Ветров. Бихевиорист

Когда крышка наконец подалась, работа на мгновение остановилась.

Эксперт, который находился ближе всех, выпрямился и шагнул назад. Он не закричал и никого не позвал. Просто снял защитные очки и несколько секунд смотрел в землю. Другой человек наклонился к нему, что-то тихо сказал. Потом оба вернулись к работе.

Сергей Анатольевич подошёл к нам сам.

— В багажнике ещё двое, — произнёс он. — Предположительно дети. Окончательно подтвердит экспертиза.

Егор выдохнул сквозь зубы.

— А всего?

— Пока шесть. Четверо взрослых в салоне, двое в багажнике. Личности устанавливаем.

Я снова посмотрел на фотографию. Только что мне хотелось верить, что дети были во втором автомобиле. Что кто-нибудь успел уехать на Fiat, что ошиблись с числом, что в машине находились другие люди. Возможность ошибки ещё оставалась — так требовала точность. Но держаться за неё стало почти невозможно.

Я не почувствовал ни ярости, ни желания немедленно произнести громкую клятву. Наоборот, словно на несколько секунд оглох. В лесу продолжали переговариваться люди. Где-то скрипела подвеска подъехавшей машины. Я видел, как Егор спросил о порядке изъятия останков, и понял, что слова его до меня доходят с опозданием.

— Кость, — позвал он. — Ты слышишь?

— Да. Шестеро. Предварительно.

Я заставил себя записать именно последнее слово.

Я спрятал фотографию в папку. Голоса вокруг вернулись не сразу. Егор поставил рядом бутылку воды, но не заставлял меня пить. Я видел, что он тоже смотрит в сторону багажника и ничего не может с этим сделать.

Позже я не смог бы пересказать, кто первым снова заговорил. Запомнил только шорох пакетов для образцов и то, как один из молодых сотрудников снял перчатки, выбросил их и некоторое время не мог попасть новыми в расправленные манжеты. Никто его не торопил.

Мне вспомнилось, как утром Марк требовал починить игрушечный грузовик. Я представлял его в комнате среди коробок, где можно было спорить из-за колеса и сердиться на взрослого, который снова уезжает. Я очень хотел позвонить домой. И одновременно боялся, что Настя услышит по моему голосу больше, чем я смогу ей сказать. Я всё же достал телефон, посмотрел на экран и убрал обратно. Пока нужно было остаться здесь.

⁂

Мы позвонили Наумову. Он слушал внимательно, не перебивал. Потом спросил об оцеплении, работе экспертов, втором автомобиле.

— Fiat не нашли, — сообщил я.

— Значит, это теперь одна из основных задач. Валерию из Ростова не снимайте. Пусть поднимает маршрут, контакты и документы. Мы с Саблиным выедем утром.

— Понял.

— И, Ветров, никаких собственных версий для прессы. Только подтверждённые сведения.

— Понял, Евгений Александрович.

После разговора мы со следователем обсудили, как сообщать родственникам о находке. В его списке напротив фамилий стояли домашние номера и адреса. Он несколько раз проводил пальцем по одной и той же строке.

— Они уже звонят, — сказал он. — Боятся услышать подробности из новостей.

— Нельзя говорить о личностях раньше заключения, — заметил Егор.

— И нельзя оставлять их с одной фразой: «У нас шесть тел», — добавил я. — Пусть с ними поговорит человек, который сможет остаться рядом и объяснить, что известно, а что ещё проверяют.

Сергей Анатольевич кивнул. Сотрудник, занимавшийся уведомлением семей, уже был на связи. Мы договорились, кто даст официальную информацию, а кто будет отвечать на звонки. Я посмотрел на список телефонов. Ни возле одного номера не было графы, куда можно вписать слова, которые сейчас понадобятся этим людям.

Позднее к оцеплению приехал родственник Ковалёвых. Мужчина держал в руках кепку и так сильно сжимал её, что ткань собралась в складки. Он остановился возле служебного автомобиля и не пытался пройти за ленту.

— Вторую машину нашли? — спросил он, когда мы подошли.

— Нет, пока ищем, — ответил следователь.

Мужчина долго смотрел ему в лицо. Потом перевёл взгляд на лес.

— Может, кто-то из них успел уйти? Там же фургон был. Может, дети…

Егор едва заметно выпрямился. Я не смотрел на него, но знал, что он думает о багажнике.

— Сейчас устанавливают личности всех обнаруженных людей, — осторожно сказал Сергей Анатольевич. — Я не стану говорить вам того, чего эксперты ещё не подтвердили. Поиск второй машины продолжается.

Мужчина кивнул и сел на край сиденья с открытой дверцей. Несколько минут он молчал. Я присел рядом на корточки, оставляя между нами расстояние. Слова «держитесь» казались здесь пустыми, а обещать, что всё будет хорошо, было бы жестоко.

— Я его камни учил бросать, — неожиданно произнёс мужчина.

— Кого?

— Внука. На реке. Он выбирал круглые, а они сразу тонули. Сердился: «Вода у меня попытки ворует». — Мужчина растянул уголки губ, будто собирался улыбнуться, но не смог. — Потом я ему плоский нашёл, у него два раза отскочил. Он целую неделю рассказывал.

Я слушал. Он, кажется, не видел перед собой ни нас, ни служебных машин. Только тот берег, мальчика и камни.

— Он теперь не попробует, да? — тихо спросил мужчина.

Я не сумел ответить. Всё, что мы знали, ему уже сказали; всё остальное было бы догадкой. Он и не стал ждать слов.

Через некоторое время за ним приехал ещё один родственник. Я помог мужчине подняться и отошёл. Он всё ещё держал кепку, не надев её даже на холодном ветру.

— Долго вы с ним сидели, — сказал позже следователь. — Нужное что-нибудь узнали?

Я покачал головой.

— Для дела ничего.

— Не всё обязано попадать в протокол, — ответил он.

Я запомнил его слова. Рядом с оцеплением стояли люди, которым протокол уже не мог ничем помочь. Мне не хотелось уходить от них, но и оставаться дольше я не умел.

⁂

Вечером я позвонил Валерии. Она уже слышала от Родина о шестерых, но первым делом попросила отделить официальные результаты от наших предположений.

— Я пришлю список запросов, — сказала она. — И по звонкам взрослого сына проверю. Только, Кость, с родственниками осторожнее. Не говорите ничего, чего ещё нет в заключении.

— Понимаю.

— Ты как сам?

Я посмотрел на руки. На пальцах осталась серая пыль, хотя я почти ни к чему не прикасался.

— Работаем, Лер.

— Я не про работу спрашивала.

Несколько секунд я молчал.

— Тяжело. Потом расскажу.

— Хорошо. Береги себя.

На базе нам выделили две маленькие комнаты с металлическими кроватями и электрическим чайником в коридоре. Хозяйка, Зоя Павловна, поставила перед нами тарелку горячих пирожков. Услышав, откуда мы, она не стала спрашивать о погибших.

— Белый фургон здесь проезжал, — сказала она, когда Егор показал фотографию машин. — Неделю назад, кажется, в пятницу. Дети в окно выглядывали, женщина сделала им замечание. На базе не останавливались.

— Легковую помните? — спросил Егор.

— За фургоном ехала. Водителя не видела, автобус тогда обзор загородил.

Мы записали её слова, уточнили возможное время. До выезда из Ростова дети, по нашим сведениям, ехали в легковой. Если Зоя Павловна действительно видела их в фургоне, значит, по дороге семья пересаживалась. Или хозяйка базы спутала пассажиров. Я отметил и это, не выбирая пока между двумя объяснениями. Она назвала ещё работника проката лодок и сторожа лесопилки, которые могли видеть две машины.

— А сами вы по вечерам далеко от базы ходите? — спросил я Зою Павловну, когда она унесла пустую тарелку.

— За калитку разве что. Лес я здесь с детства знаю, а сейчас и мне не по себе.

— Из-за того, что случилось?

— Из-за людей больше. То машину ночью слышат, то огонь у ручья. Вчера мальчишка из Нижних Ключей сказал, будто кто-то сидит на дереве и смотрит вниз.

Егор поднял голову от карты.

— На каком дереве?

— Я у него не спрашивала. Он вообще шептал, словно боялся, что его услышат. А потом мать за ухо увела: опять, говорит, страшилки придумываешь.

В блокноте я отдельно отметил: сама Зоя Павловна никого на дереве не видела. Зоя Павловна хмыкнула:

— Вы мне не верьте. У нас если кто ночью дверью хлопнет, утром уже медведь по огородам ходит.

Мы улыбнулись. Но, вернувшись к карте, я отметил, что у старой вырубки действительно были высокие деревья над ручьём. Что там мог видеть мальчик, предстояло выяснять, если удастся его найти.

После ужина Егор развернул на столе карту. Между кафе, базой и ложбиной тянулись десятки дорог, часть которых на бумаге обрывалась в лесу.

— Если кто-то увёл Fiat, куда он мог поехать? — спросил Егор.

— Сначала надо понять, откуда его увели.

— А если на нём уехали сами старшие?

Я положил рядом снимок шестерых.

— Тогда нам придётся объяснить, почему в легковой машине оказались останки шести человек. И как фургон исчез после этого.

Мы ненадолго замолчали. За стеной кто-то переставил стул, в коридоре застучал чайник. Я достал телефон и увидел пропущенное сообщение от Насти: «Ты поел?»

Вышел на крыльцо и набрал её номер.

— Нашли машину? — спросила она.

— Да.

— А людей?

Я смотрел на тёмную дорожку, уходившую от дома к лесу.

— Пока не могу подробно. Но всё очень плохо.

Она не стала расспрашивать.

— Тогда поешь хотя бы. С утра ведь почти ничего.

Я вспомнил два бутерброда в сумке. Удивился, что действительно голоден, и почувствовал из-за этого глупую неловкость.

— Поем. Как вы там?

— Дома всё нормально. Марк спрашивал, когда приедешь.

— Скажи, пока не знаю. Как выясню — позвоню сам.

После разговора я ещё постоял на крыльце. В окне столовой зажёгся свет, скрипнула дверь. Егор показал на две тарелки, поставленные на стол.

— Последний раз приглашаю. Потом съедаю твою порцию.

Я вернулся. Пирожки были уже холодными, зато чай обжигал губы. С улицы тянуло влажной хвоей. Егор рассказывал, что Зоя Павловна спорила с электриком из-за лампы в коридоре; я слушал и понемногу приходил в себя. Завтра мы снова выйдем в лес. Сегодня нужно было хотя бы поесть и уснуть.

Глава 3. Следы

Наумов с Саблиным приехали около семи утра. Мы с Егором уже сидели в столовой базы над вчерашними схемами. На подоконнике запотело стекло, за ним начинался серый день. От короткого сна я чувствовал себя немного лучше, хотя стоило закрыть глаза, и передо мной снова появлялся багажник сгоревшей машины.

Саблин занёс дорожную сумку и пакет с продуктами. Наумов, не сняв куртки, подошёл к столу.

— Ветров, доложите по порядку.

Я убрал чашку с карты и начал с того, как нашли автомобиль. Рассказал о предварительных шести погибших, деформированной дверце, положении машины в ложбине, осмотре грибника. Потом передал лист с вопросами для экспертов: время пожара, причины смерти, маршрут второго автомобиля. Егор дополнил меня показаниями работников кафе и базы.

Наумов несколько раз перебил. Каждый раз просил уточнить: это сказали эксперты или мы сами так решили?

— Четыре взрослых, двое детей — по предварительному осмотру? — уточнил он.

— Да. Личности и причины смерти не подтверждены.

— Так и говорите дальше.

Сергей Анатольевич пришёл через несколько минут. Он держал папку с ночными донесениями и выглядел человеком, которого разбудили раньше, чем он успел уснуть.

— Кто сегодня руководит поисковыми группами? — спросил Наумов.

— Поляков. Он здесь с самого начала. Координаты согласует с нами.

— Хорошо. Давайте один общий план. Не будем мешать вашим людям разными распоряжениями.

Слова прозвучали сухо, зато я увидел, как следователь немного расслабился. Здесь и без нас хватало руководителей, карт и срочных звонков.

⁂

Поляков ждал у старого УАЗа. Невысокий крепкий мужчина с растрескавшимися руками, он разложил карту прямо на капоте и прижал углы камнями. На бумаге цветными карандашами были отмечены поисковые квадраты: где прошли цепью, куда не смогли добраться, где требовалось повторное прочёсывание.

— Вот здесь два пути сходятся. — Поляков ткнул пальцем в узкую линию. — А на самом деле между ними обрыв. На карте двести метров, ногами — четыре километра обхода. Если кто-то просто проведёт черту карандашом, группа может полдня потерять.

— Сколько людей работает? — спросил Наумов.

— Тридцать семь, считая добровольцев. Шестеро с техникой. Вертолёт обещают к выходным, если погода даст.

На карте расстояния выглядели смешными: две короткие линии, между ними полсантиметра. На деле Поляков показывал обходы по несколько километров. Если человек прятал здесь машину, он мог знать проезды, которых не было у нас на бумаге. Но мог и просто случайно наткнуться на удобную дорогу.

Саблин отправился к экспертам. Егор собирался проверить магазины вдоль трассы. Я с Наумовым и участковым поехал в лесничество: нам нужны были старые дороги, известные местным, и люди, которые пользовались ими без навигатора.

В лесничестве нас встретил мужчина с засученными рукавами. Он долго мыл руки у бочки с дождевой водой, хотя, похоже, закончил работу до нашего приезда. За спиной у него стоял сарай с распахнутой дверью.

— Ковалёвых видели? — спросил участковый.

— У меня тут не гостиница. Машины идут каждый день. Как я всех запомню?

— Нас интересует старый проезд к обрыву, — сказал Наумов. — Им ещё пользуются?

— Перекрыли лет десять назад. Но кто хотел, всегда объезжал.

Лесничий повёл нас к сараю. На стене висела карта лесных кварталов — выцветшая, с карандашными исправлениями. Некоторые просеки были перечёркнуты, другие, наоборот, дорисованы.

— Можно сфотографировать? — спросил я.

— Снимайте. Только потом не говорите, что я вас туда отправил.

Пока я наводил телефон, за забором залаяли собаки. Возле старой хозяйственной постройки стояли несколько вольеров. На одной дверце висели узелки из ниток и полосок ткани.

— Это для собак? — спросил я.

— Внуки повесили. Боятся своего человека без лица.

— Кого?

— Да сказки местные. В Нижних Ключах мальчишки рассказывают, будто кто-то в капюшоне у воды ходит. Сначала один видел, потом полпосёлка увидело. Теперь и днём туда боятся.

— Кто первым рассказал, знаете?

— Не знаю. У них спросите.

На обратном пути я записал название посёлка. Наумов заметил это.

— Местные страшилки проверять будете?

— Проверю, кто что действительно видел. Может, под разговорами о «человеке без лица» есть обычный прохожий. А может, ничего.

— Вот с последнего и начинайте, — ответил он.

Он позвонил Саблину. Тот сообщил, что по машине есть первые результаты осмотра, но огонь уничтожил слишком много следов. До лабораторных заключений нельзя уверенно говорить даже о количестве выстрелов. Наумов выслушал его и убрал телефон.

— Значит, пока никаких красивых выводов, — сказал он.

Я хотел напомнить, что версии всё равно нужны, но вовремя прикусил язык. Наумов говорил не о запрете думать, а о том, чтобы не выдавать догадку за результат. На грязной стенке старого сарая всё ещё висела карта, которую мы только что сфотографировали. На ней было больше ходов, чем у нас в штабе.

⁂

У старого моста мы встретились с Поляковым. Он показал две дороги: одна уходила к туристической базе, другая тянулась к урочищу, заваленному деревьями. С моста было видно, насколько обманчиво близкими кажутся повороты, если смотреть сверху.

— Если человек хотел уехать незаметно, куда бы он пошёл? — спросил я.

Поляков посмотрел на меня.

— Какой человек? Местный? Приезжий?

— Допустим, местный.

— Тогда есть старая колея выше ручья. С трассы её почти не видно. Приезжий, скорее всего, пойдёт через мост и ещё застрянет.

— То есть вы бы искали среди местных?

— Я сказал только про дороги, — спокойно ответил Поляков. — Кто виноват, вы выясняйте.

Мне стало неловко. Я пытался превратить знание местности в портрет человека, хотя в нашем распоряжении была всего лишь карта. Хорошо, что Поляков не согласился с удобной версией.

Поляков уже собирался свернуть карту, когда я спросил про насечки на деревьях.

— Три полосы, иногда две. Видели по дороге и возле ложбины.

— Грибники метят свои места, — сказал он. — Лесники — кварталы, геодезисты — точки. Но если кто-то с ножом пошёл, можете потом целый день его метки разбирать.

— Можете показать нормальные знаки лесничества?

Он взял карандаш и нарисовал на обороте схемы несколько привычных обозначений.

— Ваши на них не похожи. Только это не значит, что их оставил один человек.

— А над ручьём есть охотничьи вышки?

— Стационарные — дальше к вырубке. Старые самоделки попадались. Ветка ветку закрывает, с земли не заметишь.

Я вспомнил слова Зои Павловны о мальчишке, который будто бы видел кого-то на дереве. Слишком мало для вывода, но достаточно, чтобы в следующий выход внимательнее смотреть не только под ноги.

К полудню дождь ненадолго прекратился. Мы собрали одну из поисковых групп и поехали к участку, который требовалось пройти повторно. В неё вошли лесник, двое добровольцев и молодой полицейский. Поляков показал, как отмечать границы квадратов, чтобы между соседними маршрутами не оставалось непройденных полос.

Под ногами пружинила мокрая хвоя. В низинах пахло прелыми листьями, выше ветер шевелил верхушки деревьев. Ноги быстро устали от подъёмов и скользкой земли. Я старался следить не только за тем, что впереди, но и за направлением наших шагов, чтобы потом можно было точно восстановить маршрут.

На ветке лесник заметил полоску синей ткани.

— Не трогайте, — сразу сказал Егор, оказавшийся рядом с группой после своего выезда.

Он достал фотоаппарат, отметил место на схеме. Когда подошёл эксперт, ткань зафиксировали и изъяли. На фотографиях Ковалёвых было достаточно синих вещей, чтобы нас заинтересовать: куртки, брюки, сумка. По одному цвету владелец вещи не устанавливался.

— Может, их, — сказал молодой полицейский.

— Отметьте место, — сказал я. — Родственникам покажем снимок после оформления. Только не станем пока обещать, что это вещь Ковалёвых.

Через несколько сотен метров нашли детские следы у ручья. Небольшие отпечатки уходили к дороге, рядом тянулись ямки от палки. Я ускорил шаг, прежде чем успел себя остановить. На секунду я всерьёз надеялся, что один из детей мог сюда добраться.

Дорога вывела нас к машине грибников. Возле неё стоял мальчик в резиновых сапогах, а его отец набирал воду в канистру. Рисунок подошвы оказался похож на обнаруженные отпечатки.

— Простите, — сказал отец, когда понял, почему мы остановились.

— Вам не за что извиняться, — ответил Егор.

Мальчик смотрел на нас с любопытством.

— Вы сокровища ищете?

Я присел, чтобы не смотреть на него сверху вниз.

— Мы ищем людей и пытаемся понять, что с ними случилось.

— А найдёте?

— Очень стараемся.

Мальчик кивнул и побежал к отцу. Я смотрел ему вслед. Следы оказались чужими. Радость оттого, что живой мальчишка сейчас побежит домой, и досада от новой неудачи почему-то смешались. Отец сердито вытирал руки о куртку, ребёнок что-то оживлённо объяснял ему. Я поймал себя на том, что завидую их совершенно обычному спору.

⁂

Во второй половине дня мы поговорили с работником проката лодок. Он сначала уверенно сказал, что у него спрашивали, где оставить белый фургон на ночь, но затем признался, что не помнит ни марки, ни даты. В разговоре возникла женщина в красном плаще; на наших семейных снимках такой одежды не было.

— Начните с того момента, когда они подошли, — попросил Егор. — Не с того, что вы позже узнали из новостей.

Мужчина потеребил воротник и попробовал рассказать ещё раз. Получалось меньше деталей, зато честнее. Мы записали и эту версию.

Возле пункта проката на верёвке сушились детские спасательные жилеты. Один, голубой, был совсем маленький. Я вспомнил Марка: как он однажды сердился из-за неудобной застёжки на жилете и не хотел признавать, что без неё в лодку не пустят. Воспоминание пришло неожиданно и почти физически — я на секунду почувствовал знакомую домашнюю суету.

Егор проследил за моим взглядом.

— Поехали, Кость. Ещё ребята на остановке ждут.

Он ничего не спросил. За это я был ему благодарен.

Подростки прятались от начавшегося дождя под крышей старой автобусной остановки. Стоило произнести слова «пропавшая семья», как все заговорили разом. Один уверял, что видел человека в маске. Другой слышал стук в окна. Третий знал знакомого, который будто бы встречал ночью фигуру у воды.

Я попросил их не перебивать друг друга. Но каждый старался рассказать историю страшнее предыдущей. Только девочка в зелёной шапке молчала. Когда остальные побежали за подъехавшим автобусом, я подошёл к ней.

— А ты что-нибудь сама видела? Не то, что рассказывали ребята.

Она носком ботинка сдвинула камешек.

— Мужчина шёл к воде. Капюшон надвинул, лица не видно.

— Когда это было?

— Ещё до всех этих новостей. Мама тогда отпускала за грибами.

— Он с кем-то разговаривал? Что-нибудь нёс?

— Не заметила. Далеко было.

Я не стал спрашивать, не похож ли прохожий на героя местных историй. Девочка видела мужчину на расстоянии, а теперь слышала от одноклассников про маску и «человека без лица». Мы попросили её дать контакты матери и договорились о повторном разговоре без толпы у остановки.

У машины Егор перелистнул блокнот.

— Всё-таки один и тот же человек всплывает в каждом рассказе.

— Пока всплывает не человек, а рассказ о нём, — ответил я. — У этой девочки было собственное наблюдение, остальные уже пересказывали чужое.

— Нужно найти самого первого свидетеля?

— И поговорить с ним до того, как ему подробно объяснят, кого мы якобы ищем.

⁂

Когда мы вернулись на базу, день уже клонился к вечеру. Саблин сидел на ступеньке и заклеивал пластырем натёртую пятку. Я предложил аптечку, но он показал, что уже справился.

В штабе нас ждала неудача: сведения о последних телефонных соединениях семьи давали слишком широкую область. В лесных низинах связь пропадала, и один сигнал мог относиться к нескольким километрам дороги. Вместо точки на карте мы обвели большой участок.

— Хорошо бы хотя бы отрезок пути знать, — сказал Егор.

— Потому и работаем со свидетелями, — ответил Поляков. — Башня в лесу тропу за вас не покажет.

Мы снова сопоставили работников кафе, базы и проката. Времена не сходились. Я предложил две колонки: что можно проверить по чекам и записям — и что пока держится только на памяти. Егор озаглавил вторую «Очень хотелось бы», и Наумов велел убрать кавычки, прежде чем показывать таблицу следователю.

Вскоре бумага на столе была исписана пометками. За окном снова шёл дождь. От долгого сидения затекла спина. На листах прибавлялось фамилий, маршрутов и вопросов, а на карте почти не появлялось точек, которым можно было верить.

Зоя Павловна принесла кастрюлю картошки, солёные огурцы и тарелку с нарезанным салом. Мы собирались поесть за пять минут, но Саблин, стягивая мокрый сапог, так громко застонал, что Егор не удержался:

— Ты там ногу оставил?

— Если оставил, не трогайте. Завтра за ней вернусь.

Наумов поднял глаза от бумаг.

— Саблин, с такой походкой вы завтра никуда не пойдёте.

— Я и сегодня никуда не ходил. Я страдал.

Даже Поляков улыбнулся. Он сидел ближе к двери, будто в любой момент собирался снова выйти в дождь.

— Раньше у нас на этой базе охотники собирались, — сказал он. — По ночам рассказывали, кто кого в лесу видел. Один уверял, будто кабан за ним два километра шёл.

— И что оказалось? — спросил Егор.

— Сосед с фонарём. Самого охотника не узнал в темноте.

— Лучше бы кабан, — сказал Саблин. — От соседа потом всю жизнь слушать придётся.

Картошка оказалась пересоленной, зато горячей. Я взял вторую порцию и только тогда понял, насколько проголодался.

— Марк бы отказался, — сказал я вслух.

— От сала? — уточнил Егор.

— От картошки с укропом. Уверен, что зелень кладут специально, чтобы детям портить жизнь.

— Разумный парень, — одобрил Саблин.

Наумов спросил, как они с Настей устроились. Я ответил коротко, без подробностей, но от одного вопроса мне стало легче. Здесь, за мокрым окном, оставалась работа, а в Ростове кто-то, наверное, всё ещё искал отвалившееся колесо от игрушечного грузовика.

Минут десять мы разговаривали не о деле. Потом рация на столе прохрипела чью-то фамилию. Поляков первым потянулся к ней. Я заметил, как быстро смолкли остальные.

Сообщение оказалось обычным — группа возвращалась в срок. Поляков положил рацию обратно.

— Ешьте, — сказал он. — Остынет.

Через полчаса он сам вышел на очередной обход квадратов. К тому времени за окном уже не было видно ничего, кроме мокрой дорожки под фонарём.

Поляков вернулся поздно, в мокрой куртке и с журналом поисковых групп под мышкой. Он не стал снимать сапоги, а сразу подошёл к карте.