Соль между нами

Он произнёс это так просто и логично, что Арабелла почти поверила в его искренность. Почти. Но тень сомнения уже легла на её сердце. Что, если он тоже что-то скрывает, не хочет её пугать или втягивать? Или, что ещё хуже, что, если его просто используют, как и всех остальных, держа в блаженном неведении о самом главном, о той жуткой игре, что разворачивается прямо у него под носом?

– Наверное, ты прав, – наконец сказала она, делая вид, что успокоилась и приняла его объяснение. – Ладно, нам пора заканчивать и сдавать смену. Увидимся завтра?

– Обязательно! – Джо снова улыбнулся во весь рот, его разочарование, казалось, полностью испарилось. – И удачи на завтрашней репетиции с Медузой.

Он дружески махнул рукой и засеменил прочь к раковинам мыть руки, оставив девушек наедине с гудящими холодильниками и запахом рыбы.

Силия посмотрела на Арабеллу долгим, проницательным взглядом, и произнесла единственное.

– Не нравится мне всё это.

Глава 8

Город Порт-Клейр зажигал вечерние огни, когда Дилан свернул с шумной набережной на широкую, плавно взбирающуюся вверх аллею, обсаженную стройными пальмами. Чем выше, тем реже становились дома, а их размеры и показная роскошь росли в геометрической прогрессии. Дорога упиралась в массивные, высотой в три метра, кованые ворота с переплетённой монограммой «Г» – «Грейс». Они беззвучно разъехались перед его чёрным кабриолетом. Дом, вернее, особняк, стоял на самом вершине холма, открывая панорамный, почти царственный вид на весь залив и сверкающую внизу «Морскую жемчужину». Он был выстроен из светлого, почти белого камня: три этажа, огромные панорамные окна, отражавшие закат, плоские крыши и холодная строгость линий. Ничего лишнего, ничего тёплого или уютного, только демонстрация безграничной власти и денег.

Дилан въехал в подземный гараж, где рядом с его кабриолетом стояли несколько новеньких внедорожников и длинный чёрный лимузин. Воздух пах полиролью, холодным бетоном и той особой, гнетущей тишиной, которая всегда царила в этом доме. Он вошёл в лифт, поднялся на первый этаж и направился к главному холлу, надеясь проскользнуть наверх, в свою комнату, не встретив никого. Надежда рухнула мгновенно. Из-за тяжёлых дубовых дверей отцовского кабинета доносились приглушённые, но резкие голоса. Дилан замер, намереваясь развернуться и пойти через кухню, но в этот момент дверь бесшумно распахнулась, и на пороге, словно тень, появился их дворецкий, старый Эдгар, всегда безупречный в своём строгом костюме.

– Мистер Грейс, вас ждут, – произнёс он без единой интонации, отступая и жестом приглашая войти.

«Ждут». Это слово в устах Эдгара всегда звучало как холодный, неоспоримый приговор.

Дилан внутренне вздохнул, чувствуя, как знакомое напряжение сковывает плечи, и переступил порог. Кабинет отца был огромным, холодным и безупречным. Стены из тёмного полированного дерева, пол из мрамора цвета грозового неба. Вместо картин на стенах висели схемы судов, карты морских путей с пометками и графики улова, напоминавшие скорее военные карты.

За массивным столом сидело четверо. В центре, откинувшись в кресле из чёрной кожи, был его отец, Говард Грейс. Мужчина лет пятидесяти, с седыми висками и аккуратно подстриженной бородкой. Лицо могло бы быть благородным, если бы не каменная холодность в глазах и вечная, тонкая складка у рта. Он был одет в безукоризненно сидящий тёмно-синий костюм. На его запястье поблёскивали часы, стоимость которых могла бы прокормить небольшой посёлок.

Рядом сидела Анна Вэнс, та самая «Медуза». В своём строгом чёрном костюме она выглядела здесь ещё более ядовитой и важной. Справа от отца сидел управляющий их флотом, коренастый, молчаливый Бруно, чьи руки, сложенные на столе, больше походили на две гранитные глыбы. Слева – его старший брат, Кайл. Такой же чопорный, с холодными карими глазами и безупречным пробором – вылитая молодая копия отца.

– Наконец-то, – произнёс низким и ровным голосом Говард, даже не глядя на вход. – Ты опоздал.

– Я… – начал Дилан, но договорить ему не дали.

– Садись, – голос отца не повысился ни на децибел, но в нём прозвучала та самая сталь, против которой не было возражений в этом доме.

Дилан молча опустился в свободное кресло у самого края стола, чувствуя себя одновременно лишним и пойманным в расставленный капкан.

– Речь идёт о послезавтрашнем мероприятии в «Жемчужине», – продолжил Говард, глядя на разложенные перед ним какие-то отчёты. – Оно имеет исключительное стратегическое значение. Мы покажем нашим… партнёрам и всем, кто ещё сомневается, что «Грейс» – это не просто крупнейшая рыболовная компания на побережье. Мы – первооткрыватели. Мы не добываем рыбу, мы владеем самыми сокровенными тайнами океана.

Юноша почувствовал, как по спине пробежал знакомый, противный холодок. Он знал, о каком «экспонате» идёт речь. Слухи ползли по порту уже больше недели.

– Анна доложила, что подготовка идёт по плану, – кивнул Говард в сторону миссис Вэнс. Та с достоинством склонила голову. – Но одного эффектного показа мало. Нужна абсолютная гарантия, что всё пройдёт безупречно, и что наш новый экспонат не доставит нам… неожиданных сюрпризов в самый ответственный момент.

Он наконец поднял глаза от бумаг и уставился прямо на сына. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим, как будто Дилан был очередным активом на балансе.

– Именно ты должен проследить за этим лично, особенно после того провала у скал, – Говард нарочно, с лёгким ударением, упомянул ту самую неудачную ночную охоту, где его младший сын якобы «упустил» двух русалок, позволив им скрыться в лесу. В кабинете повисло напряжённое молчание.

– Нет… – тихо, почти шёпотом, но очень чётко произнёс Дилан, и сам удивился звуку собственного голоса.

В кабинете повисла тишина. Бруно не шелохнулся, Вэнс лишь тонко улыбнулась одними уголками губ, наслаждаясь зрелищем, а Кайл, старший брат, расплылся в хищной, довольной ухмылке. Он ненавидел Дилана всегда – за его непокорность, за то, что тот не желал слепо следовать правилам отца, за его странную, по мнению Кайла, слабость. Кайл был идеальным приемником империи Грейс, надеясь, что именно ему достанется всё наследство, пока его мятежный брат будет отстранён.

Говард Грейс медленно, с ледяным спокойствием, поднялся из-за стола. Он был невысок ростом, но его тяжёлое, властное присутствие казалось, заполняло каждый уголок огромной комнаты, давило на плечи.

– Ты отказываешься? – Говард произнёс это тихо, будто услышал нечто совершенно абсурдное, немыслимое в этих стенах. – Ты, Дилан Грейс, мой сын и наследник доли в бизнесе, отказываешься выполнить простую задачу? Задачу, от которой зависят миллионные контракты и будущее этой семьи?

– Это не моё будущее! – вырвалось у Дилана, и он тоже резко встал, стул с грохотом отъехал назад. – Ваше будущее – это деньги и власть, добытые любой ценой, даже если эта цена – чья-то свобода, чья-то жизнь! Я не слепой, отец. Я видел то, что вы привезли. Это не просто «экспонат» для развлечения толпы!

– Именно поэтому ты и будешь там! – голос отца прогремел, впервые за весь вечер потеряв спокойствие. В нём зазвучала настоящая, сдерживаемая годами ярость. – Чтобы лично убедиться, что наша инвестиция в полной безопасности! Чтобы никто, и я имею в виду абсолютно никто, не посмел испортить нам этот триумф! Ты думаешь, я не знаю о твоих… сантиментах к этим существам? О том, как ты таскаешь им лишний корм втихаря, как разговариваешь с ними, будто они тебя понимают? Это слабость, Дилан, и она тебя погубит. Я пытаюсь сделать тебя сильнее, заставляя смотреть правде в глаза. Наш мир строится на силе, а не на жалости.

Он быстрыми, чёткими шагами подошёл вплотную. От него пахло дорогим, терпким одеколоном и той самой холодной, неумолимой решимостью, что двигала всей империей Грейс.

– Ты будешь на банкете. Ты будешь лично следить за каждым движением вокруг изолятора. Ты доложишь, если что-то, малейшая мелочь, пойдёт не так. И если я услышу, что ты саботировал это поручение или проявил хоть каплю той дурацкой мягкотелости… – он сделал паузу, и его глаза, обычно холодные, стали совсем пустыми, как у акулы, – …то твои ключи и доступы ко всем объектам «Грейс», включая ту машину, на которой ты разъезжаешь, будут немедленно аннулированы. Ты будешь нищим. И я заставлю тебя стоять и наблюдать, как всё, что ты так наивно пытаешься «спасти», будет разобрано на сувениры и продано с аукциона коллекционерам. Понятно?

Дилан стоял, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, глядя прямо в эти бездушные, пустые глаза. В горле стоял горячий, горький ком. Он ненавидел этот дом, ненавидел этот пронизывающий холод, ненавидел всю гнилую суть бизнеса отца. Но он знал – в словах Говарда не было ни капли пустой угрозы. Он всегда выполнял обещанное, особенно когда дело касалось дисциплины.

– Понятно, – сквозь стиснутые зубы, почти беззвучно, выдавил он.

– Отлично, – мужчина мгновенно снова стал деловито-холодным, как будто только что обсуждал поставку консервов, а не судьбу разумного существа. – Все детали и расписание тебе передаст Анна, можешь идти.

Дилан вышел из кабинета, и дверь бесшумно закрылась за его спиной. В груди бушевала глухая, бессильная злость. Он прошёл через холл, поднялся по мраморной лестнице и свернул в длинный, слабо освещённый коридор. Его комната находилась в самом дальнем крыле.

Дверь открылась, и его встретил тёплый, влажный ветер с океана, врывающийся в распахнутое окно. Лёгкие белые шторы колыхались, как паруса, но главное, что бросалось в глаза, было не вид на ночной залив, а то, что находилось внутри самой комнаты, вернее, под ней. Юноша пересёк просторное помещение, и его босые ноги ступили на особый пол – толстое, прозрачное бронированное стекло, холодное на ощупь. Под ним, на глубине нескольких метров, расстилался целый подводный мир, слабо освещённый синими светильниками. Это была часть гигантского аквариума-лабиринта, опутывавшего весь особняк Грейсов – личная прихоть его отца.

Аквариум не был просто резервуаром с водой. Это была искусно созданная экосистема с коралловыми рифами, тёмными подводными гротами и сложной системой подсветки, имитировавшей смену дня и ночи. Редкие, яркие рыбы медленно и важно плавали среди декораций. Стеклянные тоннели уходили в стены, в другие комнаты, в кабинет отца, в парадную гостиную. Из любой значимой точки дома можно было наблюдать за этой искусственной, идеально контролируемой жизнью. Для Говарда Грейса это был наглядный, живой символ его власти.

Всё это безумие началось после смерти матери Дилана. Элеонора Грейс, женщина, любившая море искренне и бескорыстно, погибла в сильнейшем шторме, упав за борт. После этой потери Говард Грейс словно сошёл с ума. Его деловая хватка превратилась в маниакальную одержимость. Он больше не просто ловил рыбу – он начал охотиться на тайны самого океана, и, в конце концов, нашёл.

Русалки.

Для всего мира они были мифом, но для него они стали новой, самой важной графой в отчёте о доходах, самой ценной «биоресурсной находкой» века. Пока что только «Грейс» охотилась на них в строжайшей тайне, но после банкета, когда «экспонат» покажут избранным, Дилан был уверен – на них начнётся охота по всему миру. Его отец откроет ящик Пандоры, из которого уже не будет возврата.

Юноша подошёл к стеклянному ограждению балкона и сжал холодный металлический поручень. Он вглядывался в тёмную, дышащую даль океана.

– Что же они сделали с тобой, отец? – прошептал он.

В этот момент его голую ногу коснулось что-то тёплое, мохнатое и настойчивое. Дилан вздрогнул, но тут же расслабился. Из тени вынырнул Риф, его золотистый ретривер. Пёс, названный в честь кораллового рифа, который так любила его мать, тыкался влажным носом в его ладонь. Юноша с лёгкой улыбкой опустился на колени. Он обнял собаку, зарывшись лицом в её густую шерсть, и принялся чесать её за ухом.

Русалки…

Память отбросила его на много лет назад. Ему было лет шесть. Они были на семейной яхте, в спокойных, лазурных водах. Мать сидела с книгой, а он свесил босые ноги с палубы. И тогда он увидел Её. Это было лицо девочки, чуть старше его. Оно мелькнуло среди изумрудной толщи всего на секунду – бледное, почти сияющее, с огромными, тёмными глазами. Длинные, тёмные волосы облепили её щёки и плечи, потом она улыбнулась быстрой, застенчивой улыбкой и исчезла.

Он закричал от восторга, позвав мать. Элеонора подошла, положила руку на его мокрые волосы и мягко улыбнулась.

«Иногда, мой мальчик, океан решает раскрыть нам свои самые сокровенные секреты, – тихо сказала она. – Но такие секреты… их лучше хранить в своём сердце. Никому не рассказывай, потому что не все смогут их понять и не все захотят их беречь.»

Он тогда кивнул, унося в себе это видение как самую драгоценную тайну. Теперь он понимал, что мать, возможно, знала гораздо больше, чем говорила. Он никому не рассказал, даже отцу. Эта тайна осталась тёплым воспоминанием, пока годы спустя он не начал находить в документах отца пугающие, засекреченные отчёты. Пока не услышал в порту сдержанные шёпоты старых моряков о «странных уловах».

Говард Грейс сам, когда Дилан подрос, посвятил его в суть своих «исследований». Юноша до сих пор с содроганием вспоминал тот день, когда отец привёл его в секретную лабораторию. В центре стерильного помещения, на холодном металлическом столе, лежало существо с бледной кожей и мощным хвостом. Это была русалка. Дилан едва смог сдержать ужас, но ещё страшнее был взгляд отца – не скорбь, а холодное, алчное безумие охотника.

«Совершенно бесполезна для изучения их истинной силы. В следующий раз должны привести живую, и непременно молодую, жизнеспособную особь» – сказал тогда Говард своим ровным, безэмоциональным голосом.

С тех пор охота началась по-настоящему. Отец использовал наработки матери – её дневники, карты течений. Она изучала океан с любовью, а он цинично превратил её научное наследие в точный, безжалостный инструмент для охоты.

Как же Дилан тайно радовался, когда каждая такая экспедиция заканчивалась пустыми трюмами! Он сам, улучая момент, «случайно» сбрасывал за борт хлам, создавая на сонарах помехи. Он шептал в набегающие волны бессмысленные предупреждения. Он тихо саботировал оборудование. Та же самая, унаследованная от матери, любовь к океану привела его в исследовательский институт. Он мечтает стать морским биологом, но не таким, каким его видит отец. Его мечта иная – постигать лишь те секреты, которые сам океан, добровольно, позволит ему раскрыть.

И теперь, глядя в вечернюю темноту, он вспомнил лицо девушки с работы, Арабеллы. Её странный, едва уловимый отлив кожи, когда луч солнца падал из окна медпункта. Её глаза – не просто голубые, а цвета самой изменчивой морской глубины. Её моментальная, ледяная паника при их мимолётном рукопожатии, которая была глубже обычной человеческой застенчивости.

«Это точно она»

Уверенность росла с каждой прожитой секундой, наполняя его не страхом, а странным интересом. Русалка. Здесь, на суше, прямо у них под носом. Работает в их же океанариуме, носит их форму, дышит воздухом их мира. Ирония судьбы была настолько горькой, совершенной и невероятной, что Дилан сначала лишь фыркнул, а потом не смог сдержать короткий, хриплый, почти безумный смешок. Он запрокинул голову назад, и его тёмные, непослушные волосы упали на лоб. Проведя большим пальцем по той самой маленькой родинке под нижней губой, он прошептал имя в ночную тишину своей комнаты:

– Арабелла…

Его карие глаза в этот миг озорно и решительно блеснули.

Глава 9

Настал день банкета. Все приготовления к операции были завершены, и теперь оставалось только ждать наступления вечера. Едва первые лучи солнца коснулись её лица, Арабелла открыла глаза. Глубокий, восстанавливающий сон так и не пришёл – вся ночь прошла в тяжёлом, тревожном полусне. Она лежала на жёсткой койке в дешёвом хостеле и бездумно смотрела в потолок. Треснувшая штукатурка складывалась в причудливые узоры, и в этих тенях она снова и снова видела лица двух русалок – Марины и Корал.

Они встретили их прошлой ночью у старого, полуразрушенного причала, вдали от чужих глаз. Девушки появились из чёрной воды почти беззвучно: сначала в темноте показались лишь бледные лица с огромными, сверкающими глазами. Затем из воды вынырнули дрожащие от холода и напряжения руки, вцепившиеся в скользкие камни. Их глаза, огромные от страха, сверкали в потёмках. Когда они, подтянувшись, попытались встать на новые, непривычные ноги, те подкосились, и им с Силией пришлось подхватить девушек под руки. «До сих пор вся спина ломит», – с лёгкой усмешкой подумала Арабелла, вспоминая, как тащила на себе Марину.

В тесной комнатке хостела, при тусклом свете лампочки, они с Силией провели краткий инструктаж. Арабелла чертила схему океанариума, её рука твёрдо выводила квадраты залов, линии коридоров, стрелочки переходов. Она показывала, где находятся главные вольеры, какие служебные тоннели ведут к ним, и особо обвела жирным кругом то самое загадочное место – Карантинный блок «А». Она учила их, как выглядят электронные замки на дверях, как по щелчку магнитной карты зелёный индикатор сменяется красным, терпеливо объясняла планы эвакуации, но самым безумным был урок вождения. Грузовик с затемнёнными стёклами – старый фургон для перевозки живого груза – они «одолжили» с ночной портовой стоянки. На пустыре за портовыми складами, под низким, предрассветным небом, Арабелла, сжимая в белых от холода пальцах тяжёлый ключ, показывала Марине, какая педаль для газа, какая – для тормоза. Марина, сжав тонкие губы до побеления, молча кивала, её длинные пальцы судорожно сжимали руль.

«Просто веди прямо, – шептала Арабелла, кладя свою руку поверх её ледяной. — По этой дороге вдоль берега до старого маяка и пирса. Остановишься ровно там, где я покажу, и главное – не паникуй. Дыши ровно, мы всё предусмотрели.»

Эти слова, произнесённые в холодном предрассветном воздухе, звучали как молитва. На утро, когда они вышли с Силией на смену, им пришлось ещё сложнее. Впереди был самый опасный этап – получить карточки служебного допуска в закрытые зоны. Они сделали их сами, с помощью старого принтера в подсобке Джо. Пока добродушный юноша ушёл подкармливать скатов, Силия на цыпочках пробралась в его каморку. Она нашла на гвоздике потрёпанную связку ключей и стянула с кольца пластиковую карту-пропуск – ту самую, что открывала почти все служебные двери. Они отсканировали её, скопировали дизайн и распечатали три дубликата. Настоящую карту вернули на место через два часа, пока Джо уплетал сэндвич в столовой. Самодельные пропуски выглядели грубовато, но вечером, в полутьме, они вполне могли сойти за настоящие.

Каждый шаг был риском, каждое действие – возможным провалом, но технически всё было готово, а вот эмоционально… Эмоционально каждая секунда давалась с таким трудом, будто она плыла против штормового течения. Потому что поверх этих планов и ключей в её памяти снова и снова всплывало другое лицо. Дилан. Его бархатный, с лёгкой хрипотцой голос. Его карие, проницательные глаза, слишком внимательные, будто видевшие не её человеческую оболочку, а то, что скрывалось под ней. И та самая маленькая, тёмная родинка прямо под губой. Она думала о нём постоянно, и эта мысль жгла изнутри, смешивая страх, недоверие и что-то ещё, смутное и тревожное.

Дилан Грейс, сын Говарда Грейса. Сама фамилия звучала в её ушах как зловещий удар трезубца о скалу, и от одного её звука по спине пробегали ледяные мурашки. Это его отец – главный охотник, архитектор всех этих стеклянных тюрем, и он – его прямой сын. Наследник империи.

«Но зачем он тогда отпустил нас?»

Этот вопрос она задавала снова и снова. Та ночь в сыром лесу, жёлтый луч фонаря, его спокойная ложь своим же людям: «Здесь пусто». Он видел их, должен был если не понять, то хотя бы заподозрить, но он отпустил. Почему? Порыв милосердия? Сомнения в деле отца? Или… это была часть какого-то более хитрого плана?

Её мысли метались в панике, строя и разрушая самые мрачные догадки. Может, он знал с самого начала? Выследил тогда и позволил уйти, чтобы проследить за ними до самого поселения? Чтобы выйти на целое подводное царство? А её работа здесь, в океанариуме… Не была ли она ловушкой с самого первого дня? Может, он всё это время просто наблюдал, как глупая русалка сама втирается в доверие, собирал доказательства, ждал, пока она сама раскроет все тайны?

От этой чудовищной мысли в груди сжалось так больно, что нечем стало дышать. Она резко села на краю кровати, обхватив голову руками. Её пальцы наткнулись на тугую резинку, стягивающую волосы. Она дёрнула за неё, и тёмные пряди рассыпались по плечам.

«Нет, – пыталась она успокоить себя, сжимая виски пальцами. – Если бы он всё знал, меня бы уже здесь не было. Давно бы схватили, или следили бы за мной круглосуточно».

«А что, если он просто играет? Наслаждается самой охотой? Как кот, который подолгу играет с мышью, позволяя той бежать, чтобы снова почувствовать азарт погони?»

Она встала и подошла к маленькому, запылённому окну, всматриваясь в предрассветную мглу. Из её окна был виден силуэт здания океанариума. Сегодня вечером он вспыхнет огнями и наполнится музыкой и чужими голосами.

«Он точно будет там»

Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и сделала глубокий, дрожащий вдох. Неважно, кто он на самом деле. У неё есть миссия, которая важнее её страхов. Десятки жизней зависят сегодня от её хладнокровия. Она должна это сделать ради океана, ради Айлы, Телуссы, Орфея, маленького Оранжа и всех тех, кто ждёт свободы за стеклом, и ради той неизвестной, что, возможно, томится в карантине.

Арабелла провела руками по лицу, смахивая остатки липких мыслей. Встала с койки, потянулась, чувствуя, как каждая мышца застыла от напряжения, и огляделась. Рядом, на других узких койках, спали Силия, Марина и Корал. Их лица в предрассветных сумерках были удивительно спокойны, дыхание – ровным. Они спали сладким сном, не чувствуя той гнетущей тревоги, что сжимала её сердце. Глядя на них, она почувствовала одновременно нежность и острую тяжесть ответственности – именно она втянула их в эту авантюру.

Она тихо, чтобы не разбудить подруг, надела простую белую майку и выцветшие шорты. Волосы собрала в тугой хвост, затем закрутила в плотную гульку у затылка. Ей нужно было к воде прямо сейчас, только родная стихия могла смыть этот липкий страх и вернуть ей ясность. Без единого звука она выскользнула из комнаты, спустилась по скрипучей лестнице и вышла на пустынную улицу.

Улицы в портовом районе в такое раннее время были безлюдны. Воздух был ещё прохладным, но в нём уже висел намёк на предстоящий зной. Над океаном нависало небо, окрашенное в нежные, акварельные тона. Розовато-золотистые полосы на востоке робко пробивались сквозь разрывы в облаках. Арабелла быстро перешла пустынную дорогу и ступила на узкую полоску дикого пляжа. Под ногами хрустел мелкий ракушечник и прохладный песок. Она прошла несколько метров и опустилась на сухой, выброшенный прибоем ствол старого дерева. Перед ней расстилался океан. Он был в эту минуту невероятно спокойным. Небольшие, ленивые волны накатывали на берег с мягким шуршанием, оставляя на песке кружево белой пены. Вода переливалась всеми оттенками синего и зелёного – от почти чёрного на горизонте до яркого изумруда у самой кромки. Этот вид, этот размеренный звук, этот знакомый до боли запах действовал на неё лучше любого лекарства. Грудь, сжатая тревогой, постепенно начала расправляться, но вместе с умиротворением пришла и острая тоска. Ноги, уткнутые в песок, буквально ныли, каждая клеточка в них рвалась в прохладную глубину. Она чувствовала, как кожа на бёдрах и икрах, лишённая привычной влаги, стягивается, и всё её существо просилось назад, в свою настоящую стихию. Ей дико хотелось сбросить эту удушающую одежду, нырнуть с головой, почувствовать, как сила воды обнимает её, как знакомый вес сильного хвоста возвращается, но она могла только сидеть и смотреть, стиснув зубы.

Над водой кружили чайки. Их пронзительные крики разрывали утреннюю тишину. Одна из них села на влажный песок в паре метров от Арабеллы, скосила на неё чёрный глаз и что-то пронзительно прокричала. Девушка лишь вздохнула, подняла горсть тёплого песка и медленно просыпала его сквозь пальцы. Этот короткий миг покоя был бесконечно драгоценен. Она закрыла глаза, вдохнула полной грудью и попыталась сохранить это чувство внутри.

Арабелла засмотрелась на песок, медленно просыпающийся сквозь её пальцы. Солнце поднималось выше, и его первые горячие лучи начали припекать кожу на плечах, разжигая почти физическое желание – подойти к воде, опустить в неё руки, ощутить спасительную прохладу. Ещё секунда – и она, возможно, поддалась бы этому порыву.