Стремление

— Ничего подобного! — с жаром выпалил старик, приподняв руку вверх, по всей видимости, в знак протеста. — Все, что есть в магазине — свежее и исключительно высшего сорта! Раньше тут у меня было не протолкнуться, каждый мог отыскать среди этих полок все, что душе угодно, раздобыть для себя все, что бы ему только ни потребовалось. Раньше, когда люди всерьез и с любовью подходили к своему делу, каким бы заурядным или истомляющим оно ни казалось, когда их волновала вся поразительная в своей необъятности прямая времени, отведенная человечеству, а не только скудная ее крупинка во мгновении, которое называют настоящим, когда они еще не гнались… За чем там они сейчас гонятся? — с застывшей в воздухе рукой продолжал старик, устремив, словно под действием гипноза, взгляд в одну-единственную точку пространства. Но смотрел он не на полинялую стену своей каморки, как могло бы показаться какому-нибудь неожиданно объявившемуся посетителю, а как бы сквозь эту стену, силясь воссоздать в сознании картину всей своей прошлой жизни.

Эвандер понял, что старик, вероятно, уже долгое время ни с кем не беседовал и посему просто намеревается выговориться, как и поступают многие люди его возраста, на свою отраду обретающие внезапного, пускай и мимолетного, собеседника. Очень может статься, что попытки прервать диалог или хотя бы устремить его в другое русло, ведущее к наиболее быстрому его завершению, могут обернуться ухудшением и без того незавидного положения. Поэтому он аккуратно поставил на ближайшую полупустую полку свой портфель, скрестил руки на груди и, уставившись на пол, приготовился к одной из тех историй, которые, задержавшись в памяти всего на мгновение, уверенно и основательно затемвыпархивают из нее куда-то наружу, никогда уже после не возвращаясь.

— Вот что я вам скажу. Бывают люди великие и бывают люди мелкие, а история — этакая она коварная да неблагодарная — помнит мелких, которые и внимания-то не заслуживают, гораздо больше, чем великих, несправедливо этим вниманием обделенных. Взять хоть в пример создателей вот этого самого дома, в котором мы сейчас с вами находимся. А сумеете ли вы предположить верно, когда был заложен последний кирпич данного строения? — выразительно произнес старик и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Да будет вам известно, что построено оно было еще в ту пору, когда величайшим достижением мировой науки было создание этого примитивного электрического устройства, — и он скрючил палец на поднятой руке, указывая им на одиноко болтающуюся под потолком лампочку. — Мир в то время был окрашен совсем в другие цвета… А дом, как вы можете заметить, стоит и по сей день, исправно выполняя требуемые от него функции. Лавчонку завел я, кажется, гх-м… — неопределенно помахав рукой в пространстве перед собой, старик рассеянно почесал ею затылок, словно забыв, что перед ним находится слушатель, внимающий его попыткам поведать отрывки из своей жизни. И только когда Эвандер вознамерился нарушить молчание глуховатым откашливанием, он вдруг резво встрепенулся, окинул взглядом комнату и продолжил: — Да, в общем, где-то посередине между закладкой последнего кирпича и текущей секундой. Я был совсем еще юный, продал квартирку, доставшуюся в наследство после родственников, и приобрел это помещение. Да еще одно, с другого угла дома, — собственно, оно-то и было основным, а эту комнату тогдашние продавцы выдали, как бы сказать, в нагрузку. Вот такой был я предприимчивый, ага — задумал сделать в нашей местности магазин с таким разнообразием ассортимента, что местным жителям дальше него и ходить бы отпала всякая надобность. Свежее мясо и выпечка для утреннего стола, игрушки и сладости в подарок детям на рождество, вещи для дома и быта, для ремонта и для отдыха, пляжные зонтики, саморезы, свежие музыкальные пластинки — словом, все, о чем бы только можно было помыслить. Да ведь это еще не все! Задумал я доставлять товары местным жильцам прямо до дверей — сейчас такого везде полно, а раньше-то кой-где еще было в новинку. Приходят они ко мне в магазин, составляют список того, что им требуется, а я им и приношу. Да не я носил-то, нанял знакомого, он был, кажется, на пару лет младше меня, вот и носился тут с коробками по всей улице… Ну потом я, конечно, ему в помощь и других ребят взял, чтоб не так скучно было бегать. И стал налаживать связи — ездил по разным другим магазинам, договаривался о поставках, выбивал выгодную цену и искал, кто там чего интересного у нас в городишке производит. Работа спорилась, а клиенты множились — со временем стали появляться и те, кто не ходил, а ездил ко мне в магазин. И через весь город ездили, и даже из пригородов, бывало, являлись — такое место удобное во всех отношениях получилось. В какой-то момент перестал я помещаться на том углу дома и решил перенести часть товара сюда. Приходит покупатель, спрашивает одно, выдаю ему товар в том крыле, а затем спрашивает еще что-то другое, а я ему говорю: «А вот за этим пожалуйте, будьте добры, вон в ту часть магазинчика». Неудобно дюже, честное слово. Да придумал я подвальчики-то у обоих помещений и соединить вместе! Нужно что-нибудь из другого помещения, знай себе спустился быстро да принес, или, еще лучше, кого-нибудь послал за вещицей-то нужною. Время все шло, я уже превратился в состоявшегося члена нашего почтенного общества, возраста, наверное, где-то около вашего, и в один день решил взять себе подручного, на которого можно было бы возложить часть обязанностей. Выбор пал на парнишку, очень мне близкого, и, как мне тогда казалось, на меня в юности похожего, тех времен, когда я еще только начинал свое предприятие основывать… Все в пареньке было хорошо — работу выполнял исправно и даже с какой-то чрезмерной для его возраста прытью, давил свою инициативу везде, где только мог, и, в общем, всячески пытался делу поспособствовать, а иногда, где на это видел возможность, и подтолкнуть вперед. У нас всегда были отношения исключительно закадычные и искренние, и даже вот какое было. Помню, он как-то раз подойдет ко мне, вечером, после работы, словно что-то сказать хочет, да так и стоит, уставившись в пол. Я его спрашиваю, мол, что случилось, а он руки ломает да дальше себе в пол смотрит. Минуту так стоит, вторую, да как кинется к моему плечу, а сам от слез содрогается и все повторяет: «Утаил я, не знаю для чего, прости!» — да протягивает мне пропавшие бумажки с кассы, мокрые все и измятые — иной бы ведь и промолчал, да только не он... Однако все это прошло. Становился он со временем все черствее и нерадивее, брал на себя все больше и угрюмо, молча это набранное разгребал. Стал теснее общаться с поставщиками, заправлять доброй половиной бухгалтерии, следить за порядком и нововведениями в основном помещении… Да, нововведениями… Иной раз подойдешь к нему, тронешь за плечо, а он и слова тебе доброго не скажет, совсем затвердевший сделался, словно могильная плита, смотрит на тебя пустым, прищуренным взглядом, как будто не замечая, и только все бормочет, что мы так никуда не успеем. Намерения его окончательно потеряли смысл для моего разума. Я пытался выведать, что это такого с ним приключилось, ведь должна же быть причина этой внезапной и порой тревожащей меня до смятения перемены, да все без толку. А как-то однажды я заглянул в его рабочие бумаги — он их оставил у кассы, а сам отошел в спешке на встречу по какому-то вопросу, одного его касающемуся. Не из любопытства даже заглянул-то, мне нужно было, кажется, накладные давние отыскать. Пролистываю я этот ворох, да все никак нужное найти не могу, и вижу вдруг между листов… — Старик внезапно умолк, губы так и застыли в положении последнего произнесенного звука, а руки словно схватились за прозрачную кипу бумаг, левитирующую в воздухе.

Несмотря на такую бесцеремонную конфискацию своего драгоценного времени, Эвандер начал проникаться жалостью к старику. Он представил себя на его месте — доживающим свой век в одиночестве, среди запыленных стен своей лавчонки, — по всей видимости, единственного, что у него осталось на этом свете. И вот он сидит в отгороженном от внешнего мира причудливой мелкой дверцей темном подвальчике, утратив всякие мысли о возможном посетителе и открывая каждое утро двери магазина исключительно из выработанной за десятилетия привычки, но никак не действительной необходимости.

Но почему он сидит здесь в одиночестве, находя сомнительное утешение в пересказе своего прошлого какому-то случайному, фактически, против своей воли находящемуся рядом прохожему? Где же те самые люди, которые должны заботиться и всячески поддерживать человека в подобный период жизни? Неужели у него и впрямь нет никого, кто мог бы забрать его из этой увядающей на глазах обители его прошлых заслуг?

— Этот юноша, про которого вы рассказываете, помогавший вам с магазином… Он был вашим родственником?

Старик медленно и нехотя вышел из оцепенения. Затем пристально посмотрел на Эвандера, словно стараясь взглядом отодвинуть его дальше к стене, оперся рукой о кусок металла, когда-то служившего кассой, и отвел взгляд в сторону.

— Да, братом. Двоюродным. Мы постоянно были вместе, я, можно сказать, его и воспитал. Отец-то у него был тот еще пьянчуга, колотил его лет до двенадцати нещадно да за бутылкой гонял что ни день — вот и все, наверное, что он ему дал, кроме самой жизни. А мать боялась что-то поперек сказать и тем более сделать, иначе и ей прилетало. Так и выходило, что некому его было учить, вот я и учил, чему сам успел просветиться у родителей, пока не умерли. Учил его, как отпор давать — не кулаком в первую очередь, а словом, ну и кулаком, конечно, если слово не помогло. По школьным предметам ему помогал, да я сам-то много ли понимал, а все-таки, если хоть кроху чего узнаю — все ему подробнейше растолковываю. Ну и с девушками старался научить знакомиться, как он немного повзрослел, с ними-то у него совсем тяжко было — ни слова выговорить не мог и только смотрел на них исподлобья, словно в каждой видел смутный образ собственной матери и через них на мать обижался, на ее бессилие перед отцом. Да что толку учить, так он одиноким и остался, а вместе с ним и я. В ту пору, когда я, ох-х… Да ведь про то, как уличил-то его, и недорассказал! Нашел я у него в тот день вместо накладных расписки со ставок, проигрыши, хотя кое-где, конечно, и выигранные тоже встречались. На очень неприличные суммы ставки, не по средствам. Все бумаги я сложил обратно, а позднее зашел к нему еще раз. Затеял разговор о ставках этих, да как помочь ему с выплатами, а он меня из комнатушки вытолкнул, пригрозив вдогонку, что часть магазина продаст… Месяц после этого мы с ним не общались, а в одно утро я подхожу к магазину, а в нем толпа такая, что народ из дверей выпирает, да некоторые еще и толкаются и спорят, кто поближе ко входу стоять должен. Кое-как протиснулся я внутрь, стою в самом центре помещения, а кроме затылков ничего разглядеть толком не могу. И тут из дальнего угла кто-то из этой толпы как закричит, истошно и с такой злобой, что меня оторопь пробила. Все вокруг на мгновение даже притихли иперед кричащим расступились, а он словно колотить чего-то начал, послышались звуки удара по металлу. В следующее мгновение, правда, звуки эти я слышать уже перестал, да и следить за тем, что происходит вокруг, получалось уже как-то с трудом — в глазах на миг потемнело, а затем начало сливаться в разноцветное марево. Однако, перед тем как быть выведенным под руки из собственного магазина, объект для ударов недовольного посетителя все-таки разглядел — это был игровой автомат, невысокий такой, бросал разноцветные блики на лицо молотящего его со всей дури кулаками гражданина. Его, кстати, вывели незадолго после меня, мы с двумя крепкими и мне совершенно неизвестными личностями направились к этой части магазина, а его, бедолагу, третья точно такая же крепкая неизвестная личность поволокла в противоположном направлении, неведомо куда. Тут нас уже ожидал мой брат. Половина товаров исчезла с полок, как исчезли и все рабочие документы, и деньги с кассы. Без каких-либо объяснений, которых, впрочем, уже особенно и не требовалось, моему взору предоставили бумагу о добровольной передаче имущества, авторучку, а также утешительный приз в виде мелкой позолоченной статуэтки знаменитого в те года конного всадника, врученной брату на ставках. К сожалению, статуэтку эту, как и подписанную бумажку, перед уходом отобрали, но не забыли оставить предостережение в виде нескольких крепких ударов по голове, как будто одного мне бы было недостаточно… — Сделав глубокий вдох и почесав затылок, словно там еще осталась шишка от удара, старик повернул лицо к окну, постоял несколько мгновений молча и принялся бродить по комнате, пошаркивая износившейся подошвой ботинок. — Я с вас денег не возьму, а рассказ уже подошел к концу, так что можете идти.

-

— Но подождите… Как не возьмете, я настаиваю! А что же с братом, он вот так отобрал у вас магазин, неужели ничего нельзя было сделать?!

— Вот и Барбара мне тогда сказала то же самое. Мы собирались с ней пожениться в то время, знаете. А я как-то… ушел в себя после того, как лишился предприятия. Да что там поделаешь, брат связался с бандитами, которым, по всей видимости, задолжал за ставки. Магазином он владеет и по сей день, но как все обстоит на самом деле — не знаю, да и что я мог сделать? Только словить последний удар по голове. Я ей оставил потом свою квартиру, Барбаре, а сам ушел из города. Бродил по окрестностям и… Да ни о чем я на самом деле уже и не думал. Через время вернулся сюда — это помещение они почему-то оставили нетронутым, может, брат попросил, но проход между помещениями заделали… Да, гх-м, заложили кирпичами…

— Мне жаль это слышать. Вот, возьмите. — Эвандер углубился рукой в портфель и начал неуклюже рыскать пальцами по дну.

Старик вдруг остановился и уставился на него взглядом, переполненным отчаянием до той степени, что оно, кажется, начинало перетекать в форму злобы.

— Не смейте доставать деньги! И уберите руки от вашей сумки! — Он с неправдоподобным для человека его возраста проворством пересек пространство каморки, с плеском пройдя по лужице растекшейся по полу субстанции и, ухватив Эвандера за рукав, постарался выдернуть его руку из портфеля.

— Что вы делаете?! — крикнул тот. — Ах, хорошо, хорошо, да только отцепитесь! — И он поспешно вынул руку, поддев что-то со дна. Издав глухой стук, на пол вывалилась деревянная фигурка, приобретенная с утра в подземном переходе.

— Что мне теперь эти бумажки! Думаете, они как-то изменят мое нынешнее положение? Оглянитесь вокруг, у меня ничего нет — ни верных друзей, на которых можно положиться, ни детей, которые бы продолжили мое дело, ни самого этого дела, которому было отдано все мое существо. И все, что мне остается, — это доживать свой век здесь, среди покрытых пылью древних полок, что когда-то являли собой смысл моей жизни… — Он с трудом, словно истратив последние силы на рывок через комнату, шагнул в сторону от Эвандера и взглянул на предмет, выпавший из его сумки. По лицу пробежала короткая ухмылка, а злоба бесследно растворилась в глубине томных карих глаз. — Замечательная безделушка. Увлекаетесь коллекционированием?

Эвандер поспешно нагнулся за выпавшей деревянной поделкой.

— Нет, я… Мне всучили ее сегодня утром, когда… — И тут он осознал, что не смог бы оказать несчастному старику материальную поддержку, даже если бы тот так рьяно не стремился заранее от нее отказаться. Подступило скулящее чувство стыда, и доктор смятенно взглянул на хозяина лавки. — Так ведь у меня и кошелька с собой нет. Точнее, он был, но какой-то малолетний воришка вытащил у меня его из рук в подземном переходе, а на память оставил вот эту самую игрушку.

Старик на мгновение замер, точно не понимая его слов, а затем оглушительно и искренне рассмеялся, заполняя комнату раскатами еще не окончательно растерявшего былой гордости трескучего голоса.

— Ну и ну, дорого же, по всей видимости, вам обошлась эта побрякушка! Выходит, что жаль и мне. Видите, не такие уж мы и разные, а? — Он незатейливо подмигнул Эвандеру и ободрительно хлопнул его по плечу. — Я возьму у вас эту фигурку в качестве платы за предоставленные неудобства, идет?

Эвандер застенчиво улыбнулся ему в ответ.

— Договорились… И все-таки, зачем ваш брат так поступил, к чему вообще было ввязываться в эту авантюру со ставками и прочим? — собираясь уходить, неожиданно для себя самого спросил он.

Хозяин лавки уже разворачивался в сторону крохотной дверцы за кассой.

— Полагаю, хотел что-то успеть… Успеть выиграть, — бросил он через плечо.

Он приоткрыл дверцу, ведущую в свою часть подвала, и, немного покачавшись на ногах, спросил вслед:

— А ведь вы, кажется, за керосином сюда заглянули?

— За табаком…

— Ах, да… Память с годами становится все слабее. Сейчас принесу. Вы ведь, все-таки, мой первый посетитель за долгое время.

— Зачем же? Не стоит…

— Я только схожу до кладовки. Подождите меня у выхода, — и старик скрылся в темноте, вновь совершив, по всей видимости, невероятный акробатический трюк (к большому разочарованию Эвандера, этот момент вновь остался для него незамеченным), чтобы втиснуть свое долговязое туловище в небольшой проход.

По улице прошагал одинокий прохожий, весело насвистывающий под нос незамысловатую мелодию. Эвандер смотрел на него с минуту, пока тот совсем не скрылся из области обзора, предоставляемой замызганными окнами. Сначала он было подумал, что этим прохожим может быть мистер Уинслоу, заманивший его на эту злосчастную улицу, однако для человека, собиравшегося проводить деловую встречу, прохожий был одет чересчур неформально. И тем не менее, человек этот двигался четко в направлении заведения, в котором предполагаемая встреча должна была состояться. «Скорее всего, если это чертово кафе вообще работает, оно уже открыто… Ну конечно открыто, сколько времени я уже здесь провел?» — подумал про себя Эвандер и с этими мыслями взглянул на часы — и удивление заставило недоверчиво постучать по металлическому корпусу и всмотреться в положение стрелок еще раз. Он не только не опаздывал на встречу к указанному в письме времени, но еще и имел в своем распоряжении немного свободных минут! «Но как это возможно? Мне казалось, я целую вечность слушал историю этого несчастного пожилого человека…»

Из подвала послышались глухие звуки шагов. Не успел доктор оторвать взгляд от окна, как старик уже шагал к нему неторопливой поступью, держа в руке пачку вполне сносных сигарет. Проворству, с которым он форсировал крохотный дверной проем, можно было только позавидовать.

— Но ведь мне нечем расплатиться, — спохватился вдруг Эвандер.

— Ничего. Как-нибудь заходите еще раз, заодно и рассчитаемся. Да вот еще, если решите однажды наведаться к моему брату, передайте… Передайте ему, что я зла на него не держу, вот так. Благодарю, и спасибо, что заглянули в мою скромную лавку. — Он мягким жестом отсалютовал доктору на прощание и скрылся за одной из немногочисленных витрин магазина.

Вдыхая полной грудью теплый августовский воздух, после затхлости каморки кажущийся свежее воздуха с вершин всех горных хребтов мира, доктор неспешно откупорил новоприобретенную упаковку маленьких убийц дыхательной системы. Иной бы мог рассудить, что это глупый оксюморон — врач-онколог, зависимый от табачного дыма. Однако Эвандер даже не мыслил о том, чтобы расстаться с основным средством кратковременного успокоения нервной системы. Слишком много за время врачебной практики он узнал про карциному и пути ее возникновения, а оттого был уверен — если болезни станет угодно, будь ты хоть человеком, никогда не притрагивавшимся за свою жизнь к табаку, — она тебя настигнет. Потребность в никотине проявляла себя тем ярче, чем более невыносимой становилась окружавшая его обстановка, а стать таковой она могла для Эвандера в любой момент, пробуждающий в нем цепкое чувство нервозности. Томительное перемещение по городу на общественном транспорте, очереди в воскресном отделении почты, длительные попытки какого-либо собеседника растолковать то, что и так, по мнению Эвандера, было очевидной данностью, не требующей пояснений, — все это и многое другое могло послужить причиной возникновения внутри него зуда раздражения, волнами растекавшегося по всему телу, за которым следовало непреодолимое желание развеяться, сменить, хотя бы на короткое время, обстановку и заняться чем-то другим. В такие моменты к нему на помощь и приходило курение.

Вот и сейчас Эвандер стоял посреди угрюмой улочки где-то на окраине родного города, смотрел в безоблачную даль и старался угомонить раздраженные клетки организма горьковатым дымом. Табак был новый, на упаковке красовалась маркировка с указанием даты производства в прошлом месяце. Внутри у него все еще сохранялось легкое чувство неловкости из-за неуместных потуг возместить нанесенный старику ущерб с отсутствующим кошельком, и он рассуждал про себя, как было бы отрадно оказать материальную поддержку этому человеку, будь у него на то реальная возможность. Ведь правда, насколько же, вероятно, легко и непринужденно множить количество добра на Земле людям, не обремененным ограничениями в имущественных ресурсах. И дело совсем не только в деньгах — вот предположим, если бы он, Эвандер, внезапно возымел общественное признание и всеобщее почитание за свои многолетние труды, чего бы стоило ему указать своей имеющей в обществе особый вес рукой на подобную несправедливейшую ситуацию, настигнувшую его новоиспеченного знакомого? А уж общество бы и безо всяких денег разрешило такой бесчестный конфликт по справедливости, оперевшись на праведное мнение фигуры, заслужившей общее доверие…

Оторвавшись от праздных и, как сам для себя заключил Эвандер, совершенно лишних мечтаний, он вновь направился ко входу в заведение, не забыв отметить отсутствие вокруг здания гнусной стайки птиц, по всей видимости, направившихся на поиски менее ветреного пространства. Однако, помимо опустевших наростов здания, каких-либо видимых изменений во внешнем облике двери и окружающих ее предметов видно не было. Эвандер застыл в нерешительности, на ладонях начала проступать холодящая кожу испарина. Предчувствуя следующий момент, он как бы заранее с шумом выдохнул воздух из ноздрей и с силой дернул за дверную ручку — дверь не тронулась с места.

«Как же бездарно потрачено мною время из-за этого чертового письма!» — в сердцах выкрикнул он. Лицо налилось краской, приобретая оттенок, схожий с новым цветом его ботинок и нижней части штанин. Он взглянул под ноги и злобно, в порыве слабо контролируемого негодования размашисто ударил носком по нижней части двери. За ударом последовал глухой стук, прокатившийся эхом внутрь помещения, и Эвандеру показалось сквозь стеклянное окошко на двери, что этот стук заставил небольшой огонек в глубине подвала на мгновение содрогнуться.

Он шагнул прочь от входа и резким движением повернул голову, оглядываясь по сторонам. Убедившись, что его яростный порыв остался незамеченным, он развернулся в сторону улицы, второй раз с шумом выдохнул воздух и уже приготовился возвращаться в институт, когда вдруг услышал звук шагов, приближавшийся изнутри заведения.

«Похоже, всего-то и нужно было, что как следует постучать…» Он поправил взъерошенные ветром волосы, наотрез отказавшиеся повиноваться воле его ладони, и, постаравшись изобразить как можно более невинное выражение лица, уставился в дверной проем.

За стеклом показался высокий темный силуэт, ручка двери медленно подалась вниз, и через мгновение перед ним предстал человек.

— Мистер Флитвуд, рад встрече. Эдрик Уинслоу, будем знакомы.

Если бы Эвандера попросили описать в тот момент своего собеседника, он бы сказал, что это точная копия его самого, а точнее того, каким он представлял себя в своих истинно сокровенных и наизаветнейших мечтаниях. Черный, строгий, выверенный до последней ниточки костюм смотрелся на стройном теле органично настолько, что казалось, будто он является естественным продолжением этого самого тела. Широкие плечи едва умещались в проеме, ясно давая понять, что, столкнувшись с ними в узком пространстве, разойтись не получится — дорогу надлежит уступить, или, в противном случае, придется подвергнуться немалому риску быть вытолкнутым за пределы этого пространства. Черты лица были молодцеватые и щегольские, а вместе с тем в них также отчетливо прослеживались и какая-то возрастная умудренность и легкий оттенок величавой духовной твердости. Произнося приветственные слова, он заглядывал Эвандеру прямо в глаза своими ярко-зелеными и едва прищуренными лисьими глазами, заполненными какой-то неутомимой, и, казалось, в любую секунду готовой высвободиться наружу ослепительным столпом искр энергии.

На секунду отведя взгляд в сторону, на его лице промелькнула таинственная, едва заметная хитрая ухмылка, но в следующее мгновение он вновь вернул совершенно серьезный и даже слегка нахмуренный взгляд и ожидающе воззрел на Эвандера, отойдя от двери чуть в сторону и придерживая ее за ручку, не давая тем самым захлопнуться.