Империя другого века

Законодательного решения в тот день не приняли. Белов вышел сердитый, однако через полгода его предложение появилось в изменённом ведомственном порядке. Часть платежей привязали к подтверждённым этапам работ; основания для их задержки потребовали указывать письменно. Обходить новый порядок продолжали. Теперь хотя бы оставался след.

В мастерской тем временем спорили о представительстве рабочих. Левин требовал, чтобы выборных нельзя было увольнять сразу после жалобы. Белов согласился запретить увольнение именно за участие в переговорах, но отказывался признать безусловную неприкосновенность.

— Если человек брак гонит, я что, должен платить за то, что его избрали?

— А если вы брак придумаете?

Оба замолчали. Павел, сидевший у двери с записями, увидел, что справедливый ответ не всегда можно произнести сразу.

Составили условие о разборе спорного случая при участии третьего лица. Белов хотел доверенного инженера, рабочие — инспектора, которого можно вызвать без разрешения хозяина. Решение снова оказалось хуже пожеланий каждой стороны и лучше возможности просто хлопнуть дверью.

Елизавета присутствовала на открытом обсуждении больничных расходов. До этого она представляла себе парламентскую речь примерно как научный доклад, только менее точный. Теперь увидела, что депутат, потребовавший экономии на санитарном персонале, одновременно выступает за улучшение условий содержания больных.

Она отправила в комиссию расчёт: сколько времени уходит на уход за человеком, которого нельзя оставить одного, и сколько человек остаётся на одну сестру ночью. В сопроводительном письме попросила объяснить, за счёт каких часов предполагается выполнить обе задачи.

Александр узнал её почерк в приложении к запросу.

— Ты могла сначала показать мне, — сказал он вечером.

— А ты мог бы посоветовать отправить короче.

Он засмеялся. Затем заметил, что ей придётся терпеть чужие неумные возражения.

— Я их и без комиссии терплю.

Расходную строку исправили не полностью. Одна больница получила деньги на дополнительный ночной персонал. В другой сослались на отсутствие кандидатов. Елизавета настояла, чтобы незанятые места указывали в следующем отчёте отдельно от отсутствующих средств.

Такие требования казались чиновникам раздроблением государственной задачи на частные неудобства. Но именно частное неудобство чаще всего позволяло понять, где задача переставала существовать за пределами бумаги.

Государь постепенно узнавал это собрание по неприятным докладам. Газеты называли его деятельность исторической, министры — утомительной, двор — опасной. Николай спрашивал, нельзя ли установить предел обсуждению уже принятых решений. Председатель правительства отвечал, что пределом служит закон, однако сам временами мечтал об ином ответе.

Однажды на докладе возник вопрос о расходах, связанных с двором. Николай посчитал его вторжением в то, что не должно зависеть от колебаний общественного мнения. Витте не предлагал выставлять семейную жизнь монарха на обозрение. Он предложил отделить личные средства и расходы короны от государственных обязательств, чтобы каждый спор о них не превращался в спор о верности престолу.

Согласие получили лишь на предварительное разграничение некоторых статей. По сравнению с будущим порядком это было немного. По сравнению со вчерашней невозможностью задать вопрос — достаточно, чтобы вызвать сильную неприязнь.

Ланской понимал, что чиновник, требующий ограничить произвол, легко начинает оправдывать собственное исключение необходимостью довести дело до конца. Он замечал это у начальства и с неудовольствием обнаруживал у себя. После истории с таблицей ему несколько раз хотелось просто не прикладывать документ, который мог вызвать новое обсуждение.

Он прикладывал. Иногда с задержкой.

На весеннем заседании вновь обсуждали училища. Депутат отдал ему исправленную смету.

— Теперь по этому городу можно считать.

— По остальным тоже.

— До остальных дойдём.

Александр вышел на улицу. В кармане лежало письмо Анны Морозовой: она сообщала, что устроилась при школе и хотела узнать, где приобрести несколько недорогих учебников. Внизу приписала, что спор о дороге решён.

Он купил книги сам, затем подумал и вложил в посылку адрес общества, у которого их могла бы заказывать школа. Частная помощь занимала меньше времени. Он всё ещё не научился предпочитать более долгий путь, но уже знал, зачем тот нужен.

Глава пятая

То что тяжелее воздуха

Впервые Николай увидел летательную машину в разобранном виде и потому не испытал положенного случаю восторга. Деревянные детали лежали на козлах, полотно ждали натянуть после устранения перекоса, у двигателя стоял человек с рукавами, закатанными выше локтя. По полу тянулось масляное пятно. Белов подумал, что мастерскаям будущего предстоит долго пахнуть так же, как его собственной.

Его пригласили обсудить изготовление деталей. Железнодорожные заказы давали более понятный заработок. Авиация требовала срочности, точности и готовности переделать вещь после того, как конструктор увидит её в работе. В этих условиях Николай узнавал собственную молодость, что внушало ему некоторую тревогу.

Игорь Сикорский говорил спокойно, показывая узел, к которому требовалась втулка. Белов спросил о допуске, затем о нагрузке.

— Проверяли?

— На прежней машине.

— А на этой?

Конструктор улыбнулся.

— На этой предстоит.

Николай не любил людей, отвечавших мечтой на вопрос о материале. Перед ним оказался другой случай: человек прекрасно понимал разницу между желанием и опытом и именно поэтому снова готовил испытание.

Павел, которого Белов взял с собой, рассматривал крепления. Он ждал машины, способной одним видом объяснить, почему она полетит. Вместо этого увидел устройство, уязвимое для любой плохо подогнанной части. Он знал, сколько раз в мастерской переделывают простейший заказ, и не мог представить, как можно сесть внутрь всей этой работы.

На обратном пути он спросил:

— Он сам полетит?

— Вероятно.

— Значит, верит.

— Значит, проверит.

Белов заказ принял. Потом пожалел, потом снова обрадовался. Обычный измерительный инструмент не позволял с требуемой уверенностью проверить часть размеров. Материал в одной партии вёл себя иначе, чем в другой. Изделия, которые на дороге сочли бы приемлемыми, здесь приходилось откладывать.

Левин считал работу полезной, но требовал отдельного учёта брака.

— Если всё прятать в общий расход, через полгода вы решите, что мы разучились работать.

Они завели тетрадь испытаний. Павел записывал, с какой заготовкой и после какой операции возникло отклонение. Сначала ему доверяли только цифры. Когда он перестал путать обозначения, стали оставлять и короткие пояснения. Он писал медленно, заменяя незнакомое слово рисунком.

Это оказалось началом работы, о существовании которой отец не мог бы догадаться: человек получал деньги за то, чтобы точно описать неудачу.

Заказ на детали не делал предприятие передовым. Белов по-прежнему торговался с поставщиком, следил за выдачей железа со склада и опасался потерять дорожный контракт. Его жена Мария вела домашние расходы так, будто следующий месяц мог оказаться худшим; обычно она оказывалась ближе к истине, чем муж в дни новых замыслов.

Их дочь Вера просила взять её посмотреть самолёт.

— Там грязно.

— У вас в мастерской тоже.

— В мастерской ты всё знаешь.

Она заметила, что тем более стоит показать ей другое место. Николай пересказал разговор Ланскому. Тот посоветовал не спорить с человеком, пользующимся настолько простым доводом.

Вера увидела самолёт в день, когда испытание отменили. Подвела погода. До вечера просидела с тетрадью, срисовывая крепления. Мария потом спросила мужа, обязательно ли было ждать несколько часов.

— Она хотела увидеть, как полетит.

— И что увидела?

— Как ждут.

Когда машина всё-таки поднялась, Вера сначала следила за колёсами. Ей казалось, что доказательство произойдёт именно там: будет миг, когда между ними и землёй появится расстояние. Потом самолёт стал слишком мал, чтобы рассмотреть колёса, и она обнаружила, что держит отца за рукав.

Рядом стоял человек с безукоризненно прямой спиной. Он смотрел в небо через стекло очков и записывал что-то в маленькую книжку. Ланской представил его позже.

Хироси Такахаси приехал по делам, связанным с торговыми соглашениями, и воспользовался приглашением посмотреть испытания. Он заметно постарел со времени первых переговоров. В его стране тоже учились строить и покупать самолёты, а военные старались заранее определить назначение всякой полезной новинки.

За ужином разговор перешёл к Дальнему Востоку. Белов спросил, расширится ли спрос на механические изделия. Такахаси ответил, что спрос растёт быстрее доверия.

— Вы десять лет договариваетесь, — сказал Николай.

— Поэтому иногда удаётся не начинать заново.

Ланской спросил о Китае. Японец некоторое время смотрел в бокал.

— Мы оба привыкли говорить о нём в предложениях, где действуют другие.

Он произнёс это с осторожностью дипломата, не желавшего превращать частный ужин в признание официальной позиции.

Соглашение с Россией уменьшило вероятность немедленной войны между двумя империями. Оно не разрешило противоречий вокруг Кореи и Маньчжурии. В Японии сторонники расширения влияния видели в достигнутой определённости удобный тыл. В России часть предпринимателей понимала сокращение войск как препятствие делу, которое они привыкли считать продолжением государственной политики. Китайские требования пересмотра иностранных преимуществ беспокоили обе стороны, хотя каждая предпочитала объяснять их влиянием третьей силы.

Такахаси получал письма от младшего брата, военного. Тот обвинял дипломатов в том, что они позволяют партнёрам подготавливать будущую угрозу под защитой собственных заверений. Под партнёрами в разных письмах подразумевались разные страны. В одном случае Россия, в другом — европейские державы, иногда — китайские чиновники, всё увереннее говорившие от имени собственного государства.

Сын Хироси, Кэндзи, спрашивал, означает ли договор, что русские теперь друзья. Отец ответил, что договор означает возможность спорить, продолжая торговать. Мальчику объяснение не понравилось.

В Петербурге Веру больше интересовал другой вопрос: где учатся рассчитывать крыло. Белов предложил сначала как следует освоить математику. Она принесла решённые задачи; в двух были ошибки, которые он отметил. Через неделю принесла снова.

Мария не возражала против обучения дочери. Её тревожило, что муж относится к будущему Веры как к технической задаче, где хороший расчёт сам по себе открывает дверь. Она знала несколько образованных женщин, вынужденных каждый год заново доказывать право на работу.

Елизавета Ланская подтвердила опасения.

— Учиться нужно всё равно, — сказала она Вере. — Только не думай, что отказ означает неправильное решение задачи.

Белов слушал, глядя на свою дочь. Он гораздо легче признавал несправедливость чужого запрета, чем замечал собственный, недавно выраженный заботой о грязных полах.

Крупные самолёты стали предметом государственной гордости ещё до того, как обеспечили устойчивый рынок. Витте, которому доложили об очередном успехе, попросил сведения о двигателях. Ему перечислили достоинства конструкции.

Он повторил вопрос.

Двигатели показали предел национального восторга. Сборка аппарата могла происходить дома, тогда как сложнейшие его части приходилось покупать за границей. Производство требовало станков, специального инструмента, материалов и людей, способных обеспечить одинаковость тысяч изделий. Показательный полёт нельзя было сразу превратить в серию, а серию — в надёжную службу.

В министерстве возник проект крупной субсидии. Белов, приглашённый на обсуждение как поставщик, сначала обрадовался. Затем увидел, что основную часть денег собираются передать одному предприятию под личное обязательство выполнить программу в срок.

— А если материал не получится? — спросил он.

— Предприятие отвечает за исполнение.

— Тогда оно будет отвечать бумагами, пока материал не получится.

Он предложил отдельно оплачивать испытания и отдельно принимать готовые изделия. Чиновник заметил, что государству нужны самолёты, а не сведения о неудачных попытках.

Сикорский, прежде молчавший, сказал:

— Сведения о неудачных попытках тоже нужны. Желательно до полёта.

Решение откладывали. Военные хотели скорости. Казначейство хотело заранее определённой цены. Конструкторы хотели права менять устройство, когда обнаружатся ошибки. Ни одно желание само по себе не было нелепым. Собранные вместе, они не помещались в первый проект договора.

Ланской работал над новой редакцией с молодым юристом. Тот предлагал включить расплывчатую оговорку об особой важности заказа. Александр зачеркнул её и попросил перечислить последствия: кто имеет право изменить срок, кто оплачивает испытание и кто останавливает поставку, если машина опасна.

Получилось длиннее.

Через несколько месяцев в мастерской Белова сломался испытательный узел. Никто не пострадал; повреждение возникло на земле, под нагрузкой. Рабочий, изготовивший деталь, просил разрешить переделать её до приезда приёмщика. Белов сам первым делом подумал о том же. В конце месяца требовалось платить по кредиту, задержка грозила затронуть всё предприятие.

Павел стоял у стола с тетрадью.

— Здесь записать?

Николай посмотрел на сломанный металл.

— Записать.

Приёмщик затребовал проверку партии. Выплату задержали. Две недели хозяин ходил по мастерской с лицом, которое не поощряло разговоров. Левин однажды остановил его у склада.

— Вы не делайте вид, будто нам нравится ждать жалованья. Но если бы эта вещь сломалась наверху, тоже на нас смотрели бы.

Белов занял денег у родственника. Родственник потребовал процент и потом много лет считал это доказательством собственной веры в авиацию.

Дефект оказался связан с обработкой материала и повторился ещё на двух образцах. Изменили режим, провели новые испытания. В тетради Павла остались пятна масла, зачёркнутая первоначальная догадка и верная, появившаяся четырьмя днями позже.

Вере отец показал обе.

Она спросила, зачем сохранять неправильную.

— Чтобы снова не платить за то же знание.

Весной над полем снова поднялась машина. Люди на земле аплодировали, шапки взлетали, кто-то уже говорил о будущих воздушных дорогах через всю Россию. Белов стоял чуть поодаль и думал о партии металла, пришедшей накануне.

Сикорский после посадки первым делом выслушивал замечания. Вера поняла, что праздник для людей возле ограды и продолжение работы для человека у самолёта происходят в один и тот же час.

Много лет спустя ему ещё предстояло выбирать между выгодным предложением из-за океана и работой дома. Никакой закон не мог заранее решить этот выбор за него. Пока Россия предлагала достаточно причин остаться на следующий год: мастерские, учеников, заказчиков и возможность признавать ошибку, не заканчивая на этом карьеру. Каждый такой год зависел от множества людей, имена которых не помещались на борту самолёта.

Глава шестая

Подпись под приказом

Взрыв произошёл в четверть десятого, когда Павел проверял разметку на новой детали. Стекло в верхнем окне мастерской звякнуло, но не вылетело. Через несколько секунд на улице начали кричать. Левин велел остановить станок и отойти от ремня: человека, который не понял, что случилось, лучше было не оставлять рядом с движущейся машиной.

Первым прибежал мальчик со склада. Он уверял, что взорвали правительственную карету. Через пять минут карета превратилась в автомобиль, затем выяснилось, что у прохода к казённому учреждению бросили бомбу. Кто именно находился рядом, никто не знал.

Белов запер контору и пошёл к воротам. Извозчик вёз раненого; тот сидел боком, держась за шею. Кровь текла по пальцам с такой обыденной неторопливостью, что Николай только теперь испугался.

Погибли трое. Один служил в охране, другая оказалась женщиной, пришедшей по своему делу, третьим был курьер. Чиновник, против которого готовили покушение, получил ранение. Исполнитель погиб на месте. Уже к вечеру несколько газет напечатали его имя, хотя следствие ещё проверяло документы.

Ланской узнал о взрыве по телефону. Его вызвали в больницу, где работала сестра. Она просила не помощи по службе, а чистого белья из дома: запас закончился раньше, чем привезли новых раненых.

Он пришёл с узлом, и в коридоре на него закричала женщина. Приняла за человека, который может сказать, где её муж. Александр несколько раз повторил, что не знает. Потом понял, что ей не нужен именно его ответ: она спрашивала у всякого, кто выходил из дверей.

Елизавета взяла бельё и сказала прийти позже. Он хотел узнать, сколько погибло. Она ответила:

— Пока не все.

На следующее утро министрам представили проект чрезвычайных мер. Он предлагал расширить право задержания, закрывать подозрительные общества и ограничить публикации, способные возбуждать общественное недовольство. В список предполагаемых источников опасности попали рабочие объединения, студенческие кружки и несколько редакций. Перечень составляли по старым сведениям, которые теперь обрели новую убедительность.

Витте читал документ молча. Он был утомлён и выглядел старше, чем за месяц до этого. Покушение укрепляло людей, давно объяснявших ему, что переговоры воспитывают дерзость. Ответить им было трудно ещё и потому, что часть подпольщиков действительно считала уступки более опасными, чем репрессии: уступки лишали насилие очевидного оправдания.

— Виновных надо найти, — сказал государь на совещании.

Присутствующие согласились. Затем начался спор о том, сколько людей для этого позволено задержать.

Николай был потрясён гибелью случайных прохожих. В его представлении нерешительность власти непосредственно продлевала опасность для тех, кто служит и живёт честно. Просьба о дополнительных полномочиях отвечала этому чувству значительно яснее, чем рассуждение о процессуальных границах.

Председатель правительства не отрицал необходимости усилить следствие. Он возражал против бессрочного порядка, в котором основание задержания можно не предъявлять никому вне полиции.

— Мы теряем время, — сказал министр внутренних дел.

— Сколько времени вам нужно?

— До устранения угрозы.

Витте поднял глаза. Почти каждое чрезвычайное полномочие просило у государства именно такой срок.

Одним из первых задержали человека, который дважды приходил в мастерскую Белова. Он собирал деньги на помощь уволенным, продавал небольшую рабочую газету и однажды поссорился с Левиным. Его записная книжка содержала несколько десятков фамилий, адрес мастерской и имя Павла Морозова.

Павла забрали вечером у жилья. Комната, за которую он платил вместе с тремя другими рабочими, ещё хранила дневную духоту. Он успел снять один сапог и не понял, позволят ли надеть второй. Полицейский велел взять оба и следовать.

В участке спрашивали о встречах, суммах, разговорах и людях, которых он не знал. Павел ответил, что деньги сдавал на семью слесаря. Его попросили объяснить, почему фамилия слесаря не обозначена рядом с суммой.

Он не знал. Бухгалтерии помощи никогда не видел.

Вопрос задали снова.

К утру он начал сомневаться, правильно ли запомнил человека, получившего деньги. Это сомнение записали как изменение показаний.

Белов узнал о задержании от Левина. Первым его движением было раздражение: именно на этой неделе требовалось закончить заказ, а Морозов обещал не пропускать смены. Потом Николай осознал, что думает об этом прежде, чем о самом работнике.

Он поехал к Ланскому.

— Узнайте, где он.

— Это можно через защитника.

— Мне сейчас нужен человек, который ответит.

Александр чувствовал соблазн позвонить знакомому. Несколько слов могли сократить Павлу дни в заключении и заодно избавить самого Ланского от необходимости объяснять, почему он не пользуется доступной возможностью. Он запросил место содержания официально, а затем всё-таки позвонил, чтобы его запрос не потерялся.

Позже он никогда не рассказывал эту историю как пример собственного безупречного поведения.

Защитник добился свидания не сразу. Павел услышал, что может не подписывать лист, который неверно передаёт его слова, с таким облегчением, будто ему разрешили наконец лечь спать. В камере он прокручивал каждый ответ, пытаясь понять, какой сделал его подозрительным.

Рабочая тетрадь оказалась дома в сундуке. Белов привёз её сам. Даты и записи подтверждали, что в день одной предполагаемой встречи Морозов находился на испытаниях далеко от указанного места. Сохранились также ведомость выдачи денег и подпись другого получателя. Небрежность благотворительного сборщика перестала выглядеть доказательством участия Павла в тайной кассе.

Он вышел через несколько дней. Ноги дрожали, хотя его не били. Взяли образец почерка, записали приметы, вернули не все вещи. Защитник посоветовал перечислить пропавшее.

Павел сказал, что хочет домой.

Под домом он подразумевал комнату с чужими койками. Впервые за всё время работы в городе это слово пришло ему без поправки.

Левин ждал у ворот мастерской. Ничего не спрашивал. Подал свёрток с едой и сказал, что станок пока займёт другой, а ему следует выспаться.

Белов пообещал оплатить пропущенное. Павел поблагодарил с такой поспешностью, что Николай почувствовал неловкость.

— Это не милость, — начал он, но остановился.

Для рабочего разница не имела практического значения, пока зависела от решения хозяина.

Вопрос о чрезвычайных мерах дошёл до представительного собрания. Депутаты требовали назвать основания задержаний и число освобождённых без обвинения. Министр ссылался на тайну следствия. Некоторые выступавшие старались превратить каждый полицейский промах в доказательство того, что угрозы нет. Вдовы погибших слушали это с галереи и уходили до окончания речей.

Ланской принёс в комиссию проект, который отделял временные следственные полномочия от общего права закрывать общественные организации. Предусматривались предельный срок, проверка задержания судебной властью и обязанность представить отчёт о применении. Полиция возражала: организаторы успеют скрыться. Юристы спорили о порядке доступа к материалам. Газетам хотелось ясного победителя.

Решение приняли после тяжёлых переговоров. В нём оставалось достаточно оснований для злоупотребления, чтобы противники могли честно называть его опасным. Но срок действия был указан календарно, а продолжение требовало нового рассмотрения.

Николай подписал с неудовольствием. Он полагал, что принимает ограничение ради успокоения страны, и не разделял мысли, будто это ограничение само по себе делает государство сильнее.

Через несколько месяцев следствие установило участников подготовки покушения. Доказательства оказались разными по качеству; защитники оспаривали часть показаний. Один из подозреваемых добился оправдания. Других признали виновными. Судебное разбирательство не дало стране согласия даже в оценке очевидного убийства: для одних наказание оставалось слишком мягким, для других любой приговор такого суда был заранее несправедливым.

На этом фоне продлить особые полномочия казалось проще, чем объяснять отказ. Правительство попросило продления только части мер. Собрание согласилось ещё на ограниченный срок и потребовало новые гарантии. В полицейском ведомстве расценили решение как недоверие людям, рискующим жизнью.

Елизавета навестила семью убитого курьера. Его жена попросила помочь оформить пособие. Женщина не собиралась участвовать в споре о государственном устройстве. Она не могла получить деньги, потому что одного документа не было в том учреждении, где он должен был находиться.