Портрет Дориана Грея

Холлуорд побледнел и схватил его за руку. — Дориан! Дориан! — воскликнул он. — Не говори так. У меня никогда не было друга, подобного тебе, и никогда больше не будет. Неужели ты ревнуешь к вещам? Ты, кто прекраснее любой из них!

— Я завидую всему, чья красота не увядает. Завидую портрету, который ты написал с меня. Почему он сохранит то, что я должен утратить? Каждое мгновение что-то отнимает у меня и что-то прибавляет ему. Ах, если бы всё было наоборот! Если бы портрет менялся, а я мог навсегда остаться таким, как сейчас! Зачем ты его написал? Когда-нибудь он станет надо мной насмехаться — жестоко насмехаться! — Горячие слёзы наполнили его глаза; он вырвал руку и, бросившись на диван, уткнулся лицом в подушки, словно молился.

— Это твоих рук дело, Гарри, — с горечью сказал художник.

Лорд Генри пожал плечами. — Это и есть настоящий Дориан Грей. Вот и всё.

— Нет, это не он.

— Если не он, при чём же тут я?

— Тебе следовало уйти, когда я тебя просил, — пробормотал Холлуорд.

— Я остался, когда ты меня попросил, — ответил лорд Генри.

— Гарри, я не могу ссориться сразу с двумя лучшими друзьями. Но вы оба заставили меня возненавидеть лучшую работу, какую я когда-либо создал, и я её уничтожу. Что она такое, в конце концов? Холст и краски. Я не позволю ей встать между нами троими и испортить жизнь каждому из нас.

Дориан Грей приподнял с подушки голову с золотистыми волосами. Бледный, с заплаканными глазами, он смотрел, как Бэзил подошёл к столу из сосновых досок под высоким окном, закрытым занавесями. Что он там делал? Его пальцы блуждали среди разбросанных оловянных тюбиков и сухих кистей, что-то искали. Да, длинный мастихин с тонким лезвием из гибкой стали. Наконец Бэзил нашёл его. Он собирался распороть холст.

Сдавленно всхлипнув, юноша вскочил с дивана, бросился к Холлуорду, вырвал мастихин из его руки и швырнул в другой конец мастерской. — Не надо, Бэзил, не надо! — закричал он. — Это было бы убийством!

— Рад, что ты наконец оценил мою работу, Дориан, — холодно сказал художник, оправившись от изумления. — Я и не думал, что ты когда-нибудь её оценишь.

— Оценил? Да я влюблён в неё, Бэзил. Она — часть меня самого. Я это чувствую.

— Что ж, как только ты высохнешь, я покрою тебя лаком, вставлю в раму и отправлю домой. А там делай с собой что хочешь. — Он пересёк комнату и позвонил, чтобы подали чай. — Ты, конечно, выпьешь чаю, Дориан? И ты, Гарри? Или такие простые удовольствия не по твоему вкусу?

— Я обожаю простые удовольствия, — сказал лорд Генри. — Это последнее прибежище сложных натур. А вот сцены я люблю только в театре. До чего же вы оба нелепы! Интересно, кто определил человека как разумное животное? Трудно было дать более поспешное определение. Человек бывает разным, но разумным его не назовёшь. И, в сущности, я этому рад. Только лучше бы вы не ссорились из-за картины. Отдай её мне, Бэзил. Этому глупому мальчишке она на самом деле не нужна, а мне очень нужна.

— Если ты отдашь её кому-нибудь, кроме меня, Бэзил, я тебе никогда не прощу! — воскликнул Дориан Грей. — И я не позволяю называть себя глупым мальчишкой.

— Ты же знаешь, что картина твоя, Дориан. Я подарил её тебе ещё до того, как она появилась на свет.

— А вы знаете, мистер Грей, что вели себя немного глупо и что на самом деле вовсе не против, когда вам напоминают, как вы молоды.

— Сегодня утром я был бы решительно против, лорд Генри.

— Ах, сегодня утром! С тех пор вы уже успели пожить.

В дверь постучали. Дворецкий внёс поднос, полный чайных принадлежностей, и поставил его на маленький японский столик. Зазвенели чашки и блюдца, зашипел ребристый сосуд для кипятка георгианской эпохи. Паж принёс две шарообразные фарфоровые чаши. Дориан Грей подошёл и стал разливать чай. Оба мужчины не спеша приблизились к столу и заглянули под крышки.

— Поедем сегодня вечером в театр, — предложил лорд Генри. — Где-нибудь наверняка что-нибудь идёт. Я обещал поужинать в клубе «Уайтс», но всего лишь со старым приятелем. Пошлю ему телеграмму: скажу, что заболел или что не могу прийти из-за приглашения, полученного позже. По-моему, выйдет недурная отговорка. Она удивит его своей откровенностью.

— Какая скука — надевать фрак, — пробормотал Холлуорд. — А наденешь — и он просто отвратителен.

— Да, — мечтательно отозвался лорд Генри, — одежда девятнадцатого века отвратительна. Такая мрачная, такая унылая. Грех — единственная настоящая краска, ещё оставшаяся в современной жизни.

— Гарри, ты не должен говорить подобные вещи при Дориане.

— При котором из них? При том, что разливает нам чай, или при том, что на картине?

— Ни при том, ни при другом.

— Я бы с удовольствием поехал с вами в театр, лорд Генри, — сказал юноша.

— Значит, поедете. И ты тоже поедешь, Бэзил, правда?

— Не могу, честное слово. Да и не хочется. У меня много работы.

— Тогда мы с вами поедем вдвоём, мистер Грей.

— Я буду ужасно рад.

Художник закусил губу и с чашкой в руке подошёл к портрету. — А я останусь с настоящим Дорианом, — печально сказал он.

— Так это настоящий Дориан? — воскликнул живой Дориан, подходя к художнику. — Неужели я и вправду такой?

— Да, именно такой.

— Как удивительно, Бэзил!

— По крайней мере, внешне ты на него похож. Но он никогда не изменится, — вздохнул Холлуорд. — И это уже кое-что.

— Сколько шума люди поднимают из-за верности! — воскликнул лорд Генри. — Даже в любви это всего лишь вопрос физиологии. От нашей воли верность никак не зависит. Молодые люди хотят быть верными, но не бывают; старики хотят изменять, но не могут. Вот и всё, что можно об этом сказать.

— Не езди сегодня в театр, Дориан, — сказал Холлуорд. — Останься поужинать со мной.

— Не могу, Бэзил.

— Почему?

— Потому что я обещал лорду Генри Уоттону поехать с ним.

— Он не станет лучше к тебе относиться за то, что ты держишь слово. Сам-то он своих обещаний никогда не исполняет. Прошу тебя, не езди.

Дориан Грей засмеялся и покачал головой.

— Я тебя умоляю.

Юноша заколебался и взглянул на лорда Генри. Тот наблюдал за ними от чайного стола с весёлой улыбкой.

— Я должен ехать, Бэзил, — ответил Дориан.

— Что ж, хорошо, — сказал Холлуорд. Он подошёл к столику и поставил чашку на поднос. — Уже довольно поздно, а вам ещё переодеваться, так что лучше не терять времени. До свидания, Гарри. До свидания, Дориан. Приходи ко мне поскорее. Приходи завтра.

— Непременно.

— Не забудешь?

— Нет, конечно! — воскликнул Дориан.

— И ещё… Гарри!

— Да, Бэзил?

— Помни, о чём я просил тебя сегодня утром в саду.

— Я забыл.

— Я тебе доверяю.

— Хотел бы я и сам себе доверять, — сказал лорд Генри со смехом. — Пойдёмте, мистер Грей, мой двухколёсный кэб ждёт снаружи. Я довезу вас до дома. До свидания, Бэзил. День прошёл на редкость интересно.

Когда за ними закрылась дверь, художник бросился на диван, и на лице его проступила боль.

Глава третья

На следующий день в половине первого лорд Генри Уоттон неторопливо отправился с Кёрзон-стрит в Олбани навестить своего дядю, лорда Фермора. Это был добродушный, хотя и несколько грубоватый старый холостяк. За пределами светского круга его считали эгоистом, поскольку не получали от него особой пользы; в свете же его почитали щедрым человеком, поскольку он кормил тех, кто его забавлял. Отец лорда Фермора служил английским послом в Мадриде, когда Изабелла была ещё молода, а о Приме никто и не помышлял. Но однажды, досадуя на то, что ему не предложили пост посла в Париже, он по прихоти оставил дипломатическую службу. Он полагал, что эта должность принадлежит ему по праву рождения, праздности, безупречного английского языка его донесений и неумеренной любви к удовольствиям. Сын служил при нём секретарём и подал в отставку вместе с ним, что в ту пору сочли некоторой глупостью. Несколько месяцев спустя он унаследовал титул и всерьёз принялся изучать великое аристократическое искусство решительно ничего не делать. У него было два больших дома в городе, но он предпочитал жить в съёмных комнатах: так было меньше хлопот. Ел он большей частью в клубе. Управлению своими угольными шахтами в центральных графствах он уделял некоторое внимание, оправдывая это пятно трудолюбия тем, что уголь даёт джентльмену возможность соблюсти приличия и топить собственный камин дровами. В политике он был тори — кроме тех времён, когда тори стояли у власти: тогда он без обиняков бранил их шайкой радикалов. Лакей, который помыкал им, считал его героем; большинство родственников, которыми помыкал он сам, его боялись. Породить такого человека могла только Англия, и он неизменно твердил, что страна катится ко всем чертям. Его принципы давно вышли из моды, но в защиту его предрассудков можно было сказать немало.

Войдя, лорд Генри застал дядю в грубой охотничьей куртке: тот курил короткую сигару и ворчал над «Таймс». — Ну, Гарри, — сказал старик, — что это подняло тебя в такую рань? Я думал, вы, щёголи, раньше двух не встаёте, а раньше пяти никому не показываетесь.

— Исключительно родственная любовь, уверяю вас, дядя Джордж. Я хочу кое-что от вас получить.

— Денег, полагаю, — сказал лорд Фермор, поморщившись. — Ну, садись и выкладывай. Нынешняя молодёжь воображает, будто деньги — это всё.

— Да, — пробормотал лорд Генри, поправляя цветок в петлице, — а с возрастом уже знает это наверняка. Но мне не нужны деньги. В деньгах нуждаются лишь те, кто оплачивает свои счета, дядя Джордж, а я своих никогда не оплачиваю. Кредит — капитал младшего сына, и жить на него удивительно приятно. К тому же я всегда покупаю у тех же торговцев, что и Дартмур, поэтому они меня не тревожат. Мне нужны сведения: разумеется, не полезные, а бесполезные.

— Ну, всё, что есть в английских правительственных «Синих книгах», я тебе расскажу, Гарри, хотя в наши дни их составители пишут уйму вздора. Когда я служил по дипломатической части, дела обстояли гораздо лучше. А теперь, говорят, туда принимают по экзамену. Чего после этого ждать? Экзамены, сударь мой, — сплошное надувательство от начала до конца. Если человек джентльмен, он и так знает вполне достаточно; если же он не джентльмен, любые знания пойдут ему только во вред.

— О мистере Дориане Грее в «Синих книгах» не пишут, дядя Джордж, — лениво произнёс лорд Генри.

— Мистер Дориан Грей? Кто это? — спросил лорд Фермор, нахмурив густые белые брови.

— Это я и пришёл узнать, дядя Джордж. Вернее, кто он такой, я знаю. Он внук покойного лорда Келсо. Его мать была из рода Деверё — леди Маргарет Деверё. Расскажите мне о ней. Какой она была? За кого вышла замуж? Вы на своём веку знали едва ли не всех, значит, могли знать и её. Мистер Грей сейчас очень меня занимает. Я познакомился с ним совсем недавно.

— Внук Келсо! — повторил старик. — Внук Келсо!.. Ну конечно… Его мать я знал близко. Кажется, даже присутствовал при её крещении. Маргарет Деверё была необыкновенной красавицей и свела всех мужчин с ума, сбежав с безденежным молодым человеком — никому не известным, сударь мой, младшим офицером пехотного полка или кем-то в этом роде. Да, именно так. Помню всё, словно это было вчера. Через несколько месяцев после свадьбы беднягу убили на дуэли в городе Спа. История была скверная. Говорили, Келсо подговорил какого-то проходимца, бельгийского головореза, публично оскорбить его зятя — заплатил ему за это, сударь мой, заплатил, — а тот нанизал противника на шпагу, словно голубя на вертел. Дело замяли, но, ей-богу, после этого Келсо некоторое время приходилось есть свою отбивную в клубе в одиночестве. Говорили, он увёз дочь домой, и она больше ни разу с ним не заговорила. Да, скверное было дело. Девушка тоже умерла — не прошло и года. Значит, у неё остался сын? Я об этом забыл. Что он за юноша? Если пошёл в мать, должен быть красив.

— Он очень красив, — подтвердил лорд Генри.

— Надеюсь, он попадёт в хорошие руки, — продолжал старик. — Если Келсо обошёлся с ним как следует, его должно ждать целое состояние. У его матери тоже были деньги. Всё имение Селби досталось ей от деда. Дед Маргарет ненавидел Келсо, считал подлой собакой. И был прав. Как-то Келсо приехал в Мадрид, когда я там служил. Ей-богу, мне было за него стыдно. Королева всё спрашивала меня про английского аристократа, который вечно спорит с извозчиками из-за платы за проезд. Из этого раздули целую историю. Я целый месяц не смел показаться при дворе. Надеюсь, со своим внуком он обращался лучше, чем с извозчиками.

— Не знаю, — ответил лорд Генри. — Думаю, юноша будет богат. Совершеннолетия он ещё не достиг. Селби принадлежит ему, это я знаю: он сам мне сказал. А его мать… она была очень красива?

— Маргарет Деверё была одним из прелестнейших созданий, каких я когда-либо видел, Гарри. Что заставило её поступить так, как она поступила, я никогда не мог понять. Она могла выйти за кого угодно. Карлингтон по ней с ума сходил. Но она была романтична. Все женщины в этом семействе были такими. Мужчины там никуда не годились, зато женщины, ей-богу, были изумительные. Карлингтон стоял перед ней на коленях. Сам мне рассказывал. Она смеялась над ним, а ведь тогда в Лондоне не было девушки, которая не добивалась бы его. Кстати, Гарри, раз уж речь зашла о нелепых браках, что за чепуху твой отец рассказывает о желании Дартмура жениться на американке? Чем ему не угодили англичанки?

— Сейчас жениться на американках довольно модно, дядя Джордж.

— Я поставлю на англичанок против всего мира, Гарри, — сказал лорд Фермор, ударив кулаком по столу.

— А ставки принимают на американок.

— Говорят, их ненадолго хватает, — пробормотал дядя.

— Долгая помолвка их изнуряет, зато на скачках с препятствиями они превосходны. Преграды берут с лёту. Не думаю, что у Дартмура есть шансы.

— Кто у неё родные? — проворчал старик. — Они у неё вообще есть?

Лорд Генри покачал головой. — Американские девушки умеют скрывать родителей так же ловко, как англичанки — своё прошлое, — сказал он, поднимаясь.

— Её родные, небось, занимаются переработкой свинины?

— Ради Дартмура надеюсь, что так, дядя Джордж. Говорят, в Америке переработка свинины — самое прибыльное занятие после политики.

— Она хорошенькая?

— Она держится так, словно она красавица. Большинство американок держатся именно так. В этом и состоит тайна их обаяния.

— Почему эти американки не сидят у себя в стране? Они ведь без конца твердят, что там рай для женщин.

— Так и есть. Потому-то им, подобно Еве, не терпится его покинуть, — сказал лорд Генри. — До свидания, дядя Джордж. Если я задержусь, то опоздаю к ленчу. Спасибо за нужные мне сведения. О новых друзьях я всегда люблю знать всё, а о старых — ничего.

— Куда ты идёшь на ленч, Гарри?

— У тёти Агаты. Я сам себя туда пригласил, а заодно и мистера Грея. Он её новый протеже.

— Гм! Скажи своей тёте Агате, Гарри, чтобы она больше не донимала меня просьбами о пожертвованиях. Сыт я ими по горло. Эта добрая женщина, видите ли, считает, что мне больше нечего делать, кроме как выписывать чеки на её вздорные затеи.

— Хорошо, дядя Джордж, передам, но толку не будет. У филантропов пропадает всякое чувство человечности. Это их отличительная черта.

Старый джентльмен одобрительно проворчал и позвонил слуге. Лорд Генри прошёл под низкой аркадой, вышел на Берлингтон-стрит и направился к Беркли-сквер.

Вот какова была история родителей Дориана Грея. Дядя рассказал её грубовато, но намёк на странную, почти современную любовную историю всё же взволновал Генри. Прекрасная женщина поставила на карту всё ради безрассудной страсти. Несколько бурных недель счастья оборвались из-за чудовищного, предательского преступления. Месяцы немого страдания — и ребёнок, рождённый в муках. Смерть унесла мать, оставив мальчика в одиночестве, под властью старика, не знавшего любви. Да, такое прошлое было любопытно. Оно оттеняло юношу, словно довершало его образ. За каждой изысканной вещью скрывается трагедия. Миры должны терзаться в родовых муках, чтобы распустился самый скромный цветок… А как очарователен Дориан был вчера за ужином! Он сидел напротив Генри в клубе, широко раскрыв глаза от изумления и чуть разомкнув губы от испуганной радости. Красный свет свечных абажуров придавал ещё более нежный розовый оттенок изумлению, пробуждавшемуся на его лице. Говорить с ним было всё равно что играть на дивной скрипке. Он отзывался на каждое прикосновение смычка, на каждый его трепет… Как неотразимо увлекает власть над чужой душой! Ничто другое с ней не сравнится. Перенести свою душу в прекрасное создание и дать ей там ненадолго задержаться; услышать собственные мысли, возвращённые тебе с музыкой страсти и юности; передать другому свой нрав, словно тонкую жидкость или диковинный аромат, — в этом была подлинная радость. Быть может, самая полная из тех, что ещё доступны нам в наш ограниченный и пошлый век, грубо плотский в удовольствиях и грубо заурядный в стремлениях… И сам юноша, с которым Генри так странно довелось встретиться в мастерской Бэзила, был удивительной натурой. Или, во всяком случае, его можно было таким сделать. Он обладал грацией, светлой чистотой отрочества и красотой, которую сохранил для нас древнегреческий мрамор. С ним можно было сделать что угодно: превратить его в титана или в игрушку. Как жаль, что такой красоте суждено увянуть!.. А Бэзил? Как он интересен с точки зрения психологии! Новая манера в искусстве, новый взгляд на жизнь — всё это подсказано одним лишь зримым присутствием человека, который ни о чём не подозревал. Безмолвный дух, обитавший в сумрачном лесу и незримо бродивший по открытому полю, вдруг явился, словно бесстрашная дриада: ведь в душе того, кто искал её, пробудилось чудесное зрение, которому одному и открываются чудеса. Простые очертания и узоры вещей будто становились тоньше и обретали символический смысл, словно были узорами иной, более совершенной формы, а сами лишь воплощали её тень. Как всё это странно! Он припоминал нечто подобное в истории. Не Платон ли, художник мысли, первым исследовал это? Не Буонарроти ли высек это в цветном мраморе череды сонетов? Но в наше столетие такое казалось странным… Да, он попробует стать для Дориана Грея тем, чем юноша, сам того не ведая, стал для художника, создавшего его чудесный портрет. Он постарается подчинить Дориана своей воле — да, в сущности, уже наполовину подчинил. Он завладеет этой дивной душой. Было что-то завораживающее в этом сыне любви и смерти.

Вдруг он остановился и взглянул на дома. Оказалось, он уже порядком миновал дом тётки. Улыбнувшись своим мыслям, он повернул назад. Когда Генри вошёл в мрачноватый холл, дворецкий сообщил, что гости уже сели за ленч. Генри отдал одному из лакеев шляпу и трость и прошёл в столовую.

— Как всегда, опоздал, Гарри, — воскликнула тётка, покачав головой.

Он без труда придумал оправдание, занял свободное место рядом с ней и оглядел собравшихся. Дориан застенчиво поклонился ему с другого конца стола; щёки юноши тронул румянец радости. Напротив сидела герцогиня Харли, женщина добродушная, приветливая и любимая всеми знакомыми. Она обладала теми внушительными архитектурными пропорциями, которые у женщин без герцогского титула нынешние историки называют полнотой. Справа от неё сидел сэр Томас Бёрдон, член парламента от радикалов. В общественной жизни он следовал за своим вождём, а в частной — за лучшими поварами: согласно известному разумному правилу, обедал с тори, а мыслил с либералами. Место слева от герцогини занимал мистер Эрскин из Тредли, пожилой джентльмен большого обаяния и высокой культуры. Правда, он приобрёл скверную привычку молчать: как однажды объяснил леди Агате, до тридцати лет он успел сказать всё, что ему было нужно. Рядом с самим Генри сидела миссис Ванделер, одна из старейших подруг его тётки, сущая святая. Но одевалась она так безвкусно, что напоминала плохо переплетённый сборник церковных гимнов. К счастью для Генри, по другую сторону от неё сидел лорд Фодел — весьма умная посредственность средних лет, лысый, как заявление министра в палате общин. С ним она беседовала с той напряжённой серьёзностью, в которую, как однажды заметил сам лорд Фодел, впадают все по-настоящему хорошие люди. Это их единственная непростительная ошибка, и никому из них не удаётся вполне её избежать.

— Мы говорим о бедном Дартмуре, лорд Генри, — сказала герцогиня, приветливо кивнув ему через стол. — Как вы думаете, он и правда женится на этой очаровательной молодой особе?

— Полагаю, она уже решила сама сделать ему предложение, герцогиня.

— Какой ужас! — воскликнула леди Агата. — Право, кто-нибудь должен вмешаться.

— Мне сообщили из самого надёжного источника, что её отец держит в Америке магазин сухих товаров, — произнёс сэр Томас Бёрдон с высокомерным видом.

— А мой дядя уже предположил, что он занимается переработкой свинины, сэр Томас.

— Сухих товаров? А что такое американские сухие товары? — спросила герцогиня, в изумлении вскинув руки и особенно выделив голосом слово «такое».

— Американские романы, — ответил лорд Генри, накладывая себе перепёлку.

Герцогиня растерянно посмотрела на него.

— Не слушайте его, дорогая, — шепнула леди Агата. — Он никогда не имеет в виду того, что говорит.

— Когда была открыта Америка, — начал член парламента от радикалов и принялся излагать скучнейшие сведения. Подобно всем, кто старается исчерпать тему, он исчерпал терпение слушателей. Герцогиня вздохнула и воспользовалась своим правом перебить его. — Ах, лучше бы её вовсе не открывали! — воскликнула она. — У наших девушек теперь просто нет шансов. Это ужасно несправедливо.

— Возможно, Америку до сих пор и не открыли, — сказал мистер Эрскин. — Я бы сказал, что её всего лишь разоблачили.

— Но я ведь видела некоторых её жителей, — неопределённо возразила герцогиня. — Должна признаться, большинство из них чрезвычайно хороши собой. И одеваются прекрасно. Все платья они покупают в Париже. Хотела бы я иметь возможность поступать так же.

— Говорят, хорошие американцы после смерти попадают в Париж, — хихикнул сэр Томас, располагавший целым гардеробом обносков Юмора.

— В самом деле? А куда после смерти попадают плохие американцы? — осведомилась герцогиня.

— В Америку, — пробормотал лорд Генри.

Сэр Томас нахмурился. — Боюсь, ваш племянник предубеждён против этой великой страны, — сказал он леди Агате. — Я объездил её вдоль и поперёк в вагонах, предоставленных директорами железных дорог. В подобных вопросах они чрезвычайно любезны. Уверяю вас, поездка туда весьма поучительна.

— Неужели ради просвещения нам непременно нужно увидеть Чикаго? — жалобно спросил мистер Эрскин. — Боюсь, я не вынесу дороги.

Сэр Томас махнул рукой. — У мистера Эрскина из Тредли весь мир стоит на полках. Мы, люди практические, предпочитаем видеть вещи, а не читать о них. Американцы — чрезвычайно интересный народ. Они совершенно разумны. Полагаю, это их отличительная черта. Да, мистер Эрскин, совершенно разумный народ. Уверяю вас, американцам чужд всякий вздор.

— Какой ужас! — воскликнул лорд Генри. — Грубую силу я ещё могу вынести, но грубый разум совершенно нестерпим. Пользоваться им нечестно. Это удар ниже пояса интеллекта.

— Я вас не понимаю, — сказал сэр Томас, слегка покраснев.

— А я вас понимаю, лорд Генри, — с улыбкой пробормотал мистер Эрскин.

— Парадоксы, конечно, по-своему хороши… — возразил баронет.

— Разве это был парадокс? — спросил мистер Эрскин. — Мне так не казалось. Хотя, может быть, и был. Что ж, путь парадоксов — это путь истины. Чтобы испытать действительность, нужно увидеть её на натянутом канате. Когда истины становятся акробатами, о них можно судить.

— Боже мой! — сказала леди Агата. — Как же вы, мужчины, любите спорить! Я никогда не могу понять, о чём вы говорите. Ах, Гарри, я на вас очень сердита. Зачем вы уговариваете нашего милого мистера Дориана Грея оставить Ист-Энд? Уверяю вас, он был бы там неоценим. Они полюбили бы его игру.

— А я хочу, чтобы он играл для меня, — с улыбкой воскликнул лорд Генри. Он посмотрел вдоль стола и встретил живой ответный взгляд.

— Но жители Уайтчепела так несчастны, — продолжала леди Агата.

— Я способен сочувствовать всему, кроме страдания, — сказал лорд Генри, пожав плечами. — Страданию я сочувствовать не могу. Оно слишком безобразно, слишком ужасно, слишком тягостно. В нынешнем сочувствии чужой боли есть что-то глубоко болезненное. Сочувствовать следует краскам, красоте, радости жизни. А о её язвах чем меньше говорить, тем лучше.

— И всё же Ист-Энд — проблема чрезвычайной важности, — заметил сэр Томас, серьёзно покачав головой.

— Несомненно, — ответил молодой лорд. — Это проблема рабства, а мы пытаемся решить её, развлекая рабов.

Политик пристально посмотрел на него. — Какие же перемены вы предлагаете? — спросил он.