Гость из прошлого

Павел Баруткин

Гость из прошлого

От автора

Эта книга, завершает, задуманное мной, описание будущего и представляет собой вольную фантазию на тему – что будет, если соединить общество этого развитого человечества с человеком из далекого прошлого. Да простит меня читатель за пресловутое «попаданчество», но, не введя в мир человечества тридцатого тысячелетия нашей эры революционера из конца19-ого - начала 20-ого века, выполнить эту задачу бы не получилось. Дуальное противопоставление требовалось, чтобы одновременно подсветить лучшее и худшее в людях, показав как это лучшее позволило человечеству прийти к описанному будущему и каким путем удалось преодолеть в обществе это худшее. Соответственно, подсвечиваемые качества всецело выражены в личности русского революционера Степана Зорина и белогвардейца графа Алексея Головина, выступающих непримиримыми мировоззренческими противниками.

Основная часть действия происходит на Земле – в прошлом и будущем, вновь затрагивая и те районы Южного Урала, что хорошо мне знакомы и многократно исхожены вдоль-поперёк. Воспоминания о событиях Гражданской войны и по сию пору живы в тех местах, а внимательный наблюдатель найдёт множество свидетельств разыгрывавшегося среди гор и лесов исторического противостояния. Все действующие лица книги, за исключением упоминаемых там исторических персонажей, вымышлены и какие-либо совпадения с реальными людьми носят случайный характер. Историческая часть повествования опирается также на научные публикации и нарративные источники, главным из которых можно назвать книгу «Рейд Блюхера» авторства Ивана Недолина, как раз описывающую некоторые события, к которым условно привязана жизнь вымышленных персонажей этой книги. Суждения этих персонажей носят оценочный характер, проистекают из контекста повествования и той роли, которую они в нём играют.

Не следует искать в этой книге борьбу со стрельбой, погонями и драками, так как описанное противостояние двух столь непохожих личностей носит глобальный мировоззренческий характер. В такой форме борьба предстает как главная движущая сила истории, а сам сюжет позволяет не только ещё больше расширить картину описываемого мира, но и внести в него дополнительную направленность, показав живую связь между прошлым, настоящим и будущим.

Посвящается героям трёх первых русских революций, не жалевшим себя в борьбе за лучшее будущее для всего человечества

«Данные записи сделаны товарищем Зориным перед его уходом из Единого Сознания человечества и каталогизированы в рамках программы сохранения индивидуального жизненного опыта для архива особого хранения вертикального отдела ИОП по Сфере Обитания Субземля-1 (центральный)».

Революционер

Я, русский революционер Степан Никифорович Зорин, родившийся в 1872 году в городе Пензе Российской империи, пишу эти строки сейчас в 911 году от Победы Мировой Революции, то есть через одну тысячу и ещё почти сто лет после своего рождения. Эта странная раздвоенность, слишком невероятная для одной отдельной человеческой жизни, преследует меня ежедневно. Иногда реальностью кажутся только мои первые сорок восемь лет, прошедшие в революционной борьбе, ссылках, на каторге и бесконечных странствиях по городам и весям многострадальной Родины, а всё последующее предстает ослепительным сном и буйством неуёмной фантазии о светлом будущем единого небесного человечества. Иногда же всё бывает наоборот, и прежняя жизнь кажется чем-то неимоверно далёким и словно бы произошедшим не со мной, так как не идёт ни в какое сравнение с нынешними трудами сорока миллиардов коммунаров нашей солнечной системы, готовящими масштабную колонизацию миров звезды Эсперанса в чрезвычайно отдаленных областях галактики.

Эти записки сделаны в первую очередь для себя с целью упорядочить мысли наиболее привычным мне эпистолярным способом, последовательно изложив удивительные события своей аномальной жизни. Находясь сейчас вдали от всего прежде столь знакомого и дорогого, я, тем не менее счастлив, но иногда, оставаясь наедине с собою, испытываю странное чувство, словно жизнь мою прожили два совершенно разных человека, объединенных лишь идеей верного служения делу коммунизма.

Ранняя жизнь моя ничем не предвещала столь удивительную судьбу и повторила пути многих других моих замечательных товарищей, позднее отдавших все свои силы ради светлого будущего человечества. Я родился в семье служащего и с самых ранних лет имел возможность воочию наблюдать бедственное положение неимущих классов, каковое быстро привело к пониманию необходимости борьбы за улучшение положения бесправного и забитого народа. Отец мой имел знакомство со многими представителями городской интеллигенции, среди коих встречались инженеры, врачи, адвокаты, учителя и чиновники средней руки. В нашем скромном доме частенько бывали и представители народовольцев, своими увлеченными рассказами пробудившие во мне мятежный дух и заложившие в уме революционные настроения. Окончив Пензенское реальное училище, я сумел поступить в Петербургский технологический институт на механическое отделение, где и обучался на полупансионате, зарабатывая на жизнь частными уроками. Дядя одного из моих учеников оказался большим любителем английского бокса и привлек меня к совместным занятиям, крайне пригодившимся мне впоследствии. В нашем институте большое внимание уделялось физическому развитию юношей, для чего проводились специальные гимнастические занятия, кои я никогда не пропускал, справедливо полагая крепкое телесное здоровье необходимым условием успешной деятельности революционера. Многие мои товарищи тогда увлекались гимнастикой Сокольского, а также системами Лесгафта и Мюллера. Две последние прекрасно дополняли мои занятия боксом, способствуя укреплению здоровья и повышению общей выносливости.

Учась ещё только на первом курсе, я познакомился с марксизмом и окончательно порвал с народничеством, начав посещать совместно с несколькими своими товарищами марксистский кружок, где прежде всего мы штудировали «Капитал». В те времена достать эту гениальную книгу было отнюдь не просто, и единственный доступный нам экземпляр пришлось буквально переписывать в тетради от руки, дабы затем долгими вечерами напрягать все свои мыслительные способности, стремясь постичь сложную диалектическую логику великого учителя человечества. Однако, я был здоров, кропотлив и настойчив, а потому всё-таки сумел довольно сносно овладеть диалектическим методом мышления Карла Маркса, применённым им к наиболее важной на то время области критики политической экономии капитализма, активно развивавшегося в России. Несомненно, Маркс мог бы применить свой единственно-научный метод мышления к любой области человеческих знаний, но он справедливо полагал освобождение человечества первейшей задачей и потому бросил все свои силы на её решение, не пожалев ради этого своего драгоценного здоровья, да и самой жизни.

В наших кругах я слыл крепко образованным и надежным товарищем, что открыло мне путь в недавно сформированный «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», где доводилось встречаться и осуществлять совместную деятельность с подлинно выдающимися революционерами и даже несколько раз лично пообщаться с самим великим Лениным, тогда ещё известным нам под партийным псевдонимом Старик. Мы вели пропагандистскую деятельность в фабричных мастерских, отдаваясь этому делу со всей юношеской горячностью и пламенным энтузиазмом, но длилось это недолго. В скором времени власть жестко пресекла деятельность нашей организации, взявшись сначала за её руководителей. После первой волны арестов, я хотя и был изгнан из института, но ещё некоторое время оставался на свободе. Однако потом провокаторы выдали и меня, после чего Степан Никифорович Зорин из студента превратился сначала в арестанта, проведшего несколько месяцев в петербургской тюрьме, а потом и в ссыльного, отправленного по этапу в далёкий Верхоленск. После долгого пути, где довелось хлебнуть всяческого арестантского лиха, я попал в Иркутскую пересыльную тюрьму, где просидел несколько томительных недель, пока губернское начальство определяло мою дальнейшую судьбу. По счастью, в то время как раз шло строительство Транссибирской магистрали, на котором ощущалась острая нехватка технических специалистов. Там-то и пригодилось моё неоконченное образование инженера-технолога, давшее возможность не просто прозябать в ссылке, а работать в Службе тяги, пользуясь при этом относительной свободой перемещений. По правилам отсутствие диплома не позволяло попасть брать ссыльного на инженерную должность, потому я и оказался помощником машиниста, что было мне только на руку.

Тщательно изучив обстановку, я скоро бежал, но не на запад, где беглеца легче было бы обнаружить, а ещё дальше на восток. Добравшись до Кяхты, я с надёжным товарищем присоединился к торговому каравану, двигавшемуся через дикие просторы Монголии в Пекин и далее в Ханькоу за грузом прессованного чая. План наш состоял в том, чтобы добраться до открытых китайских портов, где через знакомых моему товарищу купцов справить новые документы и выехать в Европу вместе с английскими чаеторговцами. Некоторое время мы проработали в торговой конторе, а затем мой товарищ отправился в Шанхай, чтобы подготовить всё к нашему отъезду.

Однако случилось так, что совершенно случайно увидал состязания китайских боксеров, и это полностью поменяло мои изначальные планы. Китайский бокс, называемый там гунфу, казался похожим на удивительный самобытный танец, включающий в себя такие виды движений, какие казались немыслимы для боя. Бойцы сходились один на один, стоя на высоком помосте, и бились, пока один не мог уже более продолжать поединок или не оказывался скинутым наземь. Немногие европейцы, среди которых преобладали чаеторговцы, наблюдали это редкое зрелище с присущим им высокомерием, почитая происходящее чем-то вроде циркового представления. Мне же, воспитанному в духе народовольчества, ушу показалось удивительным искусством китайского народа, с каковым захотелось познакомиться поближе.

Через китайского переводчика мне удалось найти одного из местных бойцов, слывшего большим мастером, но вот уговорить его побоксировать со мной оказалось куда труднее. Пришлось заплатить китайцу из своего скромного жалования, полученного в уплату за различные работы по чайному каравану. Биться мы пошли глубокой ночью на окраину местных хутунов, где в то время не было ни души, а единственным освещением обширного пустыря на берегу одной из многочисленных рек Ханькоу была полная луна зловеще красноватого оттенка. Однако только лишь мы собрались биться, как появился ещё один человек в монашеской одежде, что-то сказавший моему сопернику на китайском. После этих слов мой соперник и все сопровождавшие его поспешили удалиться, оставив меня наедине с неизвестным монахом, который жестом предложил биться с ним.

Я никогда не забуду этот первый поединок, казалось, пошатнувший самые основы моего тогдашнего понимания мира. Китаец двигался подчеркнуто медленно и плавно, но каждая из моих стремительных атак, словно бы тонула в воде, не нанося ему никакого ущерба, после чего он неуловимым движением возвращал всю мою силу обратно, заставляя меня отлетать или падать наземь. Монах смеялся и призывал атаковать ещё и ещё, но всякий раз результат был тем же. Скорость, сила и точность оказались совершенно бесполезны против невиданного искусства, многократно превосходящего всё виденное мною днём на помосте городской площади. Наш бой, который вряд ли можно было так назвать, закончился внезапным исчезновением соперника, который словно растворился в воздухе, пропустив мимо себя мою очередную серию стремительных и весьма точно нацеленных ударов. Потом я долго ошалело озирался по сторонам, силясь понять, куда делся китаец, но вокруг никого не было. Луна в ту ночь светила ярко, а пустырь был достаточно велик, так что было совершенно непонятно каким образом он мог покинуть это место незамеченным.

В глубоких размышлениях я возвращался в нашу фанзу, ощущая себя не столь униженным, сколь лишенным какой-либо ценности. На следующий же день меня свалила неизвестная болезнь. Врач, португалец с постоялого двора, не смог определить её причину, да и на лечение у меня не было денег. С тех пор каждую ночь меня одолевали удушливые кошмары, после коих я просыпался в холодном поту и весь день валялся с сильнейшим жаром и тупой ноющей болью, перемещающейся по разным частям тела. К тому времени вопрос новых документов уже почти разрешился, и мне следовало покинуть Ханькоу, дабы затем в Шанхае сесть на английский пароход, но я совершенно не мог двигаться. Слабеющей рукой я написал письмо своему товарищу, передав его через знакомого португальца, также отъезжавшего в Шанхай. В письме я ничего не сказал про болезнь, объяснив своё желание остаться внезапно возникшим интересом к китайской культуре в целом и к гунфу в частности. Ещё целую неделю я валялся, никому не нужный и слабеющий день ото дня, пока за мной не пришел тот же китаец, с которым я бился в ту памятную ночь.

Через переводчика он объяснил мне, что болезнь моя неизлечима обычными средствами и если я не хочу преждевременно умереть, то должен последовать за ним, но четко понимая, что жизнь моя после этого уже не будет прежней. Телесная слабость и измученный разум не давали мне уже иной возможности, кроме как согласиться на лечение у неизвестного местного врача. После этого монахи погрузили меня на повозку, прикрыв от любопытных глаз тюками с каким-то тряпьем, и отправились в путь, оказавшийся хоть и не столь долгим, но крайне мучительным. В болезненном жаре и беспамятстве я не запомнил подробностей этого пути, а очнулся уже совершенно исцеленным и вполне бодрым на деревянной тахте в небольшой комнатушке без какого-либо убранства, с маленьким окошком, прикрытым лишь плетеной циновкой. Моим новым пристанищем стал маленький даосский монастырь в лесистых горах Удана, называемых Уданшан, где я и провел самые спокойные и умиротворенные годы своей жизни. Нас было семеро и восьмым был отец-настоятель мастер Ян, называемый всеми просто Учитель, или по-китайски — Шифу. Никто не знал точного возраста Учителя, но собратья по школе говорили, что ему уже больше двухсот лет, и чем дольше я там жил, тем всё более вероятным это мне казалось.

Когда я уже более-менее сносно заговорил на китайском, мне объяснили, что моя болезнь являлась своего рода инициацией или испытанием, а моё появление Учитель предвидел заранее, вычислив его при помощи даосской мантики. Жизнь в этом монастыре текла спокойно и размеренно, начинаясь и заканчиваясь общими тренировками по тайцзицюань – старинной китайской гимнастике, имеющей, однако, и вполне прикладное применение.

Овладение этими медленными, мало на что похожими движениями требовало полнейшей осознанности, и тут мне крайне пригодился опыт занятий гимнастикой по системе Лесгафта, выработавший весьма полезные для этого качества. Прежде всего я находил в тайцзицюань удивительный метод, позволяющий в совершенстве постичь всю сложную биомеханику человеческого тела и превратить любое движение в подлинное искусство. Моё инженерное образование позволило увидеть в нём систему, рассматривающую человека как единый механизм, любые действия которого строго центрированы и увязаны в одну кинетическую цепь, повышающую КПД движения за счёт последовательной передачи усилия и правильно выстроенной геометрической структуры. Помимо исключения хаотичных, энергозатратных движений отдельными «приводами», этот метод давал абсолютный сознательный контроль над собой, достигаемый пристальным вниманием к своему телу.

Человек будущего должен будет обладать совершенной культурой тела, не просто дающей ему здоровье, но и позволяющей силою своего могучего разума управлять собой с точностью и эффективностью безупречно отлаженной машины. Именно понимание того, какую огромную пользу такие знания могут принести делу грядущей революции и свободному человечеству будущей эпохи, удерживало меня в горном монастыре столь долгое время, заставляя учиться и запоминать всё происходящее вокруг. Я изучал тайцзицюань с вдохновенным упорством инженера-исследователя, стремясь понять сложнейшую механику движений, воспитывая дисциплину внимания, решительно отбрасывая всё сопутствующее религиозное мракобесие и всяческий идеалистический вздор.

Всё свободное от бытовых занятий время мы тренировались, постигая это древнее искусство, которому в привычном мне мире не существовало никаких аналогов, позволяющих дать ему исчерпывающее название. Лишь к концу первого года жизни в монастыре я узнал, что занятия тайцзицюань являются начальной опорой для даосского гунфу, включающего в себя методы нейгун, то есть внутренней работы, призванной совершить глубокую и полную трансформацию занимающегося. Первое время мой рациональный ум попросту разрывало от ощущения глубокой пропасти между привычным, единственно научным диалектико-материалистическим мировоззрением и всем теми возможностями, которые наглядно демонстрировал наш Шифу, объясняя их с сугубо идеалистических позиций даосской религиозной или даже скорее шаманской философии.

Лишь много позже ко мне пришло понимание, что разрыв этот -всего лишь иллюзия, вызванная различным способом мироописания. Древние китайцы естественным образом не могли иметь научного метода, так как тогдашние объективные знания о мире были ещё очень скудны и почти никогда не выходили за рамки практического опыта, непосредственно применимого в хозяйственной и бытовой деятельности. Единственным способом описать сложные и глобальные процессы был для них язык понятных и привычных аналогий, а единственным источником самопознания мог послужить только собственный чувственный опыт. Конечно, он носил крайне субъективный характер, но, ставя перед собой задачу по самосовершенствованию, практикующие его люди могли опираться только на себя, стремясь извлечь из субъективного чувственного опыта максимум практической пользы. Язык писаний древних даосов отличался от всего привычного мне, но он ни в коей мере не противоречил материалистической диалектике. Всё, чему я научился в те годы, четко ложилось в канву научного диалектического метода, но раскрывало такие глубины познания, до которых остальному человечеству ещё только предстояло дойти.

Силой и слабостью древних даосов была возможность опираться в практике сугубо на индивидуальные ощущения, правильность которых могла быть проверена только опытным мастером, уже прошедшим этот путь. Без мастера и даваемых им внутренних ключей адепт оказывался обречён на ошибки и скатывался в субъективные ощущения, истинность коих никак не мог проверить. Однако за многие века экспериментирования над собой, даосские мастера сумели создать определенную систему внутреннего саморазвития, порою достигая воистину потрясающих результатов. Конечно, эта традиция шла бок о бок с идеалистическим мракобесием, религиозными представлениями и чрезвычайно зыбкой мифологической картиной мира, где любое практическое знание приобретало форму трудночитаемых образов и привычных ассоциаций, понятных только китайцу, выросшему в соответствующей культурной среде.

Вся эта традиция, достигшая своего максимального расцвета всего-то пару веков назад, попросту обречена была в скором времени исчезнуть, столкнувшись с европейской капиталистической культурой в её развитой империалистической стадии. Наш Учитель и его собратья по школе Сокровенных врат прозревали эту неизбежность и стремились запечатать имеющееся знание, передав ключи тем, кто сможет сохранить его до поры. Вероятно, именно по этой причине я - ссыльный революционер Степан Никифорович Зорин и оказался в горно-лесистой глуши Уданшана, даже сам до конца не понимая цепочки причин и следствий, приведших меня туда. Шифу Ян проводил со мною не так много времени, лишь изредка присутствуя на утренних или вечерних тренировках по тайцзицюань, обычно проводимых его старшими учениками. Иногда он приглашал меня к себе и подолгу разъяснял значение символов и знаков Книги Перемен — «И Цзин». Эти наши встречи осложнялись используемым Учителем вэньяном, который мне пришлось частично изучить, дабы понимать хоть что-то из излагаемого. Впрочем, в основном приходилось полагаться на свою отличную память в надежде, что в будущем настанут более спокойные времена и можно будет разобрать всю эту древнюю вымирающую традицию, привлекая к этому достойных специалистов.

Тогда я даже не предполагал, как закрутит меня жизнь по возвращении в Россию, а грядущая революция казалась делом туманным и отдалённым настолько, что увидят её лишь следующие поколения борцов. Иногда Шифу Ян пророчествовал, предупреждая меня о скорой войне и о том, как его вычисления по Книге Перемен предрекают мне быть на ней командиром. Это казалось странным, так как я никогда не имел отношения к армии или флоту, будучи инженером-технологом безо всякой склонности к участию в какой-либо бессмысленной бойне. Ещё более странными казались утверждения Учителя о моей великой судьбе и миссии передать знание людям иного мира перед тем, как придется сделать выбор, отказавшись от второй жизни и уйти из этого мира туда, где растворяется даже память. Я не придавал особого значения сим странным пророчествам, наслаждаясь покоем горной обители и прикладывая все усилия к овладению языком и занятиям тайцзицюань вместо с остальной монашеской братией. То же, о чем говорил Шифу, совсем уж расходилось с моими представлениями о реальности, и я лишь уважительно запоминал всё на будущее, даже не представляя, насколько полезным потом окажется это знание, унаследованное от мудрейших мыслителей далекого прошлого.

Как я уже упоминал, мастер был очень стар и неоднократно говорил о своем скором неизбежном уходе в так называемые «пещерные небеса». Шифу ушел из нашего мира так же, как делали это великие даосские мастера до него. Однажды утром он попросту вошел в туман на крутом обрывистом склоне горы и не вышел из него, исчезнув безо всякого следа. Для порядка мы тщательно осмотрели обрыв и заросли кустарника внизу, но, конечно, ничего и никого не обнаружили. Учитель исчез, но перед своим уходом оставил мне словесное описание метода, который я запомнил наизусть. Со слов Шифу я знал, что надвигаются новые времена и скоро Китай станет совсем иным. Переданный мне метод исчезнет без следа, если я не сумею сохранить его и передать в другие времена, когда знание древних мастеров сможет найти для себя воистину благодатную почву. После ухода Шифу меня более ничего не держало в горах Удана, и я поспешил вернуться на Родину, по которой откровенно соскучился, хотя отчасти даже начал её забывать. Шел к концу 1903 год, и после долгих мытарств и дорожных приключений я вернулся в Россию по только что открытой Транссибирской железной дороге.

С огромным трудом добравшись до Москвы, я связался с прежними товарищами, уже почитавшими меня погибшим. Они помогли мне выправить новые документы на другое имя, после чего я вновь активно включился в революционную работу. Вступив в РСДРП и хорошо зарекомендовав себя после столь долгого отсутствия, я был отправлен партией в Иваново-Вознесенск, где и встретил свою Светлану. Она тогда только окончила Высшие женские курсы и по заданию партии должна была помочь мне легализоваться, дабы затем вести пропаганду среди рабочих и налаживать деятельность подпольной типографии. Мы почти сразу полюбили друг друга и совместная, порою очень опасная деятельность только сильнее сблизила нас, так что уже в 1905 году мы стали законными супругами. А затем нас обоих закрутила Первая русская Революция, где я участвовал в уличных боях, а Света, рискуя собой, доставляла боевым дружинам оружие. В 1907 году меня арестовали, и два следующих года прошли в тюрьме, после которой меня ждала ссылка в далекий уральский город, где не было ничего, кроме леса и большого чугуноплавильного завода. Туда же в скором времени приехала и моя жена. Находясь под гласным надзором полиции, мы всё же смогли со временем наладить революционную работу, причем сделали это столь качественно, что никто из многочисленных соглядатаев и провокаторов не смог обнаружить и доказать нашу к ней причастность. Тогда же Света родила двойняшек — мальчика и девочку, которых мы безмерно любили, но, увы, оказались лишены счастья самим до конца воспитать своих детей и увидеть их взрослыми.

Мои институтские знания позволили мне работать на заводе, хотя и без диплома инженера-технолога, но по факту выполняя такие же функции. Часто бывая в рабочих командировках на ближайших заводах, я использовал эту возможность для установления прочных связей с большевистским подпольем, увязывавшим воедино ячейки в Златоусте, Усть-Катаве, Симе, Катав-Ивановске, Миассе и Белорецке. Столь частые разъезды не вызывали особых подозрений, тем более что с официальными обязанностями я справлялся безо всяких нареканий и заводское начальство было мною вполне довольно. Света также работала в конторе завода, чему способствовало её очень хорошее и, в отличие от меня, полностью законченное образование. Там нас и застала империалистическая война, приведшая к ужесточению заводских порядков и постепенно подвигавшая рабочих к пониманию необходимости что-то радикально поменять в нашем жестоком и несправедливом мире. Когда грянула февральская революция, наша ячейка наконец выпорхнула из подполья, начав уже открытую политическую борьбу. О, это было бурное и прекрасное время, когда мы выложились по полной, обеспечив триумфальное установление советской власти в этом небольшом городке сразу после победы Октябрьской Революции!