Ветров. Бихевиорист

Поляков пришёл с улицы, когда генератор наконец схватил. Он был в мокрой куртке и долго грел ладони над кастрюлей. Рассказывал о старой просеке, по которой когда-то возили дрова. Там можно было спрятать большой автомобиль, но после дождя пройти удавалось только трактору.

— Звучит как место, где мы завтра застрянем, — заметил Егор.

— Потому со мной и поедете, — ответил Поляков.

Потом разговоры стихли. Кто-то занялся картами, Саблин снял носки и обнаружил на пятке новый волдырь. Я неожиданно вспомнил Марка, который дома раскладывал свои игрушечные машины по цветам, а потом сердился, если я ставил грузовик не в тот ряд.

Егор протянул мне карту из старой потрёпанной колоды.

— Играешь?

— Во что?

— В то, во что Саблин умеет проигрывать.

— Наконец-то меня вспомнили, — сказал Саблин из угла.

Мы сыграли две короткие партии. Наумов не участвовал, но несколько раз подсказал Егору так уверенно, что Саблин возмутился. Потом из коридора снова донёсся шум генератора, и мы по одному стали расходиться. Полчаса никто не говорил о деле. Саблин пересчитывал карты, Егор требовал реванша. Я поймал себя на том, что улыбаюсь, и не стал прятать улыбку.

Когда я закрыл за собой дверь комнаты, на столе ещё лежали две карты из игры, которые Егор забыл убрать. Я собрал их, потом посмотрел на свою схему леса. Одни и те же линии на бумаге могли обозначать путь к дому и путь в овраг, где спрятали машину. Всё зависело от того, кто и зачем по ним шёл.

Позднее я встретил Зою Павловну на крыльце. Она пыталась развесить мокрые полотенца, но ветер всякий раз срывал одно из них с верёвки. Я помог закрепить прищепку. Она поблагодарила, затем спросила, найдём ли мы того, кто это сделал.

— Постараемся, — ответил я. — Сейчас ищем вторую машину.

Она посмотрела мимо меня, на тёмную полосу леса.

— Раньше сюда семьи приезжали. Дети бегали, взрослые из-за палаток спорили, потом мирились. А сегодня за целый день никто не заехал. Я понимаю, что лес ни при чём. Только людям теперь страшно.

Я не знал, что сказать. Внутри на столе лежали карты и фотографии. На крыльце Зоя Павловна безуспешно расправляла полотенце, которое снова поднимал ветер. Я ещё раз поправил прищепку и не нашёлся, что ей ответить.

Когда я вернулся в комнату, Егор сидел над записями, но не стал звать меня к картам. Наумов уже закончил ночное совещание и ушёл спать. Я положил блокнот рядом с кроватью. Впервые за неделю мы не попытались решить всё до полуночи.

Поздно вечером Поляков получил сообщение о белом фургоне у железнодорожного переезда. Мы не поехали туда вслепую: попросили уточнить номер, приметы и время наблюдения. На карте рядом с переездом появился ещё один знак вопроса. Их становилось слишком много.

Перед сном позвонила Валерия. Я вышел в пустой коридор, чтобы не разбудить Егора: он ещё недавно уверял, что совсем не устал, а теперь уснул прежде, чем успел снять часы.

— Родственников почти всех опросила, — сказала она. — Обычные семейные ссоры были, серьёзного конфликта пока не видно. И ещё, Кость… В Ростове за тобой интересуются. Родину звонили из-за старого дела Стаса.

Я прислонился к холодной стене. Имя прозвучало так неожиданно, что на секунду я перестал слышать шум генератора за окном.

— Ты не ошиблась?

— Нет, не ошиблась. Если они будут спрашивать, постарайся вспомнить всё по порядку. Не для меня, Кость. Для себя. И не добавляй того, чего не помнишь.

Я поблагодарил её и вернулся в комнату. За окном метался в свете фонаря мотылёк. На столе лежала карта двух машин, и я никак не мог перестать смотреть на неё. Я закрыл папку с лесными дорогами. Вечером мне предстояло вспоминать совсем другой маршрут — к боковому входу в ростовский отдел.

Я погасил лампу. Сон не приходил. В голове снова и снова звучало одно имя: Стас.

Глава 7. Старое имя

Валерия позвонила утром, когда я пытался натянуть влажный сапог. Егор уже завёл машину, а из кухни пахло горячим хлебом. Я присел на кровать и зажал телефон плечом, стараясь не уронить шнурок.

— Я подняла старое заявление Екатерины Сергеевой, — сказала она без предисловия. — В документах фигурируют Стас Гончаров, Никита Власов. Эти фамилии тебе знакомы?

— Да.

Я так и остался сидеть с наполовину расшнурованным сапогом.

— А Непряев? Он тоже фигурирует?

— Да. Я видела его вчера в отделе. Кость, мне нужно понять, почему они спрашивают о тебе.

— Я расскажу. Только не по телефону: там несколько историй, и я сам не знаю, что из них подтверждено.

— Не прошу рассказывать сейчас, — ответила она. — Просто не хочу узнавать всё о тебе из чужого протокола.

Я пообещал перезвонить, как только смогу поговорить спокойно. Валерия напомнила, что запрос пришёл официально, с документами, и попросила не пытаться выяснять через знакомых, кто что показал. Я согласился. Раз появился официальный запрос, отделаться коротким разговором уже не получится.

Егор ждал у машины, прислонившись к дверце. В одной руке держал термос, в другой — ключи. Увидев меня, взглянул на часы, но ничего не сказал.

— Чай налил. Пока тёплый, — сказал Егор, протягивая крышку термоса. — Сегодня идём к площадке с биноклем, потом проверим деревни. И, Кость, если опять не поешь, Настя мне лично выговор сделает.

По дороге из посёлка он рассказывал о дальнобойщиках. Один уверял, что видел Fiat уже после исчезновения семьи, но описал боковую полосу, которой у машины Ковалёвых не было. Другой вспомнил белый фургон у кафе; номер оказался местным. Я кивал и смотрел на дорогу, пытаясь удержать в голове цифры и названия. Но мысли упрямо возвращались к Ростову.

Стас Гончаров вспоминался мне не по сводке о смерти. Сначала — по фотографии, которую кто-то когда-то положил передо мной в кабинете. Молодой парень с короткой стрижкой, беспокойным взглядом. Потом — по его разговору у бокового входа в отдел. Он говорил быстро, словно боялся, что его перебьют. После его гибели все слишком охотно употребляли слово «самоубийство», будто оно само отвечало на любые вопросы. Я и тогда не был уверен, что знаю достаточно. Теперь выяснялось, что кое-что меня попросят объяснить снова.

— Кость, — позвал Егор. — Ты меня слышишь?

— Про фургон без полосы — слышал.

— Я спросил, когда возвращаемся в Ростов.

Я оторвался от окна. Он говорил спокойно. Я вспомнил, как несколько раз ловил в боковом зеркале его взгляд.

— Пока не знаю. Если вызовут на беседу, придётся ехать. Сейчас у нас ещё поиск.

— Про Стаса? — спросил он.

Я удивлённо посмотрел на него.

— Валерия что-то сказала? — продолжил Егор. — Вчера ты после её звонка сам не свой.

— Пришёл запрос по старому делу. Я ещё не видел материалов.

— Тогда не придумывай за них, — ответил он. — Сначала узнай, что спрашивают.

Я кивнул. Он не стал расспрашивать дальше и включил поворотник перед лесной дорогой. За эту сдержанность я был ему благодарен.

У лесного съезда нас ждал Поляков. Его рация зашипела, и он отошёл на несколько шагов. Егор провёл ладонью по мокрому от мороси лицу.

— Ты можешь хоть раз сказать прямо, что с тобой? — спросил он.

— Могу. Только сначала разберусь, что сам помню.

Он посмотрел на меня и чуть нахмурился.

— Тогда не трать время на то, чтобы выглядеть спокойным. Я же вижу.

Я слабо улыбнулся. Егор не требовал признаний. Он просто был рядом, когда мне особенно хотелось уйти от разговора.

У ручья мы проверяли точки обзора. От места с окурками до кострища оказалось около сорока метров. За кустами тянулась старая тропа к вырубке. Поляков показал, как по ней ходили охотники. После дождя в колее стояла вода; найти здесь следы недельной давности было почти невозможно.

Я попросил Егора пройти несколько десятков шагов и остановиться там, где видел поляну. Его лицо исчезло за ветками, зато силуэт хорошо различался на светлом фоне воды. Разница была небольшой, но важной: наблюдатель выбирает место не только откуда видно, но и откуда его самого не заметят. Пока мы не знали даже того, был ли у семьи наблюдатель.

У подножия холма Поляков показал нам чёткие следы деревянной лестницы на коре: доски стояли здесь давно, а вот несколько креплений отличались от остальных.

— Их меняли, — сказал он. — Не вчера. Но и не двадцать лет назад.

Мы посмотрели на крепёж снизу. Гвозди на нижней ступени были ржавыми, выше виднелись более светлые шляпки. Саблин уже отметил их для сравнения. Из этого не следовало, что площадку ремонтировали перед исчезновением Ковалёвых, но появилось хотя бы конкретное различие между старой конструкцией и более поздними изменениями.

На тропе остался след сапога с неглубоким рисунком. Дождь размыл его края, и Поляков не стал обещать, что можно определить размер. Я положил рядом масштабную линейку и сфотографировал отпечаток для специалистов.

— Всё равно кажется, что кто-то держит нас на виду, — сказал Егор, когда мы спускались.

— После вчерашнего я на любую ветку оглядываюсь.

— Не на любую. Ты вон ту уже три раза проверил.

Он указал на невысокую сосну. За ней что-то мелькнуло: тёмный край рукава или кора, намокшая после дождя. Я остановился. В этот раз шум был отчётливый — лёгкие шаги по гравию, потом тишина.

— Эй! — окликнул Егор. — Есть кто?

Ответа не последовало. Мы не стали бросаться в чащу: тропа уходила к деревне, за поворотом могли быть дворы. Поляков связался с участковым и попросил уточнить, не ходят ли здесь дети. Я отметил место на схеме, не подписывая его словом «наблюдатель».

По дороге к машинам я всё прислушивался к шагам за спиной. Если тот человек действительно хотел за нами наблюдать, странно было выбирать место, откуда приходилось убегать при первом окрике.

Когда возвращались к машинам, к участковому подошла женщина с телефоном. На экране был бородатый мужчина в рабочей куртке. Она держала аппарат так близко к нам, будто фотография сама по себе должна была всё объяснить.

— Это лесной человек, — шепнула она. — В Нижних Ключах про него говорят. Он к детям подходил.

Мы записали её имя, спросили, кто и когда сделал снимок, и договорились о повторном разговоре. Она не смогла назвать ни дня, ни точного места. На фотографии был местный рабочий — пока только это мы и знали. Егор посмотрел ей вслед, потом сказал:

— Теперь ещё один подозреваемый из слухов.

— Пока лишь человек, которого кто-то сфотографировал, — ответил я.

В машине я вспомнил старое заявление Екатерины. В Ростове тоже существовали версии, которые нравились людям больше других. Одни сразу поверили девушке, другие называли её лгуньей. Я тогда считал, что пытаюсь разобраться. И кое-что тогда оставил при себе, решив проверить без посторонней помощи. Сейчас было страшно не от фамилий в официальном письме, а от возможного вопроса: почему я решил, что имею на это право?

Никиту Власова я видел редко. При встречах Никита легко располагал к себе людей. Позже я замечал, как охотно он пересказывал истории о собственных добрых поступках. Однажды привёз лекарства больному участковому и потом рассказывал об этом каждому встречному. Мне это не нравилось, но неприятная манера не делает человека преступником. Я заставил себя вспомнить именно это, прежде чем снова открыть блокнот.

После заявления Екатерины Стас стал другим. Раньше он смеялся громче всех, раздражался по пустякам; позднее чаще молчал и смотрел на дверь. Я видел, как он однажды попытался подойти к начальнику, но тот разговор быстро закончился. Что именно Стас собирался сказать, я не знал. Было бы соблазнительно теперь объяснить каждое его движение страхом или виной. Я не имел на это права.

Я попытался вернуться к списку деревень, но пальцы сами нашли в кармане бумагу с датой встречи со Стасом. За окном мелькали сосны и навесы для дров. Егор о чём-то спорил с Поляковым, а мне казалось, что я слышу тот давний разговор у бокового входа в отдел. Не целиком — отдельные слова, произнесённые слишком быстро.

Во время короткой остановки мне переслали официальное уведомление: следователей интересовала, в частности, моя встреча со Стасом за неделю до его смерти. Я помнил боковой вход, сигарету у него в пальцах, тёмное пятно от кофе на рукаве. Он говорил, как устал от слухов, и уходил от вопросов о Екатерине. Тогда я решил, что мы просто не нашли общего языка.

Теперь я сел за стол в штабе и записал этот разговор по памяти. Не исправлял обрывки фраз на гладкие предложения, не заполнял паузы выдуманными репликами. Возле нескольких строк честно поставил: «Не помню». Это оказалось труднее, чем я думал. Я привык искать смысл в чужих словах; здесь требовалось прежде всего не придумывать собственных.

Я сделал паузу перед строчкой о последних словах Стаса. Сначала записал одну фразу, затем зачеркнул: не был уверен, что он сказал именно так. Вместо неё осталось: «Сказал, что устал от разговоров. Точную формулировку не помню».

Егор заглянул в комнату с двумя яблоками.

— Ты ещё здесь? Все уже ужинать пошли.

— Закончу и приду.

Он положил одно яблоко возле папки.

— Смотри, а то опять скажешь, что у тебя не было времени.

Я взял яблоко и вдруг спросил:

— Ты бы рассказал обо всём, даже если не был уверен?

Егор не сел. Остался у двери.

— Я бы сначала сказал, в чём не уверен. А потом пусть решают, что с этим делать.

— Это легко говорить сейчас.

— Кость, я ведь не говорю, что тогда был умнее тебя. Мне тоже не всё нравилось в той истории. Просто я знал, что не должен разбирать её один.

Он ушёл, оставив дверь приоткрытой. Я дописал на листе ещё одно «не помню» и понял, что именно это больше всего не хочу произносить на беседе.

Утром следующего дня Егор увидел исписанный лист, когда я собирал документы в папку.

— К разговору, — сказал я.

— С кем?

— С людьми, которые поднимают дело Стаса.

Егор перестал завязывать шнурок и выпрямился.

— Кость, только не повторяй ту же ошибку, — сказал Егор. — Тогда ты решил сначала разобраться сам. Сейчас расскажи всё, что помнишь. И что не помнишь — тоже.

Потом он показал сообщение поисковиков: возле северной просеки нашли следы свежего костра. Мы выехали туда, но уже через час установили, что это стоянка грибников. Там оставался чек из магазина, а продавщица узнала компанию и назвала номер автомобиля. Очередной след оказался чужим. Я испытал неожиданное облегчение: хотя бы здесь удавалось сказать уверенно, что произошло и почему эта находка к делу не относится.

На повороте стояла старая табличка с выцветшим названием урочища. Поляков остановился у неё и показал, что часть букв кто-то закрасил много лет назад. По карте дорога шла прямо, но в действительности уходила за холм. Пока Поляков показывал объезд, я снова вспомнил строчку в своих записях: «Точную формулировку не помню». Мне предстояло произнести это вслух.

На одной из старых троп Поляков познакомил нас с пожилым грибником. Мужчина сорок лет ходил здесь за грибами и знал развилки, которых не было на новых картах. Он показал, почему водители нередко сворачивали не туда: после дождей старая колея зарастала, и едва заметный проезд казался тупиком.

— Человек, который лес знает, не ошибётся? — спросил Егор.

— Ошибётся, если ночью. Но будет знать, как выехать, не оставляя машину на главной дороге.

Он не слышал о мужчине в капюшоне, зато видел людей с фонарями у ручья за неделю до исчезновения семьи. Их могло быть двое или трое. Связать наблюдение с Ковалёвыми он не смог. Мы попросили его указать приблизительную дату и показать место на карте.

Когда грибник ушёл, Егор спросил:

— Ты бы его проверил?

— Как свидетеля — да. Как преступника — только если появятся основания.

Мы пошли дальше по тропе. Я держал блокнот раскрытым на показаниях грибника, хотя мысленно снова возвращался к будущему разговору в Ростове.

Вечером Наумов вручил мне официальное приглашение на беседу в Ростове. Прочёл бумагу, положил на стол и несколько секунд смотрел на меня. В кабинете штаба пахло сырыми куртками; за стеной добровольцы сворачивали карты.

— С Родином согласуем, когда вас отпустить, — сказал он. — Пока продолжайте лесное дело. И не пытайтесь выяснять через знакомых, что у следователя в материалах.

— Понял, Евгений Александрович.

Он задержал взгляд на моём лице.

— Надеюсь, вы действительно поняли.

Глава 8. Ложные свидетели

После телевизионной ориентировки звонки шли почти без перерыва. Белые фургоны видели возле рынка, в деревне у школы, на соседней трассе. Диспетчер уже узнавал наши голоса и вместо приветствия спрашивал, есть ли у нас ещё место для папок. Самое трудное было не слушать десятый рассказ так, будто он заранее неверен.

Я однажды за утро выслушал три истории про «тот самый» Fiat. Все три относились к разным машинам. На четвёртом звонке заметил, что уже приготовил ручку, чтобы поставить крестик возле сообщения, прежде чем собеседник назвал место. Отложил её и попросил повторить маршрут сначала.

Через два дня после публикации мужчина из придорожного кафе сообщил, что видел двух молодых парней на похожем фургоне. Один высокий, худой; другой невысокий, с разбитой губой. Егор предложил повторить опрос со специалистом по составлению фотороботов. Местный следователь согласился.

В районном отделе мужчина долго мял кепку, пока специалист спрашивал его о форме носа, подбородка, причёске. До глаз дошли минут через десять. Тут он замолчал.

— Не помню, — признался наконец. — Я на губу смотрел. Там кровь засохшая была. Может, и глаза видел, только сейчас не скажу.

Специалист не торопил его. Я стоял немного в стороне, наблюдая, как свидетель пытается честно добраться до того, что осталось в памяти, а что уже успело подмениться рассказами знакомых.

Когда на экране сложилось лицо первого парня, мужчина оживился:

— Точно он! Ну прямо он.

— Подождите, — спокойно остановил его специалист. — Вы раньше говорили, что форму глаз не помните. Сейчас узнаёте потому, что рисунок похож на человека, или потому, что мы вместе подобрали подходящие черты?

Свидетель снова посмотрел на изображение и не ответил. Я видел, как у него на лице исчезает уверенность. Он ещё раз посмотрел на портрет. Было видно, как ему хочется узнать нарисованного человека наверняка.

Егор наклонился ко мне.

— Он ведь сам теперь уверен. Что с этим делать?

— Записать, что он говорил до составления портрета, и как именно рисунок менялся, — ответил я. — В конце человек может узнавать изображение, которое мы сами помогли ему собрать.

Егор посмотрел на мужчину за стеклянной дверью.

— А если он действительно видел этих парней?

— Тогда проверим и поймём, на чём держится рассказ.

В соседнем кабинете лежали фотографии десятков белых микроавтобусов. Егор разложил их по моделям, сравнивал двери, окна и крепления фонарей. Я пытался помогать, но быстро понял, что в автомобильных мелочах он ориентируется лучше. Я подвинул к Егору последний снимок. Пусть он лучше разберётся с петлями и дверями, а я подготовлю вопросы свидетелям.

— Кость, посмотри сюда, — сказал он и подвинул две фотографии. — Видишь разницу в задних дверях?

— Вижу, если ты рядом поставишь.

— У семейного Fiat петли выше. А если свидетель говорит, что боковое окно открывалось целиком, значит, надо проверить, какой именно фургон он видел. Это быстрее, чем искать машину по одному цвету.

Я записал признак рядом с перечнем вопросов для свидетелей. На полях Егор отметил различия, а я переписал их в отдельный лист для опросов.

Мне запомнилась не столько разбитая губа, сколько то, как свидетель ухватился за эту подробность. На таком лице легко застрять взглядом. Остальное человек потом достраивает уже во время рассказа. Но парней всё равно нужно было найти — хотя бы ради возможности проверить одну из версий.

Егор вёл молча. На заднем сиденье лежали две папки: в одной мы собирали всё, что совпадало, во второй — то, что уже удалось опровергнуть. Вторая росла быстрее.

По этому описанию мы приехали к фермерскому хозяйству. У ворот стоял белый фургон. Двое парней, которых позвали из ангара, действительно подходили под слова свидетеля: один высокий и худой, у другого разбита губа. Оба выглядели измотанными, когда увидели служебные удостоверения.

— Мы уже всё рассказывали, — сказал высокий, сдвинув на затылок кепку. — Начальник теперь «убийцей» меня зовёт. При людях. Вы можете ему хоть что-то сказать?

Егор помрачнел.

— Он не имеет права так вас называть. Мы уточняем маршрут, а не объявляем кого-то виновным.

Парень немного расслабился и повёл нас к журналу выездов.

Накладные, отметки заправки и журнал подтверждали поездку — но на два дня позже исчезновения Ковалёвых. Свидетель действительно видел этих людей. Ошибся он не в лицах, а во времени.

Уже когда мы собирались уходить, второй работник вспомнил белый микроавтобус без переднего бампера, который несколько недель стоял у старой развилки. Он говорил о нём спокойно, как о знакомом дорожном знаке. Я попросил показать место.

Мы нашли машину в тот же день. Она принадлежала строительной фирме и ждала ремонта с разрешения хозяина площадки. Не наш Fiat. Пока мы сверяли документы, высокий парень стоял у ворот и провожал нас взглядом. Я вспомнил, как он говорил о шутках начальника, и пожалел, что не мог поставить на этой истории точку для всех сразу. Наше расследование затронуло его жизнь только потому, что кто-то неудачно вспомнил дату.

Возвращаясь, Егор спросил:

— А если завтра позвонят ещё десять человек?

— Выслушаем. И сначала будем спрашивать, когда и где человек это видел, — ответил я.

— А для нас? — спросил Егор.

— Для нас важно, чтобы хотя бы один рассказ выдержал проверку, — сказал я. — А когда не выдерживает, записываем причину и едем дальше.

В штабе мы решили раскладывать звонки не по времени поступления, а по дням предполагаемых наблюдений. Когда отметили на одной оси выход сюжета по телевидению, стала видна неприятная закономерность: самые уверенные рассказчики звонили уже после новостей. Двое вспоминали одну и ту же царапину на правой двери, хотя на опубликованной фотографии правая сторона вообще не просматривалась.

— Пересказывают друг другу, — сказал Егор.

— Или они просто запомнили то, что увидели по телевизору, — ответил я. — Это не означает, что они намеренно врут. Но такие детали нельзя считать независимым свидетельством.

Мы прослушали запись звонка диспетчеру. Мужчина говорил, что видел двух парней возле Fiat на старой дороге, но не мог назвать ни времени, ни направления. При повторной беседе он уточнил: фургон стоял за грузовиком, и он видел только часть кабины.

— Значит, двое парней нам не подходят? — спросил молодой сотрудник.

— Не знаем, — ответил Наумов. — Найдём этих двоих, уточним. Но не заставляем свидетельство говорить больше, чем оно может.

В соседнем посёлке мы поговорили с водителем, который развозил муку. Он описал совсем другие окна у фургона и назвал магазин, возле которого его видел. Проверку передали местным. Егор предложил на этом остановить серию поездок по чужим «белым машинам» и заняться дорогами, ведущими к ручью.

По пути к базе участковый предложил заехать к часовне: местный священник хорошо знал жителей окрестных деревень. Мы застали его у ворот. Он выслушал нас и сразу сказал, что не станет объяснять преступление лесными легендами. Зато назвал несколько людей, которые ходили между вырубкой и ручьём без основных дорог. Он не говорил, кто хороший, а кто плохой, — только где этих людей найти.

Егор записывал адреса, то и дело переворачивая страницу.

— Мы с утра проверяли двоих, а получили ещё целый список, — сказал он, когда священник отошёл.

— Список хотя бы связан с конкретными тропами, — ответил я. — Это уже лучше, чем просто «белый фургон».

Егор спрятал блокнот. Видно было, что бодрее ему от этого не стало.

Возле старой автобусной остановки я снова заметил тёмную куртку. Невысокий человек стоял за ржавой трубой ограждения и смотрел на нашу машину. Когда Егор повернул голову, тот исчез за стенкой остановки.

— Видел? — спросил я.

— В этот раз видел. Ростом с тебя в школьные годы, — сказал Егор. — Или с меня, когда денег на ботинки не было.

Мы проехали дальше и остановились у сельского магазина. Поляков по рации подтвердил, что на соседнюю тропу его люди не выходили. Участковый сказал: дети иногда следят за поисками, хотя родителей просили их не отпускать.

— Как закончим с проверками в деревне, вернёмся к этой тропе, — предложил я. — Только без толпы. Если это мальчик, от наших машин он будет прятаться ещё охотнее.

— А если не мальчик?

— Тогда хотя бы узнаем, кто три раза подряд был рядом с нами.

На следующий день мы вернулись к часовне, чтобы уточнить историю старой вырубки. Священник пригласил нас в маленькую комнату с печью, поставил на стол чай. За окном мерно стучала незакреплённая ставня. Егор показывал на карте заброшенную дорогу, а я спросил, давно ли здесь рассказывают о «человеке без лица».