Портрет Дориана Грея

— Гарри, не говори так. Пока я жив, личность Дориана Грея будет властвовать надо мной. Тебе не понять того, что чувствую я. Ты слишком часто меняешься.

— Ах, дорогой Бэзил, именно поэтому я и могу тебя понять. Верные знают лишь обыденную сторону любви; её трагедии ведомы неверным. — Лорд Генри чиркнул спичкой об изящный серебряный футляр и закурил сигарету с самодовольным видом человека, сознающего, какое впечатление произвели его слова, словно одной фразой он подвёл итог всему миру. Воробьи чирикали и шелестели среди зелёных, будто покрытых лаком листьев плюща, а голубые тени облаков гонялись по траве друг за другом, точно ласточки. Как хорошо было в саду! И как восхитительны чужие чувства — куда восхитительнее чужих мыслей, казалось ему. Собственная душа и страсти друзей — вот что по-настоящему завораживало в жизни. Он с беззвучной усмешкой представил себе скучный второй завтрак, который пропустил, засидевшись у Бэзила Холлуорда. Пойди он к тётушке, там непременно оказался бы лорд Гудбоди, и весь разговор свёлся бы к тому, как кормить бедняков и зачем строить для них образцовые дома с дешёвым жильём. Каждое сословие проповедовало бы добродетели, без которых само прекрасно обходилось. Богачи рассуждали бы о пользе бережливости, а праздные люди — о достоинстве труда. Как славно, что он всего этого избежал! При мысли о тётушке его осенило. Он повернулся к Холлуорду и сказал: — Дорогой мой, я только что вспомнил.

— Что вспомнил, Гарри?

— Где я слышал имя Дориана Грея.

— Где же? — спросил Холлуорд, слегка нахмурившись.

— Не смотри так сердито, Бэзил. У моей тётушки, леди Агаты. Она сказала, что нашла замечательного молодого человека, который собирается помогать ей в Ист-Энде, и что зовут его Дориан Грей. Должен признать, о его красоте она ни словом не обмолвилась. Женщины не умеют ценить красивую внешность; во всяком случае, добродетельные женщины. Она сказала, что он очень серьёзен и у него прекрасная душа. Я тотчас вообразил себе существо в очках, с безжизненно свисающими волосами, сплошь покрытое веснушками и тяжело ступающее огромными ногами. Жаль, я не знал, что это твой друг.

— А я очень рад, что ты не знал, Гарри.

— Почему?

— Я не хочу, чтобы ты с ним знакомился.

— Ты не хочешь, чтобы я с ним знакомился?

— Нет.

— Мистер Дориан Грей в мастерской, сэр, — сказал дворецкий, выходя в сад.

— Теперь тебе придётся нас познакомить, — со смехом воскликнул лорд Генри.

Художник повернулся к слуге, который стоял, щурясь на солнце. — Попросите мистера Грея подождать, Паркер. Я войду через несколько минут. — Слуга поклонился и пошёл по дорожке к дому.

Тогда Холлуорд взглянул на лорда Генри. — Дориан Грей — мой самый близкий друг, — сказал он. — У него простая и прекрасная душа. Твоя тётушка верно о нём сказала. Не порть его. Не пытайся на него влиять. Твоё влияние будет дурным. Мир велик, и в нём немало удивительных людей. Не отнимай у меня единственного человека, которому моё искусство обязано всем своим очарованием: от него зависит моя жизнь как художника. Помни, Гарри, я тебе доверяю. — Он говорил очень медленно, словно слова вырывались у него почти против воли.

— Какой вздор ты говоришь! — сказал лорд Генри с улыбкой и, взяв Холлуорда под руку, почти увёл его в дом.

Глава вторая

Войдя в мастерскую, они увидели Дориана Грея. Он сидел за роялем спиной к ним и перелистывал страницы сборника «Лесные сцены» Шумана. — Бэзил, ты непременно должен одолжить мне эти ноты! — воскликнул он. — Я хочу разучить эти пьесы. Они просто прелесть.

— Всё зависит от того, как ты будешь сегодня позировать, Дориан.

— Ах, мне надоело позировать, да и портрет в натуральную величину мне ни к чему, — ответил юноша и с упрямым, капризным видом повернулся на рояльном стуле. Увидев лорда Генри, он слегка покраснел и тут же вскочил. — Прости, Бэзил, я не знал, что ты не один.

— Это лорд Генри Уоттон, Дориан, мой давний друг ещё по Оксфорду. Я только что рассказывал ему, какой ты превосходный натурщик, а теперь ты всё испортил.

— Зато вы ничуть не испортили мне удовольствия от знакомства с вами, мистер Грей, — сказал лорд Генри, шагнув вперёд и протянув руку. — Тётушка часто рассказывала мне о вас. Вы один из её любимцев и, боюсь, одна из её жертв.

— Сейчас я у леди Агаты в чёрном списке, — ответил Дориан с забавно виноватым видом. — В прошлый вторник я обещал пойти с ней в клуб в Уайтчепеле и совсем об этом забыл. Мы должны были сыграть вместе дуэт — кажется, даже три дуэта. Не знаю, что она мне скажет. Я так боюсь, что не решаюсь к ней зайти.

— О, я вас с тётушкой помирю. Она в вас души не чает. Да и вряд ли ваше отсутствие имело значение. Публика, должно быть, решила, что слышит дуэт. Когда тётя Агата садится за рояль, она шумит за двоих.

— Это ужасно нелюбезно по отношению к ней и не слишком лестно для меня, — ответил Дориан со смехом.

Лорд Генри взглянул на него. Да, он был удивительно красив: тонко очерченные алые губы, открытые голубые глаза, золотистые вьющиеся волосы. Что-то в его лице сразу внушало доверие. В нём были вся искренность юности и вся её страстная чистота. Казалось, мир ещё не успел его запятнать. Неудивительно, что Бэзил Холлуорд поклонялся ему.

— Вы слишком обаятельны, чтобы заниматься благотворительностью, мистер Грей. Слишком обаятельны. — Лорд Генри опустился на диван и открыл портсигар.

Художник всё это время смешивал краски и готовил кисти. Вид у него был озабоченный. Услышав последние слова лорда Генри, он взглянул на него, помедлил и сказал: — Гарри, я хочу сегодня закончить портрет. Ты сочтёшь меня ужасно невежливым, если я попрошу тебя уйти?

Лорд Генри улыбнулся и посмотрел на Дориана Грея. — Мне уйти, мистер Грей? — спросил он.

— О, пожалуйста, останьтесь, лорд Генри. Я вижу, Бэзил сегодня не в духе, а когда он дуется, я его не выношу. К тому же я хочу услышать, почему мне не следует заниматься благотворительностью.

— Не знаю, стану ли я вам это объяснять, мистер Грей. Предмет так скучен, что о нём пришлось бы говорить серьёзно. Но теперь, когда вы попросили меня остаться, я, конечно, никуда не убегу. Ты ведь не возражаешь, Бэзил? Ты не раз говорил, что любишь, когда твоим натурщикам есть с кем поболтать.

Холлуорд закусил губу. — Если Дориан этого хочет, ты, разумеется, должен остаться. Прихоти Дориана — закон для всех, кроме него самого.

Лорд Генри взял шляпу и перчатки. — Ты очень настойчив, Бэзил, но, боюсь, мне всё-таки пора. Я обещал встретиться с одним человеком в «Орлеане». До свидания, мистер Грей. Заходите как-нибудь после полудня ко мне на Кёрзон-стрит. В пять часов я почти всегда дома. Напишите, когда соберётесь прийти. Мне было бы жаль разминуться с вами.

— Бэзил, — воскликнул Дориан Грей, — если лорд Генри Уоттон уйдёт, я тоже уйду. Пока ты пишешь, ты и рта не раскрываешь, а стоять на помосте и стараться выглядеть приветливо ужасно скучно. Попроси его остаться. Я настаиваю.

— Останься, Гарри, ради Дориана и ради меня, — сказал Холлуорд, пристально глядя на портрет. — Это правда: за работой я никогда не разговариваю и даже не слушаю. Моим несчастным натурщикам, должно быть, невыносимо скучно. Прошу тебя, останься.

— А как же человек, с которым я должен встретиться в «Орлеане»?

Художник рассмеялся. — Думаю, это легко уладить. Садись снова, Гарри. А ты, Дориан, поднимись на помост, не двигайся без нужды и не слушай лорда Генри. Он дурно влияет на всех своих друзей, кроме меня одного.

Дориан Грей взошёл на помост с видом юного греческого мученика и недовольно надул губы, глядя на лорда Генри. Тот уже успел ему понравиться. Он был совсем не похож на Бэзила. Как приятно они оттеняли друг друга! А какой прекрасный у него был голос! Помолчав немного, Дориан спросил: — Вы и вправду так дурно влияете на людей, лорд Генри? Так дурно, как говорит Бэзил?

— Хорошего влияния не бывает, мистер Грей. Всякое влияние безнравственно — безнравственно с научной точки зрения.

— Почему?

— Потому что влиять на человека — значит отдавать ему свою душу. Тогда он мыслит не своими мыслями и пылает не своими страстями. Его добродетели уже не принадлежат ему по-настоящему. Его грехи, если только грехи существуют, взяты взаймы. Он становится отголоском чужой музыки, актёром, играющим роль, написанную не для него. Цель жизни — развитие собственной личности. В полной мере осуществить свою природу — вот для чего каждый из нас явился на свет. Нынче люди боятся самих себя. Они забыли высший из всех долгов — долг перед собой. Конечно, они милосердны. Кормят голодных, одевают нищих. Но их собственные души голодают и ходят нагими. Наш род утратил мужество. Быть может, у нас его никогда и не было. Страх перед обществом, на котором держится нравственность, страх перед Богом, в котором кроется тайна религии, — вот две силы, что правят нами. И всё же…

— Поверни голову ещё немного вправо, Дориан, будь умницей, — сказал художник. Он был поглощён работой и заметил лишь, что на лице юноши появилось выражение, какого он прежде никогда не видел.

— И всё же, — продолжал лорд Генри негромким, певучим голосом и с тем изящным взмахом руки, который был ему свойствен ещё со времён Итона, — я верю: если бы хоть один человек прожил свою жизнь во всей её полноте, придал облик каждому чувству, выразил каждую мысль, воплотил каждую мечту, мир испытал бы такой новый прилив радости, что мы забыли бы все недуги средневековщины и вернулись к эллинскому идеалу — а может быть, и к чему-то ещё более прекрасному и богатому, чем этот идеал. Но даже храбрейший из нас боится самого себя. Дикарь калечит своё тело, а мы калечим свою жизнь самоотречением: в нём трагически живёт тот же обычай. За каждый отказ нам приходится расплачиваться. Всякий порыв, который мы стараемся задушить, таится в сознании и отравляет нас. Тело согрешит однажды — и с грехом покончено, ибо действие очищает. После него остаётся только память о наслаждении или роскошь сожаления. Единственный способ избавиться от искушения — уступить ему. Сопротивляйтесь, и душу изведёт тоска по тому, что она сама себе запретила, желание того, что её чудовищные законы объявили чудовищным и недозволенным. Говорят, великие события мира происходят в человеческом мозгу. Но и великие грехи мира совершаются там, и только там. Вы, мистер Грей, даже вы — с вашей юностью, алой, как роза, и отрочеством, белым, как роза, — знали страсти, которые вас пугали, мысли, внушавшие вам ужас, грёзы наяву и во сне, от одного воспоминания о которых ваши щёки могли бы вспыхнуть стыдом…

— Перестаньте! — запинаясь, выговорил Дориан Грей. — Перестаньте! Вы сбиваете меня с толку. Я не знаю, что сказать. На ваши слова должен найтись ответ, но я не могу его найти. Не говорите. Дайте мне подумать. Или лучше — дайте мне попытаться ни о чём не думать.

Почти десять минут он стоял неподвижно, с приоткрытыми губами и странно сияющими глазами. Он смутно чувствовал: в нём действуют какие-то совсем новые силы. И всё же ему казалось, что они исходят из него самого. Несколько слов друга Бэзила — сказанных, без сомнения, случайно, но с нарочитым парадоксом — затронули тайную струну, которой прежде никто не касался. Теперь она дрожала, отзываясь на странные толчки.

Музыка уже волновала его так. Не раз она тревожила его душу. Но музыка была бессловесна. Она рождала в нас не новый мир, а иной хаос. Слова! Простые слова! Как они страшны! Как ясны, как живы, как жестоки! От них не укрыться. И какая тонкая магия в них заключена! Казалось, они способны облекать бесформенное в осязаемую форму и сами обладают мелодией, нежной, как звучание виолы или лютни. Простые слова! Есть ли на свете что-нибудь реальнее слов?

Да, в детстве были вещи, которых он не понимал. Теперь он понял их. Вдруг жизнь заиграла для него огненными красками. Ему почудилось, будто всё это время он шёл сквозь пламя. Как же он не знал об этом прежде?

Лорд Генри наблюдал за ним со своей тонкой улыбкой. Он безошибочно знал, в какую минуту следует молчать. Дориан живо его заинтересовал. Лорд Генри дивился тому, как подействовали его слова, и вспомнил книгу, прочитанную в шестнадцать лет. Она открыла ему многое, о чём он прежде не знал. Не переживает ли сейчас Дориан Грей нечто сходное? Он всего лишь пустил стрелу наудачу. Неужели она попала в цель? Как пленителен был этот юноша!

Холлуорд продолжал писать с присущей ему поразительной смелостью мазка. В этой смелости были подлинное изящество и безупречная тонкость, какие, по крайней мере в искусстве, рождаются только из силы. Наступившего молчания он не замечал.

— Бэзил, я устал стоять, — внезапно воскликнул Дориан Грей. — Мне нужно выйти и посидеть в саду. Здесь нечем дышать.

— Дорогой мой, прости. Когда я пишу, ни о чём другом думать не могу. Но ты ещё никогда так хорошо не позировал. Ты стоял совершенно неподвижно. И мне удалось поймать именно то, что я хотел: слегка разомкнутые губы и сияние глаз. Не знаю, что Гарри тебе наговорил, но благодаря ему выражение у тебя просто чудесное. Полагаю, он осыпал тебя комплиментами. Не верь ни единому его слову.

— Комплиментов он мне уж точно не говорил. Возможно, поэтому я и не верю ничему из того, что он сказал.

— Вы ведь знаете, что верите каждому слову, — сказал лорд Генри, глядя на него мечтательными, томными глазами. — Я пойду с вами в сад. В мастерской ужасно жарко. Бэзил, нельзя ли подать нам чего-нибудь со льдом? Какой-нибудь напиток с клубникой.

— Конечно, Гарри. Позвони, пожалуйста. Когда придёт Паркер, я скажу ему, что вам подать. Мне ещё нужно поработать над фоном, так что я присоединюсь к вам позже. Только не задерживай Дориана надолго. Мне ещё никогда не писалось так хорошо, как сегодня. Это будет мой шедевр. Да он уже сейчас мой шедевр.

Лорд Генри вышел в сад и увидел Дориана Грея. Тот погрузил лицо в большие прохладные соцветия сирени и жадно вдыхал их аромат, словно пил вино. Лорд Генри подошёл и положил руку ему на плечо. — Вы совершенно правы, — тихо сказал он. — Душу исцеляют только чувства, а чувства — только душа.

Юноша вздрогнул и отстранился. Он вышел без шляпы; листья взъерошили его непокорные кудри и спутали золотые пряди. В глазах его стоял страх, какой бывает у человека, которого внезапно разбудили. Тонко очерченные ноздри трепетали. Какая-то скрытая дрожь пробежала по его алым губам и не унималась.

— Да, — продолжал лорд Генри, — это одна из великих тайн жизни: исцелять душу чувствами, а чувства — душой. Вы удивительное создание. Вы знаете больше, чем думаете, и в то же время меньше, чем хотите знать.

Дориан Грей нахмурился и отвернулся. Высокий, изящный молодой человек, стоявший рядом, невольно ему нравился. Его смуглое лицо с романтическими чертами и усталым выражением вызывало любопытство. В его негромком, томном голосе было что-то неодолимо притягательное. Даже прохладные белые руки, похожие на цветы, обладали странным очарованием. Когда он говорил, они двигались словно в такт музыке и, казалось, вели собственную речь. Но Дориан боялся его и стыдился своего страха. Почему понадобился чужой человек, чтобы открыть Дориану его самого? С Бэзилом Холлуордом он был знаком уже несколько месяцев, но эта дружба ничуть его не изменила. И вдруг в его жизни появился человек, словно раскрывший перед ним тайну жизни. Да и чего, собственно, бояться? Он ведь не школьник и не девочка. Смешно пугаться.

— Пойдёмте посидим в тени, — сказал лорд Генри. — Паркер вынес напитки. Если вы ещё немного постоите на таком солнцепёке, вы совсем испортитесь и Бэзил больше никогда не станет писать ваш портрет. Вам ни в коем случае нельзя обгорать на солнце. Это вам не пойдёт.

— Да какая разница? — со смехом воскликнул Дориан Грей, садясь на скамью в конце сада.

— Для вас это должно значить всё, мистер Грей.

— Почему?

— Потому что вам досталась дивная молодость, а молодость — единственное, чем стоит обладать.

— Я этого не чувствую, лорд Генри.

— Сейчас — нет. Но однажды, когда вы состаритесь, покроетесь морщинами и станете безобразны, когда мысль выжжет морщины на вашем лбу, а страсть заклеймит губы своим уродливым пламенем, вы это почувствуете — и как мучительно! Теперь вы очаровываете весь мир, куда бы ни пришли. Неужели так будет всегда?.. У вас поразительно красивое лицо, мистер Грей. Не хмурьтесь. Это правда. А красота — одна из форм гениальности; пожалуй, она даже выше гения, потому что не нуждается в объяснениях. Она принадлежит к великим явлениям мира, таким, как солнечный свет, весна или отражение в тёмной воде той серебряной раковины, которую мы зовём луной. Её право неоспоримо. Она царит по божественному праву и делает князьями тех, кому дана. Вы улыбаетесь? Ах, когда вы её утратите, вам станет не до улыбок… Иногда говорят, будто красота поверхностна. Пусть так, но уж мысль, по меньшей мере, ещё поверхностнее. Для меня красота — чудо из чудес. Только люди мелкие не судят по внешности. Подлинная тайна мира — в видимом, а не в невидимом… Да, мистер Грей, боги были к вам щедры. Но свои дары боги отнимают быстро. У вас есть лишь несколько лет, чтобы жить по-настоящему, совершенно, во всей полноте. Вместе с молодостью уйдёт ваша красота, и тогда вы вдруг обнаружите, что победы вам больше не суждены. Или же будете довольствоваться жалкими победами, которые память о прошлом сделает горше поражений. Каждый уходящий месяц приближает вас к чему-то страшному. Время завидует вам и воюет с вашими лилиями и розами. Кожа ваша пожелтеет, щёки впадут, взгляд потускнеет. Вы будете страдать ужасно… Ах, осознайте свою молодость, пока она при вас! Не расточайте золото своих дней, слушая скучных людей, стараясь исправить безнадёжного неудачника или отдавая жизнь невеждам, людям заурядным и пошлым. Таковы болезненные стремления, ложные идеалы нашего века. Живите! Живите той удивительной жизнью, что заключена в вас! Не упускайте ничего. Не переставайте искать новых ощущений. Ничего не бойтесь… Новый гедонизм — вот чего жаждет наш век. Вы могли бы стать его зримым символом. С вашей индивидуальностью для вас нет невозможного. На какое-то время мир принадлежит вам… В ту минуту, когда мы встретились, я увидел, что вы совершенно не сознаёте, кто вы на самом деле и кем могли бы стать. Меня так пленило всё, что есть в вас, что я почувствовал: мне необходимо кое-что вам о вас рассказать. Подумать только, какая была бы трагедия, если бы вы растратили себя впустую! Ведь молодость длится так недолго — так недолго. Обычные горные цветы увядают, но расцветают вновь. В следующем июне бобовник будет так же жёлт, как сейчас. Через месяц на клематисе зажгутся лиловые звёзды, и год за годом зелёная ночь его листвы будет хранить эти лиловые звёзды. А наша молодость не возвращается. Пульс радости, бьющийся в нас в двадцать лет, с годами замедляется. Руки и ноги слабеют, чувства угасают. Мы превращаемся в уродливых кукол. Нас преследуют воспоминания о страстях, которых мы слишком боялись, и о дивных соблазнах, поддаться которым нам недостало смелости. Молодость! Молодость! На свете нет ничего, кроме молодости!

Дориан Грей слушал, широко раскрыв глаза от изумления. Кисть сирени выпала у него из руки на гравий. Прилетела мохнатая пчела и с минуту жужжала над ней. Потом стала ползать по овальному шару мелких цветков, похожему на россыпь звёздочек. Он следил за ней с тем странным вниманием к пустякам, какое мы стараемся в себе пробудить, когда нас пугает что-то важное, когда нас волнует новое чувство, для которого не находится слов, или когда страшная мысль внезапно осаждает наш разум и требует сдачи. Через некоторое время пчела улетела. Он увидел, как она забралась в раструб вьюнка цвета тирского пурпура. Цветок словно вздрогнул и мягко закачался из стороны в сторону.

Вдруг в дверях мастерской появился художник и отрывистыми жестами позвал их войти. Они переглянулись и улыбнулись.

— Я жду вас! — крикнул он. — Входите же. Свет сейчас безупречный, и напитки можете взять с собой.

Они поднялись и вместе неторопливо пошли по дорожке. Мимо них порхнули две зелёно-белые бабочки, а на грушевом дереве в углу сада запел дрозд.

— Вы рады, что познакомились со мной, мистер Грей, — сказал лорд Генри, глядя на него.

— Сейчас — рад. Интересно, всегда ли я буду этому рад?

— Всегда! Ужасное слово. Меня передёргивает всякий раз, когда я его слышу. Женщины так любят его произносить. Они губят всякий роман, пытаясь продлить его навеки. К тому же слово это ничего не значит. Между прихотью и страстью на всю жизнь лишь одна разница: прихоть длится немного дольше.

Войдя в мастерскую, Дориан Грей положил ладонь на руку лорда Генри. — Тогда пусть наша дружба будет прихотью, — прошептал он и покраснел от собственной смелости. Затем взошёл на помост и снова принял прежнюю позу.

Лорд Генри опустился в большое плетёное кресло и стал наблюдать за ним. Тишину нарушал лишь шорох кисти на холсте да изредка шаги Холлуорда, когда тот отходил посмотреть на работу издали. В косых лучах, лившихся сквозь открытую дверь, плясала золотистая пыль. Казалось, над всем застыл густой аромат роз.

Минут через пятнадцать Холлуорд перестал писать. Он долго смотрел на Дориана Грея, потом так же долго — на картину, хмурясь и покусывая кончик одной из своих огромных кистей. — Совсем готово! — воскликнул он наконец, наклонился и вывел своё имя длинными киноварными буквами в левом углу холста.

Лорд Генри подошёл и осмотрел картину. Это было, несомненно, замечательное произведение искусства; сходство тоже было поразительным.

— Дорогой мой, от всей души поздравляю тебя, — сказал он. — Это лучший портрет нашего времени. Мистер Грей, подойдите взглянуть на себя.

Юноша вздрогнул, словно очнулся от сна.

— Неужели уже готово? — пробормотал он, сходя с помоста.

— Совсем готово, — сказал художник. — И сегодня ты позировал великолепно. Я тебе чрезвычайно признателен.

— За это благодарить надо меня, — вмешался лорд Генри. — Не правда ли, мистер Грей?

Дориан не ответил. Он вяло прошёл перед картиной и повернулся к ней. Увидев портрет, он отступил на шаг, и щёки его на миг вспыхнули от удовольствия. В глазах засветилась радость, будто он впервые узнал себя. Он стоял неподвижно, изумлённый. Он смутно сознавал, что Холлуорд что-то ему говорит, но не улавливал смысла слов. Собственная красота открылась ему внезапно. Прежде он её не чувствовал. Похвалы Бэзила Холлуорда казались ему лишь милым преувеличением дружбы. Он слушал их, смеялся над ними и забывал. Они не меняли его натуры. Потом явился лорд Генри Уоттон со своей странной хвалой юности, со своим страшным предостережением о её недолговечности. Уже тогда слова его потрясли Дориана; теперь же, глядя на изображение собственной красоты, он вдруг постиг всю их правду. Да, настанет день, когда лицо его иссохнет и покроется морщинами, глаза потускнеют и утратят цвет, а стройная фигура сделается нескладной. Алый цвет уйдёт с губ, золото — из волос. Жизнь, которой предстоит сформировать его душу, изуродует его тело. Он станет страшным, безобразным и неуклюжим.

При этой мысли его пронзила боль, острая, как удар ножа, и каждое тончайшее волокно его существа содрогнулось. Глаза потемнели, отливая аметистом, и их заволокло слезами. Ему почудилось, будто ледяная рука легла ему на сердце.

— Тебе не нравится? — спросил наконец Холлуорд. Молчание юноши слегка задело его: он не понимал, что оно означало.

— Разумеется, нравится, — сказал лорд Генри. — Кому бы не понравилось? Это одно из величайших произведений современного искусства. Я отдам за него всё, что ты пожелаешь. Портрет должен быть моим.

— Он мне не принадлежит, Гарри.

— А кому же?

— Разумеется, Дориану, — ответил художник.

— Счастливец.

— Как это печально! — прошептал Дориан Грей, не отрывая глаз от своего портрета. — Как печально! Я состарюсь, стану уродливым и страшным. А этот портрет останется молодым навсегда. Он никогда не станет старше, чем в этот июньский день… Если бы всё было наоборот! Если бы я мог вечно оставаться молодым, а старел портрет! За это… за это я отдал бы всё! Да, нет на свете ничего, чего я не отдал бы! Я отдал бы за это душу!

— Вряд ли тебя устроил бы такой обмен, Бэзил, — засмеялся лорд Генри. — Твоему произведению пришлось бы несладко.

— Я бы решительно воспротивился, Гарри, — сказал Холлуорд.

Дориан Грей повернулся к нему. — Охотно верю, Бэзил. Искусство ты любишь больше друзей. Я для тебя значу не больше, чем позеленевшая бронзовая статуэтка. Пожалуй, даже меньше.

Художник смотрел на него в изумлении. Дориану совсем не свойственно было так говорить. Что случилось? Казалось, он всерьёз рассердился. Лицо его раскраснелось, щёки горели.

— Да, — продолжал он, — я значу для вас меньше, чем твой Гермес из слоновой кости или серебряный фавн. Они будут тебе нравиться всегда. А я — долго ли? Пока не появится первая морщина, полагаю. Теперь я знаю: стоит человеку утратить свою красоту, какой бы она ни была, и он теряет всё. Это твой портрет научил меня. Лорд Генри Уоттон совершенно прав. Только молодостью и стоит дорожить. Когда я замечу, что старею, я убью себя.