Гость из прошлого

Так начался мой труд над воссозданием прожитого опыта, который я всё ещё иногда по привычке называл работой, вызывая недоумение товарищей, всякий раз задорно поправлявших меня. За два летних месяца вся моя недолгая прежняя жизнь была изучена вдоль и поперек, а рассказы о ней неоднократно записывались, сверялись один с другим и укладывались в общую матрицу личной истории. Меня даже подвергли глубокому ментоскопированию, вытащив из глубин памяти такие эпизоды, о каких я сам давно позабыл. Единственная тема, не затронутая исследованиями, касалась периода моего пребывания в Китае, куда я в свое время бежал из иркутской ссылки. Старейшины человечества настояли оставить эту тему на потом, так чтобы я осуществил передачу полученных тогда знаний тогда, когда полностью адаптируюсь к жизни в современном мире и сам найду мастеров, которым решу их передать.

Восстанавливая события моей прежней жизни, я старался вспомнить всех своих товарищей и рассказать о каждом достойном человеке, встреченном на жизненном пути. Казалось несправедливым, что в светлой Москве будущего нахожусь именно я, в то время как многие другие, куда сильнее заслуживающие этой чести, давно сгинули в царских застенках, в ссылках, революционных боях и на полях Гражданской войны. Я рассказывал учёным-историкам всё, что только мог вспомнить о прекрасных людях, начиная с первого своего опыта участия в марксистских кружках и заканчивая яростными кавалерийскими атаками в степях Северного Причерноморья.

Иные из моих соратников по Союзу борьбы за освобождение рабочего класса умерли в тюрьмах и на каторге, кто-то скончался от туберкулёза в сибирской ссылке. О дальнейшей судьбе товарища, с которым мы бежали из Верхнеудинска в Ханькоу, я знал лишь, что он благополучно добрался до Лондона, а после осел в Швейцарии, так и не вернувшись в негостеприимную Россию. Некоторые мои товарищи по большевистскому подполью вошли в историю, но о большинстве из них не было ничего доподлинно известно. Из принесённых историками архивных справок я узнал, что брат моей жены Светланы стал крупным советским служащим в области здравоохранения, но не пережил 1938 год, будучи арестован по доносу какого-то рвача и карьериста. О судьбах горных рабочих с заводов Южного Урала, привлечённых нами со Светланой к нелегальной деятельности, также нельзя уже было ничего установить. Некоторые из этих замечательных товарищей прошли вместе со мной легендарным рейдом Блюхера через горы и леса - они либо погибли в боях с белочехами и казаками Дутова, либо влились затем в разные воинские части регулярной Красной Армии.

Судьба разметала нас по разным дорогам, и после досадного ранения во время Кунгурской катастрофы я более не видел никого из них. Зато в госпитале судьба свела меня с земляком из Пензы - Василием Савельевым, чьим холодным мужеством и развесёлым, неунывающим характером я не перестаю восхищаться и поныне. Савельев с детства пас в барском хозяйстве лошадей, которых горячо любил и в которых отлично разбирался. Юношей он перебрался в Пензу, став рабочим на Механическом заводе Кракка, а в 1915 году его призвали в действующую армию, где определили в 12-й драгунский Стародубовский полк. После Октябрьской революции Савельев вступил в партию и в числе первых откликнулся на призыв идти в Красную Армию, а когда начали формироваться части красной кавалерии, закономерно попал в них. Этот лихой, отважный мужчина умер в холодном феврале 1920 года у меня на глазах. По злой иронии судьбы он выжил в страшных рубках под Чёрным Яром, Вязовкой и Торговой, но оказался бессилен перед бушевавшим тогда сыпным тифом и за считанные дни угас прямо у меня на руках.

Я рассказал всё, что вспомнил о своих боевых товарищах, постаравшись максимально точно воспроизвести их жизненный путь, благо должность комиссара требовала как можно больше знать о подноготной красноармейцев нашего полка. Мои рассказы мягко направлялись точными вопросами, помогающими вспомнить даже то, что, казалось бы, уже давно забылось. Учёные, беседовавшие со мной, проявляли огромное уважение и тактичность, но при этом поразительно чутко улавливали любые мои вольные и невольные недомолвки, стремясь к безукоризненной точности воспоминаний. Всё это время рядом находились мои сопровождающие: Мануэль, Ши Ань и, что особенно приятно, Виктория. Когда мне становилось тяжело, она первая не терпящим возражений голосом давала знать, что товарищ Зорин устал или что поднятая тема слишком деликатная и личная, а потому требует более осторожного подхода и присутствия только самых необходимых специалистов.

Хоть всё моё внимание уходило на ответы уважаемым товарищам историкам, я прекрасно замечал, что с каждым днём Вика начинает смотреть на меня как-то иначе. Она чрезвычайно внимательно слушала историю моей жизни, сидя рядом и глядя на меня своим особенным взглядом. Иногда я ловил этот взгляд и видел в нём одновременно восхищение и сочувственную жалость, вперемежку с чем-то мне пока непонятным. Впрочем, эта прекрасная девушка всегда держалась с неизбывным достоинством, движения её оставались строги и выверены, а эмоции лишь изредка проявлялись в мимолётном взгляде её умных, добрых глаз.

Обычно первую половину дня мы проводили общаясь с историками в большом научном центре, расположенном в Замоскворечье, затем обедали в тамошней столовой и шли гулять по городу, отдыхая после общения с дотошными историками. Постепенно наши прогулки по Москве стали обрастать большим количеством сопровождающих, и в какой-то момент я уже сам стал водить полноценные экскурсии для специалистов-историков и просто для удачно прибившихся к нам туристов. Поначалу это сильно утомляло, но зато после этого я чувствовал себя действительно нужным, и это чувство помогало справляться с периодически накатывающими волнами ностальгической тоски по безвозвратно ушедшему.

Наиболее знаковые места, связанные с прошлым города, оказались оборудованы стационарными голографическими проекторами, позволяющими выбрать любой исторический период и узреть воочию, как это место тогда выглядело. Разумеется, я в первую очередь включал проекции начала 20-го века, в коих мне даже удалось обнаружить несколько незначительных ошибок, о чем Мануэль сразу же сообщил в Культурно-Исторический Совет Москвы. Сама идея таких проекций понравилась мне до чрезвычайности, и при каждом удобном случае я ходил по Москве, ориентируясь на карту проекторов, специально загруженную мне через Единое Сознание вездесущей и заботливой Викой. Ей явно нравилось гулять со мной, тем более прежде Виктория не бывала в Москве, так что теперь с немалым удовольствием ходила по Арбату и Остоженке, Моховой и Пречистенке, Смоленке, Лубянке, Манежной, Кремлевскому музейному комплексу и грандиозным спиралосадам Замоскворечья, напоминавшим мне читанные в детстве истории о легендарных садах Семирамиды.

После таких прогулок мои ноги всякий раз гудели от усталости, но Виктория не выказывала ни малейших признаков утомления, бодро вышагивая со мной в одном или другом летнем платье и легких, но удобных сандалиях. Я рассказывал увлеченно слушающей меня девушке о жизни прежней купеческой и мещанской Москвы, о подпольных собраниях первых большевиков, об уличных боях 1905 года и о том, какие думы наполняли головы людей, живших тогда. В свою очередь, Виктория рассказывала мне о советской Москве 20-го века и о периоде победившей контрреволюции, показывала строения, возведенные ещё во времена войны Последнего Союза, и грандиозных стройках первых веков коммунистической эры. Всё это сопровождалось просмотром объемных реконструкций этих строек через голографические проекторы. По словам моих сопровождающих, такие темпоральные проекторы устанавливались по всей планете и позволяли восстановить образы давно минувших эпох — не только исторических, но даже и геологических.

Вечерами мы с Викой иногда смотрели фильмы: как простые двухмерные изображения, отснятые за триста-четыреста лет развития кинематографа, так и более современные мыслефильмы, создаваемые творцами более поздних столетий. Я видел то, что современные люди называли мыслефильмами, и хорошо понимал, насколько это отличается от кинематографа начала 20-ого века, только ещё начинавшего долгий путь своего развития. Благодаря все ещё непонятным мне технологиям, эти мыслефильмы позволяли достичь практически полного погружения в передаваемые режиссером искусственные образы, достигавшие пугающей степени реалистичности. Такое кино передавало не только объемное цветное изображение и окружающий звук, но и создавало полноценный эффект присутствия в демонстрируемых сценах, когда зритель словно бы непосредственно находился поблизости, а не видел происходящее на плоском экране, как это было раньше.

Конечно же, Вика старалась показывать мне побольше фильмов из 20-го века, отображавших события революции, гражданской войны, строительства социализма, Великой Отечественной войны советского народа против мирового фашизма и дальнейшего периода максимального могущества страны, совпавшего с её медленным сползанием в болото ревизионизма, ведущего к неизбежной капиталистической реставрации. Смотреть на это было поучительно и иногда грустно, но вот период первой половины 20-го века неизменно вызывал во мне мощный эмоциональный подъем и чувство сопричастности великим историческим свершениям, в каковых мне уже не довелось поучаствовать лично.

Кинематограф периода с 30-ых по 50-ые годы, несомненно, был лучшим, и похожего уровня классовой правды искусству удалось достичь лишь много позже - в прорывном киноискусстве конца 21-го и начала 22-го веков. Глядя на плоскоэкранные черно-белые фильмы 30-х, я проникался всё более глубоким чувством уважения к товарищу Сталину, ставшему достойным продолжателем дела великого Ленина и почти сумевшему привести человечество к победе коммунизма задолго до реальной исторической победы мировой коммунистической революции. Не зря в честь Сталина называли города, космические станции и звездолеты! Из всех живущих на Земле в то время разве что бессмертный Маркс, в честь коего теперь названа вся наша планета, да Энгельс и Ленин заслуживают такого же беспредельного уважения и восхищения.

Иногда Виктория показывала мне и современные мыслефильмы, выбирая среди них те, что также отражали те или иные исторические события. Главной в них почти всегда проходила тема развития личности и её трансформаций под влиянием разных жизненных условий. Среди всех этих исторических картин попадались и фильмы о совсем недавнем времени, а также чисто художественные. Так, однажды Мануэль скачал для нас Викой недавний мыслефильм об увлекательных приключениях космозоолога с далекого Синара, посещающего разные странные миры в поисках похожего на дракона существа, возможность существования коего он увидел во сне посредством знаменитого синарианского Пронзающего Внимания. Мне понравилось, как в этом фильме показали Синар, где я провел около года жизни, успев полюбить эту прекрасную планету, столь не похожую на наш мир. К тому же главного героя играл знаменитый актер Рой Темиров, широко известный на Марксиде, Венере, Марсе и внешних планетах. Тогда я увидел этого человека впервые, даже не подозревая, какую удивительную роль ему доведется сыграть в моей дальнейшей судьбе.

Ближе к концу лета мы в целом закончили труд по восстановлению событий моей жизни и перебрались в Пензу, от которой действительно не осталось почти ничего знакомого, кроме парочки исторических зданий в центре. В основном же это теперь был даже не город, а условный центр, объединяющий многочисленные коттеджные поселки Зоны Умеренного Климата, в изобилии разбросанные вокруг. Город моего детства в первую очередь ассоциировался с отчим домом, стоявшим на высоком берегу в окружении таких же добротных изб. За прошедшие века от дома Зориных, конечно же, ничего не осталось, и теперь на его месте располагался небольшой спортивно-оздоровительный комплекс, уступами спускающийся к берегам Суры. Здесь меня уже не беспокоили ученые-историки и социальные антропологи, а для бесед приходили лишь редкие краеведы и любопытствующие туристы. Через Единое Сознание Мануэль объявил о необходимости дать мне некоторый отдых, и поэтому люди тактично следовали этой его просьбе. В Пензе мы остановились в небольшом гостевом домике, стилизованном под среднерусскую крестьянскую избу, но сходство с избой здесь было чисто внешним. Я, как человек, хорошо знакомый с настоящими деревенскими избами, мог воспринимать такое жилище лишь как удачную декорацию для некого странного спектакля, героем которого довелось оказаться мне.

Этот дом располагался на речушке Барковке, откуда мы за пятнадцать минут доходили до центра или ещё быстрее до парка на берегу Суры, где мне особенно нравилось гулять вместе с чуткой Викторией. Мануэль и доктор, разместившиеся неподалеку, занимались в основном какими-то техническими и административными вопросами, всё реже сопровождая меня на прогулках, тем более Мануэль уловил мою растущую симпатию к Виктории и давал нам возможность чаще гулять наедине. Почему-то в Пензе наибольшую ностальгию у меня вызывали многочисленные яблони, росшие прямо в парке и на территории коттеджей, как раз в это время налившиеся свежими яблоками, столь похожими на те, что мы с братьями таскали у соседей, будучи ещё детьми. Я со смехом рассказывал Вике эти истории из своего детства, срывал яблоки и грыз их прямо тут во время прогулки, а она внимательно слушала и потом тоже рассказывала о своей жизни, столь непохожей на мою.