язык Фонсеки остается схоластическим языком, с его длинными периодами, с его техническими терминами, с его латинскими и греческими вкраплениями. Читателю, желающему понять этот текст, необходимо запастись терпением и готовностью к медленному чтению. Вместе с тем, следует подчеркнуть, что трудность этого текста не есть трудность бессмысленная: она есть трудность мысли, которая стремится к предельной точности и которая не боится сложности, потому что видит в сложности не препятствие, а путь к истине.

В заключение хотелось бы выразить надежду, что предлагаемый вниманию читателя перевод второй части «Комментариев» Педру да Фонсеки послужит не только делу историко-философского изучения схоластики, но и делу живого философского образования. Ибо схоластическая традиция, при всей своей внешней сухости и техничности, содержит в себе то, что составляет сущность философии: стремление к истине, готовность исследовать самые трудные вопросы, уважение к мнению предшественников и мужество собственной мысли. Фонсека, писавший на рубеже XVI и XVII веков, в эпоху, когда схоластика уже начинала восприниматься как нечто устаревшее, остается верен этому призванию философии. Его текст — это не музейный экспонат, но живое свидетельство о том, что мысль не знает окончательных границ и что каждое поколение призвано заново продумывать вечные вопросы бытия, единства, истины и Бога. Пусть же читатель, вступающий на страницы этого труда, найдет в нем не только источник сведений о прошлом, но и повод для собственного размышления о том, что значит быть, что значит быть единым, и каким образом многообразие сущего укоренено в единстве его первоначала.