Портрет Дориана Грея

Лорд Генри рассмеялся. — В Англии я не желаю менять ничего, кроме погоды, — ответил он. — Меня вполне устраивает философское созерцание. Но девятнадцатый век разорился, слишком щедро расходуя сострадание. Я предложил бы обратиться к науке: пусть она наставит нас на верный путь. Достоинство чувств в том, что они сбивают нас с пути, а достоинство науки — в том, что она бесстрастна.

— Но на нас лежит такая серьёзная ответственность, — робко заметила миссис Ванделёр.

— Ужасно серьёзная, — подхватила леди Агата.

Лорд Генри взглянул на мистера Эрскина. — Человечество относится к себе слишком серьёзно. Вот первородный грех мира. Если бы пещерный человек умел смеяться, история сложилась бы иначе.

— Вы меня прямо утешили, — пропела герцогиня. — Навещая вашу милую тётушку, я всегда чувствовала себя немного виноватой: Ист-Энд меня совершенно не интересует. Теперь я смогу смотреть ей в глаза и не краснеть.

— Румянец вам очень к лицу, герцогиня, — заметил лорд Генри.

— Только в молодости, — ответила она. — Когда краснеет пожилая женщина вроде меня, это дурной знак. Ах, лорд Генри, расскажите мне, как снова стать молодой.

Он на мгновение задумался. — Можете ли вы припомнить какую-нибудь большую ошибку своей юности, герцогиня? — спросил он, глядя на неё через стол.

— Боюсь, их было очень много, — воскликнула она.

— Тогда повторите их, — серьёзно произнёс он. — Чтобы вернуть молодость, достаточно снова совершить прежние глупости.

— Восхитительная теория! — воскликнула герцогиня. — Непременно испытаю её на деле.

— Опасная теория! — процедил сэр Томас сквозь сжатые губы. Леди Агата покачала головой, но не смогла удержаться от улыбки. Мистер Эрскин слушал.

— Да, — продолжал лорд Генри, — это одна из великих тайн жизни. В наши дни большинство людей умирает от здравого смысла, который подкрадывается к ним исподволь, и слишком поздно обнаруживает: единственное, о чём никогда не жалеешь, — собственные ошибки.

За столом раздался смех.

Он играл этой мыслью, всё смелее отдаваясь прихоти: подбрасывал её и преображал, отпускал на волю и вновь ловил, заставлял переливаться красками воображения и дарил ей крылья парадокса. По мере того как он говорил, хвала безрассудству вознеслась до философии. А сама философия помолодела, подхватила безумную мелодию наслаждения и заплясала, словно вакханка, по холмам жизни, насмехаясь над медлительным Силеном за его трезвость. На ней, казалось, было платье с винными пятнами, а голову венчал плющ. Факты разбегались перед ней, как испуганные лесные зверьки. Её белые ступни топтали виноград в огромной давильне, у которой сидит мудрый Омар. Бурлящий сок то поднимался вокруг её обнажённых ног волнами лиловых пузырей, то полз красной пеной по чёрным, мокрым, покатым стенкам чана. Это была необыкновенная импровизация. Лорд Генри чувствовал на себе взгляд Дориана Грея. Среди слушателей был человек, чей склад души ему хотелось пленить, и сознание этого словно придавало остроты его уму и яркости воображению. Он был блистателен, причудлив, безответственен. Он зачаровал слушателей, заставил их забыть о себе, и они со смехом шли за звуками его свирели. Дориан Грей не сводил с него глаз и сидел словно околдованный: улыбки одна за другой скользили по его губам, а изумление в темневших глазах становилось всё серьёзнее.

Наконец в комнату вошла действительность — в ливрее, какую носили в ту эпоху. Слуга сообщил герцогине, что её экипаж ждёт. Она в притворном отчаянии заломила руки. — Какая досада! — воскликнула она. — Мне пора. Я должна заехать за мужем в клуб и отвезти его на какое-то нелепое собрание в залах Уиллиса, где он будет председательствовать. Если я опоздаю, он непременно придёт в ярость, а в этой шляпке я никак не могу выдержать сцену. Она слишком хрупка. Одно резкое слово — и шляпка погибла. Нет, мне пора, дорогая Агата. До свидания, лорд Генри. Вы совершенно очаровательны и ужасно развращаете людей. Право, я даже не знаю, что сказать о ваших взглядах. Приходите как-нибудь к нам обедать. Во вторник? Вы свободны во вторник?

— Ради вас, герцогиня, я отменил бы любую встречу, — сказал лорд Генри с поклоном.

— Ах, как это мило с вашей стороны и как дурно! — воскликнула она. — Смотрите же, приходите. — Она выплыла из комнаты; за ней последовали леди Агата и остальные дамы.

Когда лорд Генри снова сел, мистер Эрскин обошёл стол, придвинул к нему стул и положил ладонь ему на руку.

— Вы растрачиваете на разговоры целые книги, — сказал он. — Отчего бы вам не написать одну?

— Я слишком люблю читать книги, мистер Эрскин, чтобы захотеть их писать. Роман, правда, я бы написал с удовольствием — прекрасный, как персидский ковёр, и столь же далёкий от действительности. Но в Англии нет читателей ни для чего, кроме газет, букварей и энциклопедий. Среди всех народов мира англичане меньше прочих чувствуют красоту литературы.

— Боюсь, вы правы, — ответил мистер Эрскин. — Когда-то и у меня были литературные устремления, но я давно от них отказался. А теперь, мой дорогой молодой друг, если позволите мне так вас назвать, могу я спросить: вы и вправду имели в виду всё, что говорили нам за ленчем?

— Я уже совсем забыл, что говорил, — с улыбкой ответил лорд Генри. — Неужели всё было так скверно?

— Весьма скверно. Более того, я считаю вас чрезвычайно опасным человеком, и, если с нашей доброй герцогиней что-нибудь случится, мы все возложим главную вину на вас. Но мне хотелось бы поговорить с вами о жизни. Поколение, в котором я родился, было невыносимо скучным. Когда-нибудь, если вам наскучит Лондон, приезжайте ко мне в Тредли и изложите свою философию наслаждения за бокалом превосходного бургундского, которое мне посчастливилось раздобыть.

— С радостью. Побывать в Тредли было бы для меня большой честью. Там безупречный хозяин и безупречная библиотека.

— Вы пополните её, — ответил пожилой джентльмен с учтивым поклоном. — А теперь мне пора попрощаться с вашей превосходной тётушкой. Меня ждут в клубе «Атенеум». Настал час, когда мы там спим.

— Все до единого, мистер Эрскин?

— Сорок человек в сорока креслах. Готовимся к английской Академии словесности.

Лорд Генри рассмеялся и встал. — А я отправляюсь в парк, — сказал он.

Когда он проходил к двери, Дориан Грей коснулся его руки. — Возьмите меня с собой, — тихо сказал он.

— Но я думал, вы обещали навестить Бэзила Холлуорда, — ответил лорд Генри.

— Я лучше пойду с вами. Да, я чувствую, что должен пойти с вами. Пожалуйста, позвольте. И обещайте всё время со мной разговаривать. Никто не умеет говорить так замечательно, как вы.

— Ах, на сегодня я уже наговорился вдоволь, — сказал лорд Генри с улыбкой. — Теперь мне хочется лишь смотреть на жизнь. Если желаете, можете смотреть на неё вместе со мной.

Глава четвёртая

Однажды днём, месяц спустя, Дориан Грей полулежал в роскошном кресле маленькой библиотеки лорда Генри в Мейфэре. Комната была по-своему очаровательна: высокие дубовые панели оливкового цвета, кремовый фриз и потолок с рельефной лепниной, кирпично-красный войлочный ковёр, на котором лежали шёлковые персидские коврики с длинной бахромой. На крошечном столике из атласного дерева стояла статуэтка работы Клодиона. Рядом лежал экземпляр «Ста новелл» в переплёте, который Кловис Эв изготовил для Маргариты Валуа. Переплёт украшали золочёные маргаритки — цветы, избранные королевой для своей эмблемы. На каминной полке стояли большие синие фарфоровые вазы и попугайные тюльпаны, а сквозь маленькие оконные стёкла в свинцовых переплётах струился абрикосовый свет летнего лондонского дня.

Лорд Генри ещё не пришёл. Он из принципа всегда опаздывал: по его убеждению, точность крадёт время. Дориан с довольно мрачным видом рассеянно перелистывал богато иллюстрированное издание «Манон Леско», которое нашёл в книжном шкафу. Чинное, однообразное тиканье часов эпохи Людовика Четырнадцатого раздражало его. Раз или два он подумывал уйти.

Наконец он услышал за дверью шаги. Дверь отворилась, и он пробормотал: — Как поздно ты пришёл, Гарри!

— Боюсь, это не Гарри, мистер Грей, — ответил пронзительный голос.

Он быстро обернулся и встал. — Простите. Я подумал…

— Вы подумали, что это мой муж. А это всего лишь его жена. Позвольте мне самой представиться. Я хорошо знаю вас по фотографиям. Кажется, у моего мужа их семнадцать.

— Только не семнадцать, леди Генри?

— Ну, значит, восемнадцать. А на днях я видела вас с ним в опере. — Говоря это, она нервно засмеялась и взглянула на Дориана своими рассеянными глазами цвета незабудок. Это была странная женщина: её платья всегда выглядели так, словно их придумывали в ярости, а надевали посреди бури. Она обыкновенно бывала в кого-нибудь влюблена и, поскольку ей никогда не отвечали взаимностью, сохранила все свои иллюзии. Она старалась выглядеть живописно, но выходила лишь неряшливой. Звали её Викторией; ходить в церковь было её настоящей манией.

— Кажется, это было на «Лоэнгрине», леди Генри?

— Да, на милом «Лоэнгрине». Музыку Вагнера я люблю больше всякой другой. Она такая громкая, что можно всё время разговаривать и никто не услышит, что именно ты говоришь. Большое преимущество, не правда ли, мистер Грей?

С её тонких губ снова сорвался нервный, отрывистый смешок, а пальцы принялись играть длинным ножом для разрезания бумаги из черепахового панциря.

Дориан улыбнулся и покачал головой: — Боюсь, я с вами не согласен, леди Генри. Когда звучит музыка, я никогда не разговариваю — по крайней мере, если музыка хорошая. А если плохая, наш долг — заглушить её беседой.

— Ах, это ведь один из взглядов Гарри, правда, мистер Грей? Я всегда узнаю о его взглядах от друзей. Иначе мне о них и не узнать. Но вы не думайте, будто я не люблю хорошую музыку. Я её обожаю, только боюсь. От неё я становлюсь чересчур романтичной. Я прямо-таки поклонялась пианистам — порой сразу двум, как уверяет Гарри. Не знаю, что в них такого. Может быть, дело в том, что они иностранцы. Ведь они все иностранцы, разве нет? Даже те, кто родился в Англии, со временем становятся иностранцами, не правда ли? Как это ловко с их стороны и как лестно для искусства! Оно от этого становится по-настоящему космополитичным, верно? Вы ни разу не бывали на моих вечерах, мистер Грей? Непременно приходите. Орхидеи мне не по карману, зато на иностранцев я денег не жалею. С ними комнаты выглядят так живописно. А вот и Гарри! Гарри, я пришла тебя найти, хотела о чём-то спросить — забыла о чём — и застала здесь мистера Грея. Мы так приятно побеседовали о музыке. Наши взгляды совершенно совпадают. Нет, кажется, они совершенно различны. Но с ним было так приятно беседовать. Я очень рада, что увидела его.

— Я очарован, дорогая, совершенно очарован, — сказал лорд Генри. Он приподнял тёмные брови, изогнутые полумесяцем, и с весёлой улыбкой взглянул на них обоих. — Прости, что опоздал, Дориан. Я зашёл на Уордор-стрит присмотреть старинную парчу и несколько часов торговался из-за неё. Нынче люди знают цену всему, но не видят ценности ни в чём.

— Боюсь, мне пора, — воскликнула леди Генри и своим нелепым, внезапным смешком нарушила неловкое молчание. — Я обещала прокатиться с герцогиней. До свидания, мистер Грей. До свидания, Гарри. Ты, вероятно, сегодня обедаешь не дома? Я тоже. Может быть, увидимся у леди Торнбери.

— Вполне возможно, дорогая, — сказал лорд Генри, закрывая за ней дверь. Она выпорхнула из комнаты, похожая на райскую птицу, которая всю ночь провела под дождём, и оставила после себя слабый запах франжипани. Затем он закурил сигарету и бросился на диван.

— Никогда не женись на женщине с волосами цвета соломы, Дориан, — сказал он после нескольких затяжек.

— Почему, Гарри?

— Потому что они так сентиментальны.

— Но мне нравятся сентиментальные люди.

— Вообще никогда не женись, Дориан. Мужчины женятся от усталости, женщины выходят замуж из любопытства; и тех и других ждёт разочарование.

— Едва ли я женюсь, Гарри. Я слишком влюблён. Это один из твоих афоризмов. Я следую ему, как и всему, что ты говоришь.

— В кого же ты влюблён? — спросил лорд Генри после паузы.

— В актрису, — ответил Дориан Грей, покраснев.

Лорд Генри пожал плечами: — Довольно заурядный дебют.

— Ты не сказал бы этого, если бы увидел её, Гарри.

— Кто она?

— Её зовут Сибила Вейн.

— Никогда о ней не слышал.

— О ней пока никто не слышал. Но однажды услышат. Она гениальна.

— Милый мой мальчик, гениальных женщин не бывает. Женщины — пол декоративный. Им никогда нечего сказать, зато говорят они это прелестно. Женщины воплощают торжество материи над разумом, а мужчины — торжество разума над нравственностью.

— Гарри, как ты можешь такое говорить?

— Дорогой Дориан, это чистая правда. Я как раз изучаю женщин и потому должен знать. Предмет оказался не таким сложным, как я думал. В сущности, я обнаружил лишь две разновидности женщин: невзрачные и разукрашенные. Невзрачные очень полезны. Если хочешь приобрести репутацию порядочного человека, достаточно проводить одну из них к ужину. Женщины второй разновидности очень привлекательны. Правда, они совершают одну ошибку: красятся, чтобы казаться моложе. Наши бабушки красились, чтобы говорить блестяще. Прежде румяна и остроумие шли рука об руку. Теперь с этим покончено. Если женщина выглядит на десять лет моложе собственной дочери, она совершенно довольна. Что до беседы, в Лондоне есть только пять женщин, с которыми стоит разговаривать, и двух из них нельзя принимать в приличном обществе. Впрочем, расскажи мне о своём гении. Давно ты её знаешь?

— Ах, Гарри, твои взгляды меня пугают.

— Не обращай внимания. Давно ты её знаешь?

— Около трёх недель.

— И где ты её встретил?

— Я расскажу тебе, Гарри, только прошу: отнесись к этому с пониманием. В конце концов, ничего этого не случилось бы, если бы я не встретил тебя. Ты разжёг во мне безумное желание узнать о жизни всё. Несколько дней после нашего знакомства мне казалось, будто в жилах у меня что-то пульсирует. Когда я сидел без дела в парке или бродил по Пикадилли, я вглядывался в каждого прохожего и с исступлённым любопытством гадал, какой жизнью он живёт. Одни меня завораживали. Другие внушали ужас. В воздухе таился изысканный яд. Я жаждал новых ощущений… И вот однажды вечером, часов в семь, я решил отправиться на поиски приключения. Я чувствовал: наш чудовищный серый Лондон с его несметным множеством людей, жалкими грешниками и великолепными грехами — это твои слова — непременно что-нибудь для меня припас. Чего я только не воображал! Одна опасность уже доставляла мне наслаждение. Я вспомнил, что ты сказал мне в тот удивительный вечер, когда мы впервые обедали вместе: поиски красоты — вот подлинная тайна жизни. Я не знал, чего ожидать, но вышел из дому и побрёл на восток; вскоре я заблудился в лабиринте грязных улиц и мрачных площадей, где не росло ни травинки. Около половины девятого я проходил мимо нелепого маленького театра с ярко пылавшими газовыми рожками и кричащими афишами. У входа стоял отвратительный еврей в самом поразительном жилете, какой мне доводилось видеть, и курил скверную сигару. У него были сальные локоны, а посреди грязной сорочки сверкал огромный бриллиант. «Не желаете ложу, милорд?» — спросил он, заметив меня, и снял шляпу с пышной подобострастностью. Было в нём что-то такое, Гарри, что меня позабавило. До того чудовищен он был. Знаю, ты будешь смеяться, но я и впрямь вошёл и заплатил целую гинею за ложу у самой сцены. Я и теперь не могу понять, зачем это сделал. А ведь если бы не вошёл… Дорогой Гарри, если бы не вошёл, я упустил бы величайшее романтическое приключение своей жизни. Вижу, ты смеёшься. Как это скверно с твоей стороны!

— Я не смеюсь, Дориан. Во всяком случае, не над тобой. Но не называй это величайшей любовной историей своей жизни. Скажи — первой. Тебя всегда будут любить, а ты всегда будешь влюблён в саму любовь. Великая страсть — привилегия тех, кому нечем заняться. Вот единственная польза, которую приносят стране праздные классы. Не бойся. Тебя ждёт ещё много прекрасного. Это только начало.

— Неужели ты считаешь меня таким поверхностным? — сердито воскликнул Дориан Грей.

— Нет. Я считаю, что натура у тебя глубокая.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Мой милый мальчик, поверхностны как раз те, кто за всю жизнь любит лишь однажды. То, что они называют преданностью и верностью, я назвал бы либо оцепенением от привычки, либо недостатком воображения. Верность в жизни чувств — то же, что последовательность в жизни ума: простое признание своей несостоятельности. Верность! Надо будет когда-нибудь её разобрать. Тут замешана страсть к собственности. Сколько вещей мы выбросили бы, если бы не боялись, что их подберёт кто-нибудь другой. Но я не хочу тебя прерывать. Продолжай.

— Итак, я очутился в отвратительной маленькой ложе. Передо мной висел аляповато расписанный занавес. Я выглянул из-за портьеры и оглядел зал. Он был безвкусно украшен: повсюду амуры и рога изобилия, словно на свадебном торте третьего разряда. На галёрке и дешёвых местах внизу народу было довольно много, зато два ряда потёртых кресел партера пустовали, а в бельэтаже — кажется, так они его называли — почти никого не было. Женщины разносили апельсины и имбирное пиво; орехи грызли в ужасающих количествах.

— Должно быть, точь-в-точь как в славные времена британской сцены.

— Пожалуй, точь-в-точь. И ужасно уныло. Я уже начал гадать, что же мне теперь делать, когда мне попалась на глаза афиша. Как ты думаешь, что давали, Гарри?

— Должно быть, «Мальчика-идиота» или «Немую, но невинную». Кажется, наши отцы любили такие пьесы. Чем дольше я живу, Дориан, тем яснее понимаю: то, что вполне устраивало наших отцов, никак не может устроить нас. В искусстве, как и в политике, деды всегда ошибаются.

— Эта пьеса, Гарри, могла устроить и нас. Давали «Ромео и Джульетту». Признаюсь, мысль увидеть Шекспира в такой жалкой дыре меня раздосадовала. И всё же мне стало любопытно. Я решил по крайней мере дождаться первого акта. Оркестр был кошмарный. Им руководил молодой еврей за расстроенным роялем. Я чуть было не ушёл, но наконец занавес поднялся и началось представление. Ромео оказался грузным пожилым господином с бровями, подведёнными жжёной пробкой, хриплым трагическим голосом и фигурой пивной бочки. Меркуцио был почти ничуть не лучше. Его играл комик низкого жанра: он вставлял собственные шутки и держался с публикой на дешёвых местах по-приятельски. Оба были столь же нелепы, как декорации, словно взятые из провинциального балагана. Но Джульетта! Гарри, представь себе девушку, которой едва ли исполнилось семнадцать: маленькое лицо, похожее на цветок, небольшая голова, словно у греческой статуи, тёмно-каштановые косы, уложенные кольцами, глаза — лиловые колодцы страсти, губы — лепестки розы. Прекраснее её я никого не видел. Ты как-то сказал мне, что трогательные сцены оставляют тебя равнодушным, а красота, одна лишь красота, способна вызвать у тебя слёзы. Так вот, Гарри, я едва различал её сквозь слёзы, застилавшие мне глаза. А её голос — такого голоса я никогда не слышал. Сначала он звучал совсем тихо: глубокие, мягкие ноты словно по одной ложились на слух. Потом голос окреп и зазвучал, как флейта или далёкий гобой. В сцене в саду в нём слышался весь трепетный восторг соловьиного пения перед рассветом. А позднее бывали мгновения, когда он обретал неистовую страсть скрипок. Ты знаешь, как может взволновать голос. Твой голос и голос Сибилы Вейн я не забуду никогда. Стоит мне закрыть глаза — и я слышу их оба; каждый говорит мне что-то своё. Я не знаю, за кем идти. Как мне её не любить? Гарри, я люблю её. Она для меня — вся жизнь. Вечер за вечером я хожу смотреть, как она играет. В один вечер она Розалинда, в другой — Имоджена. Я видел, как она умирала во мраке итальянской гробницы, высасывая яд с губ возлюбленного. Я видел, как она бродила по Арденскому лесу, переодетая хорошеньким юношей — в чулках, камзоле и изящной шапочке. Она сходила с ума, являлась к королю, отягощённому виной, и вручала ему руту, чтобы он носил её, и горькие травы — чтобы отведал. Она была невинна, а чёрные руки ревности сжимали её тонкое, как тростинка, горло. Я видел её во всех эпохах, во всех костюмах. Обычные женщины не пробуждают воображения. Их возможности ограничены их веком. Никакие чары их не преображают. Их мысли так же легко разгадать, как фасон их шляпок. Всегда знаешь, где их найти. Ни в одной нет тайны. По утрам они катаются в парке, после полудня болтают за чаем. У них шаблонная улыбка и светские манеры. В них всё ясно с первого взгляда. А актриса! Как непохожа на них актриса! Гарри, почему ты не сказал мне, что любить стоит только актрису?

— Потому что я любил слишком многих актрис, Дориан.

— Ах да, ужасных женщин с крашеными волосами и размалёванными лицами.

— Не отзывайся дурно о крашеных волосах и размалёванных лицах. Порой в них бывает необыкновенная прелесть, — сказал лорд Генри.

— Теперь я жалею, что рассказал тебе о Сибиле Вейн.

— Ты не мог не рассказать мне, Дориан. Всю жизнь ты будешь рассказывать мне обо всём, что делаешь.

— Да, Гарри, думаю, это правда. Я не могу не рассказывать тебе обо всём. Ты странно на меня влияешь. Если бы я когда-нибудь совершил преступление, я пришёл бы признаться тебе. Ты бы меня понял.

— Такие, как ты, своевольные солнечные лучи жизни, преступлений не совершают, Дориан. Но за лестные слова всё равно благодарю. А теперь скажи мне… Передай спички, будь добр… Спасибо. Какие у тебя на самом деле отношения с Сибилой Вейн?

Дориан Грей вскочил; щёки его вспыхнули, глаза горели: — Гарри! Сибила Вейн священна!

— Только к священному и стоит прикасаться, Дориан, — сказал лорд Генри, и в его голосе прозвучала странная трогательность. — Но отчего ты рассердился? Полагаю, когда-нибудь она станет твоей. Влюблённый всегда начинает с того, что обманывает себя, а кончает тем, что обманывает других. Это и называют романом. Во всяком случае, ты ведь с ней знаком?

— Разумеется, знаком. В тот первый вечер, когда я был в театре, после представления ко мне в ложу явился этот ужасный старый еврей и предложил провести меня за кулисы и представить ей. Я рассердился и сказал, что Джульетта умерла сотни лет назад и её тело покоится в мраморной гробнице в Вероне. Судя по тому, как ошеломлённо он на меня уставился, он решил, что я выпил лишнего шампанского или что-нибудь в этом роде.

— Ничуть не удивлён.

— Потом он спросил, пишу ли я для какой-нибудь газеты. Я ответил, что даже не читаю газет. Это, кажется, страшно его разочаровало, и он доверительно сообщил мне, что все театральные критики сговорились против него и каждого из них можно купить.

— Возможно, тут он был совершенно прав. Хотя, если судить по их виду, дорого они обойтись не могут.

— Ну, ему, видно, показалось, что они ему не по карману, — рассмеялся Дориан. — Но к тому времени в театре уже гасили огни, и мне пришлось уйти. Он ещё хотел угостить меня сигарами, которые очень расхваливал. Я отказался. На следующий вечер я, разумеется, снова пришёл туда. Увидев меня, он низко поклонился и заверил, что я щедрейший покровитель искусств. Отвратительный был грубиян, хотя Шекспира любил с необыкновенной страстью. Однажды он с гордостью сказал мне, что все пять его банкротств произошли исключительно по вине «Барда» — он непременно называл Шекспира именно так. Похоже, он считал это особым отличием.

— Это и было отличием, дорогой Дориан, и немалым. Большинство людей разоряется, слишком много вкладывая в прозу жизни. Разориться ради поэзии — честь. Но когда же ты впервые заговорил с мисс Сибилой Вейн?

— На третий вечер. Она играла Розалинду. Я не удержался и пошёл к служебному входу. Я бросил ей цветы, и она посмотрела на меня — по крайней мере, мне так показалось. Старый еврей не отставал: он во что бы то ни стало хотел провести меня за кулисы, и я согласился. Странно, что мне не хотелось с ней знакомиться, правда?

— Нет, по-моему, ничего странного.