Стремление

Торопливо собрав подрагивающими пальцами кучки раскиданных на столе документов в портфель, он поднялся из кресла и потянулся в карман за пачкой сигарет, вновь уткнувшись пальцами в клочок бумаги с деловым приглашением. Даже несмотря на то, что встреча намечалась отнюдь не близко относительно его текущего местоположения, выдвигаться было рановато, однако он размашистым шагом и чуть ли не вприпрыжку направился к входной двери кабинета.

— Эвандер, уже собираешься на обед? — послышался голос Джори.

— Да… У меня, гм… встреча… с финансистом от клиники, нужно обсудить зарплатный бюджет на будущий год.

— Подожди немного, я выйду с тобой на улицу, не угостишь сигареткой?

— Ну, да… да, само собой.

Эвандер остановился в дверном проеме, поддерживая дверь спиной. Пальцы левой руки перебирали упаковку от сигарет, сжимая ее как резиновый мячик, пальцы правой руки проделывали то же самое с ручкой портфеля.

— Честно говоря, он, наверное, там уже заждался, когда я удосужусь явиться.

— Все, иду! Мне еще нужно тебе кое-что передать.

«Передать? И нужно было обязательно выжидать для этого половину рабочего дня?! Ну что за неказистый день…»

Коллеги вышли на залитую солнцем и усеянную беспечно отлынивающими от занятий студентами площадку. Джори присел на свободную лавочку, однако его собеседник остался стоять, нервно шастая глазами по сторонам и звучно постукивая пальцами по кожаному корпусу сумки, и когда тот протянул ему помятую за время ожидания наверху сигарету, он вновь занял вертикальное положение.

— Так, и что же ты хотел мне рассказать? — быстро осведомился Эвандер.

— В общем-то, глупость, но передать надо… У тебя все в порядке, ты какой-то беспокойный сегодня?

— В полном… А на самом деле в последнее время снова начал плохо спать, постоянные приступы бессонницы. Погода, наверное, как-то влияет… словно осень подступает быстрее назначенного ей времени, тебе так не кажется? — отрывисто произнес Эвандер и, отвернув лицо в сторону от сослуживца, задумчиво втянул полные легкие никотина.

— Да ты что, на улице такая жара — хоть без рубашки ходи. Мы с детьми собираемся на этих выходных съездить в соседнюю деревушку. Снимем номер в местной гостинице, с утра пойдем на рыбалку, а потом, после полудня, можно будет и искупаться. Кстати, держатель гостиницы готовит отменные отбивные с жареной картошкой на ужин, дети их просто обожают, да и нам с женой, признаться, долго еще после них не хочется возвращаться к покупной еде…

— Ага, я помню, ты как-то рассказывал про это место. — Но по правде Эвандер никогда раньше не слышал от Джори про деревушку с озером и прекрасными отбивными. — Ты, кажется, что-то хотел мне передать? Я весь внимание.

— Ах, ну да, и правда, пожалуй что рассказывал… В общем, вот. — И он, предварительно обшарив глубокие карманы своей некогда чистой старенькой жилетки, вытащил наконец сложенный втрое конверт, весь измазанный пятнами от реагентов неопределенных цветов.

— Что это? — осведомился, нахмурив брови, Эвандер. Лимит терпимости к различного рода деловым предложениям на сегодня был уже исчерпан утром. Подступила новая волна тревоги, сопровождаемой усиленным подрагиванием конечностей и проступившей на лбу испариной.

— Я же сказал — глупость, ничего особенного. Какое-то приглашение на какую-то завтрашнюю вечеринку. Приглашают весь наш отдел, пишут, что для нас вход бесплатный…

— Ах-х… но… а кто приглашает? Как зовут отправителя? — И Эвандер, с облегчением вздохнув и взяв в зубы практически истлевшую сигарету, принялся медленно разворачивать врученное ему послание, стараясь особенно не касаться мест попадания на бумагу реагентов.

— Нет, отправитель не указан, — поспешил ускорить процесс поиска ответа Джори. — Есть только адрес и время, да еще рекомендации по дресс-коду…

— А почему приглашают всех из отдела? Это какое-то профильное мероприятие от лаборатории или вроде того?

— Полагаю, что так. Написано, что это «дружеский вечер». Наши почти все сразу отказались. Я схожу, и если будет что-то важное, передам тебе, так что если не хочешь — то и не обязательно идти. Да ведь у тебя завтра еще и день рождения! Скорее всего, есть свои планы. А на работу завтра придешь ? В общем, если решишь не ходить…

— А почему нет, раз приглашают — нужно идти! Вдруг организуют что-нибудь сносное. Народу, по всей видимости, должна явиться просто тьма, раз они собирают людей целыми рабочими отделами.

«Ну надо же, какая удача. Мало того, что не нужно будет что-то придумывать самому на свой же праздник, так еще и можно выбраться, хотя бы на вечер, в общество. Может, посчастливится завести беседу с интересными, авторитетными людьми… Когда же я в последний раз надевал свой любимый костюм?..» — и Эвандер устремился мыслями в свою гостиную, к самолично прибитому к стене крючку, на котором красовалась вешалка с его парадным одеянием. Элементы костюма были куплены им в разное время — средства на приобретение каждого из них бережно и усердно откладывались по нескольку месяцев — и имели для него высокую ценность не только в материальном выражении, но и, в первую очередь, в духовном. Раздумья насчет рациональности подобного рода затрат казались ему неуместными и даже зловредными. Каждый раз, когда Фэй пыталась выведать причину таких беспечных приобретений (что, впрочем, случалось не часто), Эвандер, зарываясь в кокон своей собственной раздражительности, принимался отмалчиваться, изредка отмахиваясь ответными колкостями в адрес возлюбленной. Как правило, такие разговоры заканчивались легкими ссорами и последующей взаимной обидой, которую Фэй не могла выносить долгое время, первой идя на попятную. Правда же заключалась в том, что он и сам до конца не понимал собственной мотивации к подобного рода вожделениям. Эта одежда, как и некоторые другие скромные имущественные атрибуты, были крепко сопряжены в его сознании с успешным образом того, чего он хотел достичь и о чем грезил. И, хотя он понимал, что обладание отдельным физическим объектом само по себе не превратит тебя в предмет твоих стремлений, все же это обладание являлось для него вещью необходимой и, в каком-то удивительном смысле, даже более притягательной, чем сами его конечные стремления. Порой, облачаясь в этот костюм (который, между прочим, был куплен в одном из тех магазинов, в которых при входе из соображений безопасности у тебя бдительно осматривают сумку и карманы), ему даже казалось, что он уже достиг всего того, о чем мечтал и к чему стремился, и что осталось лишь выйти на улицу, чтобы весь мир узрел гениального создателя главного лекарства тысячелетия и спасителя миллионов несчастных душ.

— Не думал, что ты захочешь тратить время на праздные вечера. Отлично, значит, будем там по крайней мере вдвоем, прикрывать друг другу тыл! — По лицу Джори скользнула мимолетная улыбка. — Кстати говоря, туда, если я правильно помню, можно приходить с парами. Я возьму с собой Кэтрин, она будет рада выбраться куда-нибудь вечером.

«Просто невероятный подарок — еще и не придется объяснять Фэй, куда я собираюсь пропасть в вечер своего дня рождения. Пойдем вместе, надеюсь, в этот раз она сможет подобрать более изысканный наряд, чем тот, в котором ходила на нашу последнюю прогулку по городу».

— Ага, тогда не буду от тебя отставать! Мы придем вместе с Фэй, заодно все и познакомимся…

— Познакомимся? Мы ведь давно знаем друг друга… Ну, договорились. Нужно было сказать тебе сразу, как получили письмо, но вчера ты, кажется, возился с расчетными бумагами, велел не отвлекать тебя по пустякам. А перед уходом я по рассеянности оставил конверт на химическом столе…

— Да все в порядке, — бросил Эвандер, уже не глядя на собеседника. Он мельком взглянул на часы — спешить еще было совершенно некуда — и развернулся в сторону основных корпусов института, за которыми располагалась набережная. — Мне пора, Джори, увидимся позже.

IV. Двери и лестницы

Когда доктор оказался возле нужных дверей, заведение еще даже не было открыто. Оно располагалось в причудливом косом здании, воцарившемся посреди гущи несуразно шатких на вид пятиэтажных домишек, и внешне больше походило на какой-то погреб, стилизованный под место общественного питания, нежели на само такое место. Все здание было истыкано различного рода балками и решетками, на которых тут и там сидели стайки ворон, воинственно поглядывающие по сторонам. При беглом взгляде на него можно было бы констатировать, что это некогда рентабельное жилое строение, к проектированию которого приложил руку незаурядный энтузиаст своего ремесла, ныне пребывает безлюдным. Однако, если присмотреться повнимательнее, некоторые следы местной жизнедеятельности все же проступали въяве: за редкими окнами виднелись различимы предметы быта, вроде комнатных цветов или настольных ламп, а с торцов здания располагались два как две капли воды похожие друг на друга магазинчика, название одного из которых было перевернутым названием другого. Само же заведение находилось как бы посередине здания, а обнаружить его среди общей монотонности потемневшего кирпича можно было только по крохотной вывеске, закрепленной над угрюмой входной дверью со стеклянной вставкой посередине, сквозь которую проглядывала ведущая вниз лестница. Рядом с названием мелким шрифтом было указано время работы — «круглосуточно», а еще более мелким шрифтом приписано — «пространство для деловых встреч».

Воровато оглядевшись по сторонам, Эвандер предпринял еще одну попытку дернуть входную ручку, приложил руки к стеклу, загораживая дневной свет, и всмотрелся вглубь помещения. Новой информации удалось получить немного — внутри было темно, и только в самом конце лестницы поблескивал тусклый, едва заметный огонек. Эвандер отошел от двери, взглянул на унылое кирпичное нагромождение, служащее прибежищем для десятков маленьких настороженных глаз и беспокойно вздрагивающих когтистых лапок. Глубоко вздохнул и, порывшись в кармане, достал письмо и еще раз перечитал указанный в нем адрес. Ошибки нет — его действительно пригласили на деловую встречу в место, которое, возможно, уже и не работает вовсе, а даже если и работает, выглядит так, словно проектировалось с расчетом на то, что ни один добропорядочный человек не станет проводить в нем встречи, расцениваемые как деловые. Он отвернулся прочь от здания и, щурясь, уставился в безоблачную даль неба, по которой неустанно продолжал свое вялое движение красный диск солнца. Разум начало заполнять ноющее чувство разочарования. Половина дня была потрачена на беспочвенные треволнения и глупые рассуждения о возможном будущем из-за этого письма. И как ему только в голову могла взбрести мысль о том, что это предложение хоть чем-то отличается от дюжин других подобных, не стоящих даже того, чтобы быть услышанными или прочитанными… И все-таки он уже здесь, стоит, ожидая встречи, какой нелепой и безнадежной бы она ни была. А раз уж он нашел время добраться сюда, найдет и еще немного, чтобы дождаться открытия забегаловки и появления личности, о которой он пока не знает толком ничего, кроме его потенциального имени.

Доктор отошел в сторону от входной двери злачного заведения и принялся, невольно переминаясь с ноги на ногу и ежесекундно отслеживая положение стрелки на часах, считать количество остроконечных зубцов на крышах ближайших зданий. Внезапно позади послышался оглушительный гул, состоящий из протяжного карканья и резкого хлопанья крыльев. Он оглянулся — по всей видимости, неожиданно обрушившийся на улицу порыв ветра всполошил птиц, и без того не особенно славящихся безмятежностью. Закружив в воздухе прямо над его головой, вороны принялись судорожно оглядываться, бросая исполненные животной ярости взгляды на землю. «Будет очень некстати, если все эти глупые создания разом решат, что это я — источник их беспокойства», — подумал он и с этими мыслями направился в один из магазинчиков.

Не то чтобы он боялся стайки уличных птиц — хотя, вероятно, их внезапный переполох сыграл не последнюю роль в принятии решения по смене выжидательной позиции, — просто Эвандер по природе своей относился к такому суетливому типу личностей, которым всегда требовалось ощущение, хотя бы и крохотного, а все-таки движения, действия. С детства обладал он поразительной неспособностью к сохранению сидячего положения сколько угодно долгое время и постоянно норовил — то дома, за обеденным столом в кругу семьи, то в школе, во время бесконечно тянущихся уроков, то впоследствии и в университете, на занятиях гуманитарного толка, считавшихся им наипустейшей тратой человеческого ресурса, — поерзать да покрутить головой, изворачиваясь на стуле точно уж на сковородке, а при любом удобном случае и вовсе избегнуть, хоть ненадолго, занимаемого им положения. Курение, к которому его приучили некоторые из университетских товарищей, гораздо менее невозмутимо относившиеся к практическим занятиям по общей анатомии и прочим схожим дисциплинам, также служило для него одним из механизмов намеренного выхода из состояния гомеостаза — того, в котором он начинал чувствовать как бы легкий зуд внутри себя, вызываемый нехваткой действия. Оттого еще более удивительным и абсурдным становится тот факт, что Эвандер решительно отрицал всякого рода спорт. Ему не нравился ни просмотр профессиональных матчей, ни, тем более, личное участие в каких-либо спортивных мероприятиях. Единственная физическая нагрузка, признаваемая им в полной мере, была прогулочная ходьба между двумя точками: его исходным местом, в котором он находился в определенный момент, и местом необходимого назначения, где он, по какой-нибудь надобности, должен был вскоре оказаться.

Оказываться вскоре в магазинчике на углу дома ему, может быть, и не требовалось, однако зашгал он туда весьма спешно и с несвойственным ему проворством, да таким, что весь покрылся двойным слоем пота, когда наконец достиг двери лавчонки. Изнутри она выглядела еще меньше, чем снаружи, — неприлично мелкая и тесная каморочка с несколькими десятками полок да парой стеллажей, наполовину пустых, а на вторую половину уставленных товарами, завезенными, кажется, еще до того, как магазин успел открыться, и не вызывающими желания не то что совершать покупку, но и просто на них смотреть. Эвандер остановился ненадолго возле одного из стеллажей и окинул взглядом пространство, ища глазами что-то, связанное с табаком. Помимо отсутствия в лавке сигарет обнаружилось еще и отсутствие в ней продавца. Доктор подошел к небольшой кучке железных пластинок, образующих нечто вроде кассовой стойки. Слегка нагнувшись, чтобы получше их рассмотреть, он заметил — или во всяком случае ему показалось, что заметил, — что одна из пластин, служащая для конструкции бортиком, свободно парит в пространстве отдельно от остальных деталей. «Неужели она и правда ничем не соединена с самой кассой?! Скорее всего, какой-нибудь наивный трюк, вроде тех, что показывают уличные артисты-левитаторы на крупных площадях, якобы застывающие над землей в разных вальяжных позах. И здесь тоже есть какое-то мелкое крепление, удерживающее эту железку, просто его куда-то запрятали…» — рассудил Эвандер и решил не продолжать дальнейший осмотр причудливого предмета интерьера.

За стойкой располагалась деревянная дверь. Однако у редкого обывателя повернулся бы язык назвать ее дверью в привычном смысле этого слова — это был скорее люк формы, близкой к квадратной, размещенный вертикально. Размером он был таким, что Эвандеру пришлось бы сложить себя пополам, чтобы в него пролезть, а ручка у него была… Сверху и посередине? Да, это и вправду походило на дверцу от необычайно большой духовки, как и подумалось ему с первого взгляда. Вся эта лавка изначально не вызвала в нем особенной симпатии, но сейчас она попросту начинала его пугать. «И как она до сих пор может работать? Если бы из всех магазинов города табак продавался только в этом, я бы скорее бросил курить!» — раздраженно заключил он про себя и развернулся прочь от кассы и дверцы, когда портфель вдруг, порхая за его рукой, очень некстати задел несколько потонувших в пыли баночек с неизвестными субстанциями. Они, пользуясь предоставленной им возможностью, решили немедленно освободиться от оков давно позабытого миром места своего пребывания и оглушительно рухнули на пол.

— Да черт тебя… — вырвалось у доктора. Он смахнул прицепившийся клочок пыли с портфеля и уставился под ноги.

Все ботинки и нижняя часть штанин были залиты бледно-красной липкой жидкостью. По всему помещению в мгновение распространился какой-то тяжелый затхлый запах. У Эвандера закружилась голова, края объектов начали расплываться, а напряженные глаза намокли от проступивших слез. Подняв их вверх, к одиноко болтающейся на потолке лампе, он вытер их рукавом рубахи, проморгался и на миг замер, стараясь вобрать в ноздри как можно больше воздуха.

«Нужно убираться подальше из этой проклятой лавки… Но что делать с банками? Неужели я вот так уйду, оставив за собой эту массу на полу… Да и за испорченный товар нужно заплатить». Он аккуратно обошел продолжавшую расплываться по полу лужу, словно его ботинки и так не были целиком залиты этой субстанцией, и подобрал одну из уроненных им склянок. Повертев ее какое-то время, он не нашел ни ценника, ни даже сколько-нибудь пригодного к прочтению текста с описанием содержащейся внутри жидкости. Попытался поставить ее на полку, но стекающая с ободка красноватая капля остановила его, и он швырнул банку обратно в лужу.

Делать было нечего. Подобравшись назад к кассе, Эвандер звонко постучал по металлическому корпусу и прокричал:

— Извините! Есть тут кто? — Ответом ему служило молчание, и даже на улице все словно притихло и прислушалось… — Я по рассеянности уронил с полки ваш товар, неплохо было бы за него заплатить, прежде чем я уйду.

Тишина начинала действовать ему на нервы. Доктор решил предпринять последнюю попытку выйти с владельцем лавки на контакт, пред тем как убраться из нее, не заплатив за беспорядок ни монеты. Он обогнул кассу и стукнул костяшками пальцев по деревянной доске неказистого люка-дверцы от духовки. Вроде бы за дверцей пронеслось гулкое эхо. Оглянувшись и немного выждав, он стукнул еще пару раз. В голове мелькнул образ каких-то катакомб и того, как он смиренно стоит и ждет у входа, ясно понимая, что никого не дождется оттуда, изнутри. Чаша его терпения переполнилась окончательно. Посильнее прижав портфель, он уверенно схватился за ручку дверцы и потянул ее на себя.

Какую-то долю секунды та не поддавалась, словно некто изо всех сил удерживал ее с обратной стороны. А произошедшее следом заставило Эвандера, словно ошпаренного, отдернуть руку, вздрогнуть всем телом и издать давно рвущийся наружу короткий, но пронзительный возглас. Дверка открылась нараспашку, и из нее лавиной хлынул мертвенно-холодный поток воздуха, который привел в движение дряхленький ветряной колокольчик, притаившийся возле лампы под самым потолком. Колокольчик, с годами, по всей видимости, только улучшивший свои звуковые данные, громко и резво задребезжал, и этого дребезжания вполне хватило, чтобы Эвандер пожалел о том, что вышел сегодня из дома.

Перебирая про себя всю знакомую ему палитру брани, он попятился, уперся нижней частью бедра в что-то прохладное, испугался от этого еще сильнее, осознал, что это пресловутый железный бортик кассы, немного успокоился, перевел взгляд на открытую дверцу и замер в растерянности. За ней находилась освещаемая только уличным светом с лавки небольшая лестница, ступенек в пять, которые вели в мрачный, затянутый паутиной коридор с голыми бетонными стенами и клочками земли по углам.

Испуг понемногу отпускал, и, оправившись от легкой дрожи в коленках, Эвандер осторожно и коротко, стараясь не побеспокоить подсвеченного солнечным лучом паука, ползущего по стене прочь от внезапно открывшегося его взору внешнего мира, произнес:

— Извините, есть кто-нибудь? — и уже собирался отправиться на улицу, как услышал из глубины коридора протяжный, старческий голос. Он был скрипучим и каким-то чрезмерно натужным, однако, при всем при этом, нельзя было сказать, что он звучал неприятно.

— Да, да… сию минутку, сейчас подойду. Подождите немного там, наверху, не уходите.

«Наверху…» — повторил про себя Эвандер. В памяти снова всплыла картина, как он стоит у неведомо откуда возникших в сознании катакомб и смиренно ждет неизвестно кого. Однако голос, донесшийся из темноты, все же скорее успокоил его нервную систему, чем вызвал новый прилив беспокойства. «Это всего-навсего какой-то старик. Вероятно, держит эту лавку еще с незапамятных времен — выкупил помещение, когда дом только строился, — вот и не продал до сих пор свою каморочку, привык к ней. А внизу, скорее всего, склад продовольствия, ну конечно, придумаешь же всякого…» — размышлял он, понемногу приводя учащенное дыхание в норму.

На свету начал вырисовываться мерно шагающий по ступенькам силуэт человека. Первое, что заключил Эвандер — несмотря на обильную седину, которая пробивалась в его необычайно густых волосах и ухоженной бороде, человека едва ли можно было назвать стариком, а если он и являлся таковым, то решительно не выглядел на свой возраст. Взгляд был прищуренный и затейливый, а в уголках рта застыла еле заметная ухмылка. Одет человек был в простенький, местами потертый костюм с чрезмерно длинными рукавами, из-под которых виднелись жилистые пальцы. Поднимаясь по лестнице, он одной рукой придерживался за стену, но явно не из-за того, что ему физически было тяжело подниматься, — как показалось Эвандеру, это было нужно для дополнительной координации в пространстве.

— Я заставил вас ждать? Простите меня, пожалуйста. Нечасто ко мне в последнее время заходят посетители. Печальная тенденция, я даже начал понемногу отказываться от некоторых поставляемых товаров — все равно никто не разбирает. А жаль… столько всего интересного мне сюда привозили временами…

— Я тут… я по неосторожности уронил несколько ваших товаров с полки. Полагаю, я должен возместить ущерб. Вот –эти банки, — и Эвандер, отойдя от дверцы и встав возле стеллажа, указал пальцем на пол, по которому, понемногу теряя проворство, однако же, к его большому сожалению, все еще шевелясь, продолжала растекаться липкая субстанция.

Седой человек выбрался из причудливого подвальца. Ростом он был чуть ли не на голову выше Эвандера, а ведь тот и сам, в свою очередь, вполне небезосновательно считался человеком рослым и привык, общаясь с собеседниками, смотреть на них как бы немного сверху вниз. Откровенно щурясь на попадающий в глаза солнечный свет, словно его только что пробудили ото сна, которым его организм еще не успел насладиться сполна, владелец лавки начал шариться в кармане своего пиджака, кажущегося бездонным. Наконец, ухватившись за что-то, он постарался выудить это наружу, но вместо необходимого предмета наружу посыпались какие-то опилки, куски веревок, обрывки бумаги и прочий хлам. Застыв на мгновение как бы в раздумьях, он положил полу пиджака на кассу, вывалил из кармана все несметное полчище своих сомнительных пожитков и торжественно извлек с самого дна небольшую лупу в красивой, кремовой оправе.

— Давайте взглянем на учиненный вами беспорядок. Ох-х… — Он медленно подобрался к одной из банок, валявшейся неподалеку от его ног, схватил ее всей ладонью, по-видимому, ничуть не переживая, что может замараться содержимым, и, прокручивая ее в руке, стал посматривать на нее через лупу.

— Вряд ли вы разберете на ней что-нибудь. Я так и не смог…

— Ах да, вот что! — радостно воскликнул вдруг владелец, возможно, несколько более резко, чем этого требовала обстановка. — Посмотрите-ка сюда! Неплохая вещица, не правда ли? — И он уставился на новоиспеченного посетителя своей лавки широко раскрытыми глазами, исполненными торжествующего огонька внутри, словно у ребенка, наткнувшегося во время прогулки на греющуюся под лучами солнца ящерку.

Эвандер сделал полшага вперед, остановился и попытался сделать вид, будто и сам что-то разбирает на выцветшей, запыленной и залитой красноватым веществом стенке жестянки, — под бдительным взглядом хозяина заведения он ощущал себя в высшей степени неуютно.

— Послушайте, гм… мне пора, я, кажется, уже опаздываю на, гх-м, деловую встречу. Собственно, я просто проходил мимо, подумал заглянуть и приобрести табаку, да вот случайно задел портфелем полку, пока вас ждал. Скажите, сколько я вам должен за эти товары и за беспокойство… И я пойду.

— Не нужно так спешить, молодой человек. Я проведу все необходимые расчеты и сообщу вам стоимость ущерба, будьте уверены. В конце концов, вы залили пол моего магазина водоэмульсионной краской, — с неожиданной бесстрастностью и твердостью произнес старик. Улыбка испарилась, банка прекратила свое медленное вращение в поджарой ладони, и только бледный огонек азарта все еще продолжал мерцать в глубине глаз.

— Значит, быстро отмыть не получится… — протянул Эвандер, покосившись на свои безнадежно затопленные краской ботинки. Он постарался прикинуть, может ли краска давать такой едкий аромат, — сознание уверенно выдавало отрицательный ответ. — Скорее всего, срок годности у нее уже несколько вышел.