Стремление

«Как приятно, наверное, будучи владельцем какого-нибудь, даже самого мелкого катерка, перемещаться до нужного тебе места по воде — никакого стеснения и пустого ожидания, мчишься к поставленной цели напрямик по водной глади. Давно уже человечество избавилось от препятствий, стоявших на пути к свободному плаванию кораблей: гребная эпоха сменилась парусной, та, в свою очередь, уступила место паровой, а затем мы, ко всему прочему, выдумали системы электродвижения, дизельные двигатели и прочие навороты техники, еще сильнее удаляющие человека от унылой обязанности беспрерывного поддержания процесса движения. Да, случаются и волнения на море, и, очень может статься, какие-то поломки, но это всего лишь исключения из общего расчета. А расчет в таком деле предельно прост и понятен — выбираешь координаты назначения да прокладываешь курс, а уж всю работу по его следованию сделает за тебя судно…» — думал он, поглядывая на речку.

Нехотя оставив наблюдения за обстановкой по левую руку, Эвандер повернул к подземному переходу. Погрузился в толкотню узкого коридора, ограниченного по бокам уличными музыкантами, демонстрирующими свои вокальные и инструментальные дарования (а чаще их отсутствие), и бродячими продавцами различных безделушек, сующими жуткие в своей нелепости игрушки, сувениры, а иногда и сущности совершенно непонятного назначения в лица прохожим. Почти у самого выхода на поверхность его внимание привлек мальчишка, на вид не старше двенадцати лет. Он сидел на мокром от окружающей сырости куске картона и имел вид исключительно страдающий и несчастный. На нем были давно выцветшие потертые бриджи, футболка точно такого же качества, с изображением, кажется, какого-то именитого певца, и темные кроссовки, на одном из которых уже начала отходить подошва. Рядом стоял стаканчик с парой закинутых туда монет близкого к минимальному номинала, а сам он держал в руках охапку каких-то крохотных фигурок, вырезанных из дерева.

Эвандер остановился рядом с ребенком.

— Сколько стоит фигурка?

Ребенок ничего не ответил, исподлобья нехотя и недоверчиво взглянул на заинтересовавшегося им человека и молча протянул одну фигурку.

«Он что, еще и раздает свои поделки бесплатно?» — подумал Эвандер и решил, несмотря на это, все же положить несколько монеток в стакан. Он отошел в сторону от общего движения, втиснувшись между картонкой, на которой сидел мальчик, и стеной, раскрыл портфель и начал рыться в его содержимом. Открыв небольшой отсек, отделенный от основной части застежкой-молнией, он извлек кошель. Сжав портфель под плечом, принялся отсчитывать монетки, но потом бросил их обратно и с шелестом вытащил подрагивающую на сквозняке банкноту.

Внезапно, не успев взглянуть вперед, он почувствовал резкий толчок в левый бок. Машинально расслабив ладонь и немного опустив плечо, он повернулся, пытаясь опознать источник своего беспокойства. Несколько человек рядом слегка попятились в сторону, недовольно охнув, а в следующее мгновение он обнаружил пальцы своей левой руки в положении, призванном что-то удерживать, и, по всей видимости, благополучно не справившимися с этим предназначением. Высунутая секундой ранее банкнота так и осталась колыхаться в правой руке.

Мальчишка, все это время напряженно следивший за его движениями, подорвался с места. Фигурки словно магическим образом оказались расфасованными по глубоким карманам его бридж, а свободные руки, оттолкнувшись от стены и придав телу начальный импульс, в следующее мгновение уже вовсю болтались в разные стороны, согнутые в локтях.

Эвандер взглянул в сторону удирающего воришки.

— Стой! Стой, кому говорят! Вернись! — прокричал он, рассеянно носясь глазами по уходящей вверх лестнице, которая была полна ничуть не заботящегося о сложившейся ситуации народа.

«Вот ведь негодяи! В последнее время что-то они зачастили, теперь их повсюду полно, а как безобидно выглядят», — послышался голос рядом. Эвандер повернулся — какая-то дама в годах, держащая в руке тканевый пакет с продуктами, смотрела на него сочувствующим взглядом. «Вы не расстраивайтесь, а в следующий раз лучше быстро киньте им монетку, если хотите помочь, да идите себе дальше, не останавливаясь», — сказала она и спокойным шагом пошла к выходу.

Ничего не ответив, Эвандер, еще раз оглядевшись, занял положение у стены — на том же месте, где всего мгновение назад был нахально ограблен двумя малолетними воришками. Подрагивающей от возмущения и резкого прилива адреналина рукой он начал складировать в отдельный отсек портфеля свои исхудалые финансы в виде единственной оставшейся банкноты; рука уткнулась в какой-то твердый предмет. Заглянув внутрь, он увидел деревянную фигурку. «Стало быть, все-таки они не бесплатные», — подумалось ему. Он вытащил новоприобретенный объект из сумки и поднес к свету. По всей видимости, это был тот самый певец с футболки одного из воришек, грубовато вырезанный вручную из небольшой деревяшки. Сходства было немного — широкая блистающая улыбка, длинные волосы, какие-то мелкие детали костюма… но почему-то Эвандеру подумалось именно так. Он кинул фигурку обратно в портфель, спешно закрыл его и устремился наверх, прочь из подземного перехода.

Когда он прошел напрямик через вытянутую вдоль тротуара полоску газона, усаженного деревьями и декоративными кустами (Эвандер считал непозволительным тратить лишнее время на обход данного препятствия, периодически ловя в свой адрес недовольные возгласы садовников), его взору открылся Авертонский университет. От этого места, представляющего собой комплекс из пяти сооружений, исходил запах старинных книг, благородного дерева и свежих чернил. Лабораторный корпус — где было совершено грандиозное открытие и, в чем Эвандер никогда не сомневался, будут непременно совершены и другие, еще более значимые, — был самым низким зданием, насчитывающим всего пять этажей, и располагался позади остальных корпусов.

Это было его пристанище, занимавшее в сердце больше места, чем воспоминания о родительском доме и первой любви. Здесь он всегда чувствовал себя уютно и спокойно, в отличие от собственного жилища. И теперь, когда он проходил по коридорам и залам с выученными наизусть узорами трещинок на стенах, рассуждения о том, что все это может в скором времени стать для него чужим и лишенным смысла, вселяли в него гнетущее чувство тоски. Он помнил себя еще совсем юным первокурсником, впервые попавшим сюда на практику. Выдалось на редкость теплое для конца зимы утро, когда они пришли на вступительное занятие по органической химии. Кажется, они со знакомым опоздали, заглядывая в соседние лаборатории под видом заблудившихся новичков, потому что профессор на протяжении всего часа недовольно поглядывал на них и упорно пытался при любом удобном случае задавать им замысловатые вопросы, на которые они пока еще не могли знать и приблизительного ответа. Вообще вел он свой предмет без особого интереса, машинально выпаливая куски текста, заготовленные еще в незапамятные времена (когда он сам был молодым и неопытным) и с тех пор не изменившиеся ни на фонему. Такой недостаток был у многих учителей, излишне уверенных, как правило, конечно, небезосновательно, в своих познаниях в той или иной дисциплине. Их тирады едва ли могли пробудить в учениках чувство вдохновения и жажды свершения новых открытий, и, несмотря на это, с первого дня, проведенного в лабораторном корпусе, Эвандер точно знал, что хочет стать частью этого сложного и замысловатого мира научных изысканий.

Он поднялся по лестнице на второй этаж и заметил усердно роющегося в бумагах светловолосого мужчину, несколько грузного телосложения и роста чуть ниже среднего.

— Привет, Джори! Что, буквы перемешались?

— О, доброе утро, шкипер! Эти твои шутки… — Сотрудник лаборатории приветливо взглянул на Эвандера и протянул руку для пожатия.

— Представляешь, сейчас шел через подземный переход, и двое попрошаек умыкнули мой бумажник! Совсем еще дети, я остановился рядом с одним, хотел купить у него побрякушку, чтобы помочь… — И он достал из портфеля фигурку, оставленную ему одним из подростков.

Джори прервал свои поиски, отложив макулатуру на стоящий рядом диванчик, и присмотрелся к игрушке. На мгновение задумавшись, он добродушно ухмыльнулся и перевел взгляд на Эвандера:

— А, видел такие. Эта, кажется, походит на того молодого певца… Он совсем недавно получил известность, а вот видишь, уже и игрушки с ним выпускают — ну точно восходящая звезда. Такие продаются в сувенирных лавках, но что-то мне подсказывает, что твои малолетние разбойники их не покупали… И много было в бумажнике?

— Не то чтобы. А вот сам кошелек у меня еще с начала врачебной практики, помню как сейчас — взял его на первую же зарплату, тогда он обошелся мне в месяц аренды общежития. Успел за такое время к нему попривыкнуть… Ну да неважно, как у нас дела?

— Ничего нового. Ты же знаешь, мы застряли на доклинической стадии. Вылеченные клетки слишком хорошо адаптируются к препарату, что делать с этим побочным эффектом, пока не ясно.

— Можем продолжить испытания in vivo.

— Едва ли есть смысл. Организмы всех доступных лабораторных видов содержат слишком мало нужного нам типа клеток, либо не содержат вообще. Эффект будет на них практически незаметен, в этом и основной парадокс нашего исследования. Мы пытаемся, если угодно, вслепую угадать нужную формулу, и в помощниках у нас только стеклянные пробирки и меловые доски. Но зато, когда закончим с этой стадией, испытания in vivo должны пойти как по маслу. Сможем промахнуть этот этап вместе со всем регулированием за какой-нибудь год, ну а пока нужно смиренно продолжать брести в потемках…

Эвандер задумчиво опустил глаза, вглядываясь в незамысловатый узор плитки на полу. Только что услышанное он знал уже давно. Все это было многократно высказано и обдумано на коллективных собраниях исследовательского отдела лично им и его коллегами. И всегда он относился к этому как к естественному ходу вещей, который невозможно переменить и выстроить по собственному желанию. Но сейчас ему вдруг явственно захотелось высвободить один вопрос, который настаивался в голове уже долгое время, смиренно ожидая того момента, когда он сможет обрести окончательную форму и явить себя внешнему миру.

— А что если провести на человеке? — не узнав собственного голоса, вдруг произнес он. Голова на мгновение стала тяжела — он не мог справиться с мыслью, что это действительно были его слова, словно какая-то искаженная версия себя самого овладела разумом и говорит из темного закутка его сознания. Однако это сказал именно он, и спустя миг растерянности Эвандер поднял глаза на своего собеседника, немного нахмурив брови и подавшись вперед от осознания серьезности своего вопроса.

— Что… — До того не ожидавший подобного предложения Джори, словно потерявшись в пространстве, во все глаза уставился на насупившегося главного исследователя. Улыбки на его лице как не бывало.

— Найти какого-нибудь пациента с крайней стадией, который добровольно согласится на участие в эксперименте. Это бы продвинуло нас на несколько шагов вперед и сэкономило уйму времени и ресурсов. Представь, какие данные о необходимых нам белковых клетках могут открыться в ходе всего одного клинического эксперимента.

— Но ведь… Ты подвергнешь опасности человеческую жизнь. Мы не знаем всех побочных эффектов, связанных с введением текущей версии сыворотки в организм человека. Может быть все что угодно: приступы боли во всех частях тела, психические расстройства… И, даже если по-варварски, бесчеловечно закрыть на это глаза, как ты себе это представляешь? Органы регулирования никогда не допустят препарат, застрявший на текущей стадии разработки, к клиническим испытаниям. А шансов на то, что лекарство подействует с первой попытки, просто нет — и после смерти пациента следы препарата обязательно обнаружатся при вскрытии! Это уголовное преступление, которое влечет еще и полную остановку дальнейших исследований в этой области!

— Как ты можешь помнить, параллельно с исследованиями я уже давно веду врачебную практику в клинике. Мне приходилось общаться с больными на прогрессирующих стадиях — многие из них пребывают в безысходно подавленном расположении духа и будут отнюдь не против послужить напоследок науке… — Он осекся. К чему все эти рассуждения, ведь Джори уже привел железный аргумент против его решения — органы регулирования не подпустят их к настоящим пациентам. А даже если оставить их в стороне, неужели он действительно пойдет на такое, неужели действительно сможет предоставить пациенту непроверенное лекарство, пусть даже и с его собственного на то согласия? Нет, Джори прав. И как ему в голову могла прийти такая абсурдная и пугающая идея? Почему-то внезапно ему вспомнилась недавняя сцена в подземном переходе. Как он роется у себя в бумажнике, вокруг проходят посторонние люди, а подросток зорко следит за его движениями, уже приготовившись к побегу. Мог ли он в этот момент заметить второго воришку? Пожалуй, что мог. И правда, словно все то время, пока он спускался по лестнице и проходил по вытянутому коридору вдоль попрошаек и уличных музыкантов, краем глаза он замечал то и дело мелькающую подле него фигуру какого-то юнца. Но он был прилично одет и ничуть не выбивался из общей массы народа, роящегося вокруг. Может быть, он действительно нуждается в средствах на существование, а может, это просто малолетний жулик, не желающий прикладывать усилия для достижения желаемого. Сколько еще таких личностей с преступной и лживой натурой скрывается под маской добропорядочных обывателей, праздно разгуливая по свету. И можно ли доверять хоть кому-то среди бесконечного водоворота людей, окружающих тебя повсюду, людей, от которых зависят поистине значимые в твоей жизни вещи, или не зависит ровным счетом ничего, людей, на которых ты надеешься всем сердцем, возможно, отдавая им частичку себя, и на которых смотришь с любопытством, желая узнать о них больше? Кому-то определенно можно. — Впрочем, конечно же ты прав, не знаю, что на меня нашло. Про пациента — это я исключительно гипотетически, надеюсь, ты понимаешь, — и он попытался состроить легкую заговорщическую гримасу, словно ребенок, попавшийся на том, что специально докучает взрослым глупыми расспросами обо всем подряд. — Давай возвращаться к работе, у нас еще куча дел. Жду от тебя предложений по преобразованию основных расчетных формул.

— Да, конечно, есть пара задумок… — Джори едва различимо кивнул, подобрал с кресла ворох бумаг и поспешно преодолел дверной проем, за которым располагалось основное исследовательское помещение.

Подождав мгновение, Эвандер вошел вслед за ним. Сквозь высокие панорамные окна, кое-где все еще заставленные коробками от инструментов и прочей лабораторной клади, просачивались яркие солнечные лучи. Работники, еще позевывая, с кружками чая в руках приступали к дневным заботам. По правую руку во всю стену были навешаны меловые доски, исписанные бесчисленными заметками и вычислениями, которые в некоторых местах налезали друг на друга, сливаясь в единую разноцветную кучу. Некоторые столы и участки пола были заполнены темными пятнами неопределенной формы, от которых, вероятно, никогда уже не удастся избавиться без полной утилизации самой вещи.

Обогнув стол с заваленным многочисленными бумагами компьютером, главный исследователь устроился в своем кресле. Взглянул на часы и, вздохнув, принялся разбирать электронные письма. Работа никак не шла. То и дело отвлекаясь от начатой задачи, он принимался бездельно вращать головой по сторонам, всматриваясь в какие-то мелкие детали интерьера комнаты. Мысли тоже хаотично витали в пространстве и никак не могли выстроиться в цельную линию. Несколько раз вспомнился разговор с миссис Лоренс и ее замечания про разгулявшийся ветер, упущенный кошелек и полученная взамен фигурка, утреннее письмо с приглашением на деловой обед от некого Эдрика Уинслоу. Была и еще одна, постоянно ускользающая от него мысль. Кажется, это было что-то в достаточной степени важное, чтобы приложить усилие и вспомнить, но как бы он ни старался, сделать этого не получалось.

Раздался телефонный звонок, трубку поднял Джори.

— Эвандер, это тебя. Женский голос, кажется, это Фэй.

«Несомненно, это Фэй». Вообще, Эвандеру не нравилось, когда возлюбленная звонила ему в рабочее время, сбивая, по его мнению, с нужного делу настроя. Сам он в течение дня почти никогда не звонил ей, кроме тех случаев, когда требовалось подтвердить запланированную заранее встречу. Тогда он нехотя подходил к телефону и набирал номер. Однако сейчас, словно гончий пес, только и ждавший команды, он заспешил к противоположной стороне кабинета с такой стремительностью, что едва не опрокинул на себя кружку с чаем, поднимаясь с кресла. Подойдя к Джори, он выхватил у него из руки трубку, спешно пробормотал: «Спасибо, возвращайся к работе» и, отойдя от сослуживцев как можно дальше, насколько позволял провод, поднес телефон к уху.

— Привет, что-то случилось?

— Привет, милый. Нет же, почему обязательно должно что-то случиться? — донесся голос Фэй. Этот голос… если бы вся доброта мира вдруг соединилась в сплоченную сущность и начала говорить, она звучала бы так. Отнюдь не тонкий и ни капли не грубый, мелодичный и ослепительно чистый, этот голос звучал словно сладкая, убаюкивающая колыбельная матери перед сном, и даже телефонные помехи не могли скрыть этой удивительной благозвучности.

На мгновение Эвандер слегка отвел ухо от трубки — за годы, проведенные в отношениях с Фэй, он так и не смог привыкнуть к ее голосу, звучащему через телефон. В детстве, когда они были друг другу не больше, чем одноклассниками, и общаться им доводилось совсем не часто, пожалуй, он мог бы сказать, что у нее приятный тембр. Да и сейчас, когда он слышал этот голос вживую, он не вызывал у него пренебрежительного чувства. Однако каждый раз, когда он слышал его по телефону, его словно били в ухо крохотным разрядом тока.

— Ты права… слушай, мне тут на днях пришла почта, представляешь… А впрочем, ничего важного, снова подняли счета за жилье. А миссис Лоренс завела собаку — какого-то мелкого злобного пуделька — подумать только, каково теперь ее мужу… — «Неужели я только что хотел так бездумно проболтаться про предстоящую встречу, и кому, Фэй?! Она же совершенно ничего не смыслит в таких делах, даже несмотря на то, что работает над собственным архитектурным проектом… Каждый раз, когда я пытался рассказать про сложности с разработкой, она просто отвечала, что верит в меня и у меня обязательно все получится…»

— А что ты хотел, за такой чудесный особнячок, как у тебя, не жалко отдать и чуть больше! Наверное, коммунальные службы просто завидуют жильцам на вашей улице, ведь вы успели ухватить себе дома в таком приятном районе до повышения ипотечной ставки! — Фэй невинно и обаятельно рассмеялась. — А миссис Лоренс… я думаю, им обоим будет только лучше с питомцем в доме, ты же знаешь, как пусто становится на душе у родителей, когда дети вырастают и отправляются в большой мир, оставляя их наедине с самими собой… Ах, жду не дождусь, когда можно будет снова навестить тебя, мы бы зашли к ним в гости, они такие приятные люди! Ты же относишь миссис Лоренс посуду из-под ее выпечки? Последний раз, когда я у тебя была, ее блюдца вываливались из раковины, точно карты из рук нерадивого фокусника…

Если бы вся доброта мира вдруг соединилась… Сколько он ее помнил, Фэй всегда обладала этим, на его взгляд, поразительным в своей нелепости простодушием. В школьные годы она то и дело норовила встрять в какую-нибудь абсурдную авантюру, связанную с этой ее чертой характера. Однажды весь день носила у себя в сумке какого-то дохленького птенца, подобранного у придорожного столба по пути на учебу. И как его только ни холила, утащила из столовой со стола пару булочек и крошила себе в сумку на каждом уроке, а на переменах все свободные минуты проводила у раковин, отпаивала его из пригоршни. Впрочем, птенца и правда было жалко. Даже учитель — тот, который был в школе самый суровый, вечно говорящий на тон выше положенного, да так, что даже самые бойкие робели под волной его баса, смиренно опуская глаза на парту и прекращая всякое буйствование, — услышав глухое щебетание, подумал было, что его хотят разыграть, навис над их с Фэй партой, весь красный и сморщенный, как переспелый гранат, а потом заглянул в сумку и так и расплылся в улыбке — никогда больше не видели его таким мягким. После этого, едва он отпустил учеников на перемену, как все стремглав выбежали из класса, окружив направляющуюся к водопою Фэй, и каждый непременно хотел посмотреть на птичку да потрогать… А затем, после занятий, все пошли играть на аллею перед зданием, и Фэй с ее питомцем взяли с собой, хотя в обычные дни никто с ней особенно и не общался. Поставила она свою сумку на землю возле дерева, а какой-то старшеклассник, высокий и сутулый, видимо, заметил шевеление внутри, да как пнет по портфелю, только перышко внутри осталось. А птенец шмякнулся о траву, перекатился вперед и лежит, не шевелясь, и только глазки ерзают по сторонам. Она к нему подбежала, да не успела притронуться, как он, еле ворочая крыльями, запорхал прочь с аллеи. На следующий день после этого в школу она не пришла, а потом еще неделю ходила понурая и мрачная, ни с кем не разговаривала и даже на вопросы учителей отвечала отчужденно и излишне для ее тогдашнего возраста формально.

— Милый, я просто хотела напомнить, что ты обещал заехать ко мне в проектную мастерскую вечером. Сегодня я провожу осмотр строительной площадки. Пыталась перенести его на другой день, но управляющий настоял на четком следовании плановым процедурам… Поэтому давай увидимся где-нибудь в восемь, идет? У меня для тебя сюрприз к твоему…

— Дню рождения, я помню. Да, конечно… — Забыть про собственный день рождения… В такие моменты Эвандер сам поражался своей рассеянности. Он оглянулся, окинув взглядом комнату; все были заняты своими делами, ведя себя настолько естественно и непринужденно, что казалось, словно делают это нарочно. В разговоре повисла неловкая пауза, которую решительно прервала Фэй:

— Тогда жду тебя! Надеюсь, за работой время до вечера пройдет быстро, хочу поскорее тебя увидеть. Когда же мы виделись последний раз, кажется, с неделю назад?!

— Да, наверное, около того. Ты же знаешь, я был очень занят, Фэй, да и тебя со стройки не всегда вытащишь… Ладно, мне пора возвращаться к делам, увидимся вечером.

— Целую! Не ужинай в городе, обещаю, я что-нибудь нам приготовлю, пока!

Эвандер повесил трубку. «Ну что за неказистый выдается день! Оказывается, кроме всего прочего нужно будет тащиться за город, да еще и вечером… Впрочем, все лучше, чем возвращаться раньше времени под купол», — подумалось ему.

Он взглянул на часы — уже скоро некий субъект, известный ему под именем Эдрик, будет ждать его в неком заведении на улице Провиденс, а это, кроме всего прочего, еще и на другом конце города. Неспешно вернувшись на свое рабочее место, он принялся пересматривать результаты последних испытаний некоторых пробных версий сыворотки. Через несколько мгновений он обнаружил стол слегка потрясывающимся, словно от небольшого подземного волнения — это его нога судорожно тарабанила по полу с такой частотой, будто в нее вселился дятел, жаждущий во что бы то ни стало добыть себе из куска паркета пропитание. Беглый осмотр окружавшей его обстановки еще сильнее усугубил поглощающее чувство волнения. Пожалуй, он и сам не мог определить причину своей взбудораженности. За все время работы над исследованием предложения о покупке, или, как это часто называли, «деловом сотрудничестве», разной степени низкопробности поступали к нему отовсюду. Стабильно, раз в несколько месяцев он получал полные лестных слов и шаблонных похвал сообщения на электронную почту, в которых несметное множество юридических имен демонстрировало свои амбиции насчет его патента. Встречались среди них и весьма крупные игроки с предложениями, претендующими на солидность. Но по большей части это были какие-нибудь шарлатаны — скупщики патентов с бирж интеллектуальной собственности, мелкие шарашки и совсем уж неприглядные, серые личности. Обращались они к Эвандеру и напрямую, и через финансирующую разработку организацию — Авертонскую клинику. Как правило, останавливались на электронных письмах, реже их горизонт мысли захватывал и область коммуникаций посредством бумаги, а некоторые индивиды, в особенности одаренные наглостью, могли и потревожить его звонком на работе, во время обеденного перерыва, но никогда дома. Тогда чем же так привлекло его конкретно это предложение, и почему появилось оно именно сейчас? А может, и привлекло оно его как раз-таки потому, что появилось именно сейчас? Что изменилось в его жизни — в окружающей обстановке, людях и событиях, — что так внезапно и уверенно вывело его из привычной колеи житейской тяготы, направляющей его уже долгие годы? Ответов на эти вопросы у Эвандера также пока что не было. Единственное, что он явственно сознавал, — это бурлящее, жгучее ощущение в сердцевине организма, расползающееся до самых дальних его краев словно магма, которое действует против его воли, а вместе с тем будто этой самой волей и является. Оно обличает самые далекие и забытые мысли, старательно замурованные глубоко внутри сознания, как старые вещи, которые прячут в покрывшийся паутиной чулан, чтобы никогда больше к ним не вернуться. Это ощущение меняет само мироустройство, старательно и кропотливо выстраиваемое в течение всей жизни усилиями окружавших Эвандера людей и явлений, поворачивая вектор его стремления вспять, в неизведанную, пугающую и, вместе с тем, желанную сторону. Но пришло ли это чувство извне, или оно всегда находилось внутри него, ожидая своего часа, чтобы дать вожделенные плоды?