Воспоминания

Для меня сомнений не было – дедушка, мама, её брат Юрий с женой Тиной, которые жили в Голливуде и основали там православную церковь, и даже все мои любимые писатели и литературные герои русской классики были православными. Таня, готовясь в университет, жила у дяди Димы в Переделкине. У него была замечательная домработница Наташа Зинова, которая перешла к Благим после смерти Всеволода Иванова в 1963 году. Наташа была глубоко верующей. Не вышла замуж, потому что её жених, которого она очень любила, отказался венчаться в церкви. У Наташи был красивый голос, она пела в хоре храма Спасо-Преображения в Переделкино, который тогда был подворьем Троице-Сергиевой Лавры. Окончив школу, я попросила Таню договориться с Наташей стать моей крёстной. Она с радостью согласилась. Решили, что я приеду в Переделкино в ноябре, когда уедут на юг дядя Дима с женой Бертой Яковлевной Брайниной, которые боялись всего на свете. Но ещё до этого в Пущино приехала Таня и сообщила, что она уже окрестилась.

Крестил нас о. Варфоломей, высокий рыжий красавец, очень интеллигентный иеромонах. Мама сшила мне белую рубашку, которую я храню на дне сундука. В переделкинской церкви была большая купель для взрослых. Слов службы я не понимала, помню только какое-то совершенно непередаваемое чувство, которое я испытала, когда после троекратного окунания обходила купель с зажжённой свечой в руке.

О. Варфоломей сказал, что дал подписку сообщать о совершённых крещениях, но о нас сообщать не будет, чтобы не осложнять нам жизнь. И просил и нас помалкивать, чтобы не подвести его. После крещения батюшка подарил мне миниатюрное Евангелие с чьей-то дарственной надписью, которое я читала каждый Великий пост. Как-то подруга попросила дать ей его почитать и зачитала.

Вскоре о. Варфоломея перевели служить в Троице-Сергиеву Лавру. Таня ездила туда с крёстной на Пасхальную службу, а я с Таней – на Красную Горку. Протом батюшку снова перевели, теперь в Иерусалим. Мы продолжали общаться с ним через крёстную. Я попросила тётю Тину прислать нам из Америки чистых поздравительных с церковными праздниками открыток, и мы с Таней, подписав их, передавали о. Варфоломею через Наташу. Потом она вышла на пенсию, получила комнату в Химках, и мы переписывались. Через какое-то время она перестала отвечать. Мы с Таней решили, что она отошла к Господу, и я стала молиться за её упокой.

11 января 2011 года мы с Таней вдруг получили письмо с Наташиного адреса, но с печатью на конверте «Коломна». Это её сестра Евдокия написала, что наша крёстная скоропостижно умерла 24 марта прошлого года, на шестой неделе Великого поста, перед соборованием, а наше письмо Евдокия нашла только теперь. И просит поминать крёстную не Наталией, а монахиней Евлалией, так как она была тайной монахиней. Отпевал её о. Варфоломей. Ага, значит, он вернулся в Россию. А где отпевал: в Химках? в Коломне? И как его найти? Но не спросишь – обратный адрес на конверте Наташин, а отправлено письмо из Коломны. Всё же написали в Химки, но ответа не получили.

Поняв, что я начала молиться за упокой, когда крёстная была ещё жива, я в ужасе помчалась на исповедь, перебирая в уме, какую на меня за это наложат епитимью. Но мой духовник о.Дионисий успокоил меня: я же делала это по незнанию, а для мирской жизни крёстная действительно умерла, став монахиней. И духовник прибавил: «Бог разберётся. Но теперь я понимаю, кто за вас оттуда молится».

Воцерковилась я далеко не сразу после крещения, хотя с самого начала соблюдала Великий пост, чем доставляла маме большие хлопоты – она терялась, чем меня кормить. Каши я никогда не любила, а в овощном магазине тогда продавались только подгнившие капуста, картошка, моркошка, свёкла и лук. Правда в сезон мама по утрам ходила в лес за грибами и понемногу их мариновала, заливала жареные баклажаны кипящим постным маслом в банках с закручивающимися крышками, квасила капусту и тушила её в постном масле с галушками из дрожжевого теста – очень вкусно. Этому маму научили ссыльные немцы. А ещё мама кормила меня тюрей – чёрным хлебом с репчатым луком в постном масле с солюшкой. Тоже очень вкусно. Мы потом закусывали такой тюрей разведённый спирт, который друзья таскали из институтов. Несмотря на то, что каждый Великий пост я читала Евангелие, от развлечений, в т. ч. дискотек, по невежеству не отказывалась.

Когда Леночка Миллиоти узнала, что я поступала в театральные и собираюсь ещё поступать, она предложила прослушать меня. Что-то во мне разглядела и решила позаниматься со мной. Лена окончила школу-студию МХАТ и иногда работала там в приёмной комиссии. Я стала ездить к ней на «Сокол», где тогда она жила с мужем Геннадием Алексеевичем Фроловым, тоже артистом «Современника», и сыном Саней.

Через некоторое время Леночка попросила позаниматься со мной свою преподавательницу сценической речи Елену Михайловну. Та сказала, что в разные вузы надо готовить разный репертуар. Например, в Щуке надо чем-то удивить, и предложила мне для полного преодоления фактуры «мужицкое» стихотворение Маяковского «Рассказ литейщика Ивана Козырева о вселении в новую квартиру». А в школу-студию МХАТ мы готовили стихотворение Тургенева «Крокет в Виндзоре» («Сидит королева в Виндзорском бору…»)

«Мы будем готовиться во все училища, – сказала Елена Михайловна, – но я хочу, чтобы вы поступили к нам». Я мечтала о Щуке и спросила: «Почему?» – «Потому что у вас есть одно очень редкое качество». – «Какое же?» – «Интеллигентность». Так что я, можно сказать, с младых ногтей уже знала особенность своей актёрской фактуры.

Мама настаивала, чтобы параллельно с подготовкой к поступлению в театральные, я готовилась куда-нибудь ещё. Таня жила в основном у дяди Димы в Переделкине, готовилась к поступлению на филфак МГУ. Когда приезжала в Пущино, привозила интересные книги. И я решила: если опять провалюсь в театральные, буду поступать с Таней в МГУ – там хороший студенческий театр «Наш дом», основанный Марком Розовским.

В апреле на доске объявлений СКБ я увидела, что Дом учёных объявляет набор в театральную студию, и сразу помчалась записываться. Руководителем значился Алексей Антонович Студзинский. О нём надо рассказывать со дня его рождения.

Алексей родился 17 мая 1938 г. в Бердянске. Его отец, немец по фамилии Фишер, был репрессирован, когда Лёша ещё был в утробе матери. Она побоялась обращаться в ЗАГС за свидетельством о рождении сына «врага народа» и сделала это только в 1939 году, когда вышла замуж за Антона Студзинского.

После школы Лёша работал токарем, преподавателем пения в школе, артистом в театрах Ворошиловграда и Киева. В 1959 г. поступил на режиссёрский факультет Киевского государственного института театрального искусства. Каждую осень студентов традиционно посылали «на картошку». По окончании второго курса Лёша организовал в колхозном клубе платный концерт, чтобы вечно голодные студенты подработали. Кто-то донёс об этом руководству института, и Алексея отчислили. Мастер курса сказал ему: «Не расстраивайтесь, вы режиссуру уже освоили». Но, конечно, нужен был диплом, а КГИТИ был тогда единственным театральным вузом на Украине. Лёша поехал в Москву и поступил в эстрадно-цирковое училище на отделение клоунады.

Надо сказать, что лицом Лёша был красив, очень похож на Алена Делона: та же чёрная чёлка, тот же овал лица, нос, тот же трагический излом бровей, только глаза не голубые, а чёрные, и ростом ниже Делона, но ноги ровные. К сожалению, у меня нет ни одной лёшиной фотографии, кроме шуточного снимка из газеты, сделанного Юрием Беспаловым. Кстати, именно Лёша посоветовал Юрию послать свои юмористические рисунки в «Клуб 12 стульев» 16-й страницы «Литературной газеты».

В ГУЦЭИ Лёша познакомился с Еленой Камбуровой, которая училась на эстрадном отделении, и поставил с ней спектакль на арене по пьесе Гарсиа Лорки для театра кукол «Балаганчик дона Кристобаля». Спектакль имел большой резонанс в Москве. Когда позже я рассказывала Леночке Миллиоти про Алексея, она сказала, что сама спектакль не видела, но слышала о нём. И даже захотела, чтобы Студзинский поставил с ней и её мужем, актёром Геннадием Фроловым, какую-нибудь пьесу на двоих. К сожалению, Геня отказался.

Учась в цирковом училище, Лёша начал писать рассказы и подал документы на сценарный и режиссёрский факультеты ВГИК, прошёл оба творческих конкурса, но выбрал драматургию, так как основы режиссуры он освоил в Киевском театральном институте. Во время учёбы Виктор Титов, будущий постановщик фильма «Здравствуйте, я ваша тётя!», снял Алексея в роли клоуна в своём дипломном фильме «Говорящая собака». Лёша показывал нам его, но в интернете фильма, к сожалению, нет. Окончив ВГИК, Алексей снял по своему сценарию на Фрунзенской телестудии короткометражку длительностью 26 мин. «Дорога в Париж». Фильм отправляли на международные фестивали, он получал там призы, но в советское время до авторов призы не доходили. Этот фильм есть в интернете, отзывы очень хорошие.

Когда Лёша учился в театральном институте, он женился на красавице актрисе Зинаиде, у них родился сын Антон. В Москву Алексей уехал один, разведясь с Зинаидой. После ВГИКа Лёша женился на Людмиле Кравчук, которая окончила эстрадное отделение ГУЦЭИ. У них должен был родиться ребёнок, а жить им было негде. И тогда её родители поменяли свою квартиру в Бресте на Пущино. На работу в Дом учёных устроилась Люда, но занималась ребёнком, а работал Лёша.

На первое занятие театральной студии я пришла одна. Алексей Антонович попросил меня что-нибудь почитать. Я, конечно, затянула «Реквием» Рождественского. Он немного послушал и спрашивает: «А с сожалением этот текст можешь прочесть?» Я удивилсь, но сказала: «Могу». – «А иронически?» – «Да, пожалуйста». – «Гениально! – это было любимое словечко Алексея Антоныча. – Как быстро ты всё схватываешь!» Контакт был установлен, и я побежала звать на следующее занятие Сашу Баскакова.

В это же время в Доме учёных Алик (Александр Антонович) Азарашвили вёл студию пантомимы, в которую ходила Таня Овсянникова. Пришла Таня и к нам. И Алексей Антоныч с нами троими поставил номер-буфф по рассказу Чехова «Драма»: я была дамой-писательницей, Баскаков – Павлом Васильевичем, который убил эту даму пресс-папье, а Таня – горничной (у Чехова Лука) и персонажем «от автора». Мама сшила мне длинную юбку из марли, дала свою крепдешиновую блузку с защипами и пышными рукавами, соломенную шляпку с лентой да цветами и костяной веер. Не помню, перед кем мы этот номер играли, были, возможно, какие-то сборные концерты со студией пантомимы.

Летом мама настояла, чтобы я опять куда-нибудь поступала. Таня уже два года не проходила по баллам в МГУ, хотя кончила школу с серебряной медалью и очень хорошо готовилась. Препятствием была немецкая фамилия Мейбом, которую принимали за еврейскую. На третий год мытарств подключился дядя Дима, который в 50-е годы был деканом филфака МГУ. Шепнул, кому надо, что Татьяна Мейбом – его племянница, русская, с немецкой фамилией.

А мне, чтобы не перепутали двух Мейбом, предложил пойти в пединститут или на другой факультет МГУ. Таня и Мила Быльева, которые вместе готовились к экзаменам на филфак, ничего умнее не придумали, как посоветовать мне поступать на философский факультет, где в том году открылась кафедра этики. Первым экзаменом там была история, спрашивали с пристрастием, а я ударно готовилась к сочинению и русскому с литературой устно, которые были первыми на филфаке. Помню второй вопрос у меня в билете был «Курская дуга», а я название Прохоровка не вспомнила. Получила тройку, дальше сдавать не стала и со спокойной совестью занялась художественной самодеятельностью.

После «Драмы» Алексей Антоныч решил ставить 5-актный «Лес» Островского: Гурмыжская, мол, есть – я, Улита – Таня, Карп – Баскаков и Счастливцев – сам. Довольно быстро нашлись и другие актёры. Но была одна загвоздка: я не хотела играть «старуху» Гурмыжскую, хотела играть Аксюшу – девушку, которая топилась из-за невозможности выйти замуж за любимого. Алексей Антоныч уговаривал меня, уверял, что я идеально подхожу на роль помещицы и совсем не подхожу на роль «девочки с улицы» – всё было напрасно. В какой-то момент я просто перестала ходить на репетиции. И вдруг встречаюсь с Алексеем Антонычем у овощного магазина (ныне «Пятёрочка»). «Ты почему на репетиции не ходишь?» – «Я приду репетировать только Аксюшу». – «Но мне надо, чтобы ты Гурмыжскую сыграла! Хочешь, чтобы я встал перед тобой на колени?» – «Это не поможет», – заносчиво отвечаю я. Но 30-летний режиссёр реально бухнулся на колени посреди улицы передо мной, 18-летней. Он вообще был очень эксцентричный человек, не зря учился на клоуна. Я, конечно, заверещала: «Встаньте, ради Бога! Я согласна, только встаньте!»

А на роль Аксюши Алексей Антоныч пригласил подругу своей жены по Бресту Люду Козлову. Она и её муж Володя окончили биофак МГУ и распределились в Пущино. От неё-то тёща Алексея Антоныча и узнала про Пущино. Люда была старше меня, но круглолица и курноса. Она была бы рада поменяться со мной ролями, но режиссёр был непререкаем.

На роль помещика Милонова Баскаков привёл Володю Саакаяна. Усатый Володя был очень хорош с моноклем на цепочке, который ему изготовили в мастерской института биофизики. Старика Бодаева сыграл Коля Дерюгин, электрик из ИБФ. Алексей Антоныч придумал ему огромную трубу для глухих.

Роль купца Восьмибратова получил Серёжа Орлов, который был парторгом института биофизики и пришёл сам. Мы были уверены, что он был к нам приставлен, но всё равно рассказывали в перерывах политические анекдоты, а Алексей Антоныч до смешного похоже показывал Ленина. Наш режиссёр считал, что «засланный казачок» не должен ничего выдумывать, а должен писать что-то реальное в своих отчётах, иначе ему перестанут верить и пришлют кого-нибудь похуже. Кстати, Серёжа играл совсем неплохо, у меня была с ним большая сцена, в которой он пугал меня пистолетом.

Его сына Петра, в которого была влюблена Аксюша, сыграл очень забавный научный сотрудник Ваня Карташов, недоучку Буланова – пущинский хулиган из многодетной семьи Серёжка Дорофеев, а Несчастливцева – инженер из ИБФМ Юрий Чернухин с роскошным басом и большим опытом участия в художественной самодеятельности.

Замечательное музыкальное оформление с балалайкой и театральными шумами сделал нам Коля Всеволодов, председатель Клуба звукозаписи Дома учёных. Мы потом с Колей дружили, вечная ему память и Царствие Небесное! А декорации изготовил художник клуба СМУ-7 Владимир Смирнов. Для уличных сцен у нас была садовая скамейка со спинкой, которая, накрываясь чехлом, превращалась в диван для гостиной. Был задник с лесом и озером и очень смешной портрет Несчастливцева в детстве.

Репетиции у Алексея Антоныча были очень интересные. Я тогда ещё не слышала фамилии Кнебель, режиссёр её тоже не упоминал, но репетировали мы именно методом действенного анализа, как я потом поняла. Если на «Бедном Марате» в клубе СМУ-7 мы не продвинулись дальше застольных читок, то на «Лесе» у нас такого периода вообще не было. Мы собирались в шестой комнате Дома учёных (нынче там развешены картины пущинских художников) и делали этюды на предлагаемые пьесой обстоятельства. Это было так интересно, что явка почти всегда была обеспечена. Но Саша Баскаков часто не мог надолго задерживаться. Его жена работала в больнице посменно, и когда репетиции совпадали с её дежурствами, Саше приходилось оставлять младшую дочь на старшую. Поэтому, когда надо было собрать всех для массовых сцен, Антон Антоныч хитрил – звонил и говорил женщинам, что на репетицию они должны принести шали, а мужчинам – например, кружки. А зачем это, узнаете на репетиции. Мы, конечно, были заинтригованы, и явка бывала стопроцентной. Репетировали сцены из спектакля, а про шали и кружки забывали.

Мы собирались 4 раза в неделю: в пятницу и понедельник в 7 вечера, в субботу и воскресенье в 12 час. В середине недели Лёша ездил в Москву, пытался пристроить свои киносценарии, но у него ничего не получалось.

Я ходила на все репетиции и даже на те сцены, в которых не была занята. Поэтому, если кто-то не приходил, простоев у нас не было – у меня были сцены практически со всеми. Когда мы из комнаты вышли на сцену Дома учёных, Алексею Антонычу было трудно играть Счастливцева и одновременно режиссировать, и мы из зала подсказывали его партнёрам и даже ему: «Не перекрывайте! А может, лучше сделать так?» Он нас поощрял и даже просил внимательно следить за действием, когда он сам на сцене. Возможно, ещё тогда я незаметно для себя и начала втягиваться в режиссуру.

По пятницам и понедельникам в зале шли фильмы, и мы репетировали на сцене клуба СМУ-7, где работал Баскаков. Алексею дали там даже полставки руководителя драмкружка.

Репетировали мы 9 месяцев, премьеру в Доме учёных назначили на Пасху, 26 апреля. Костюмы мы брали на прокат в «Мостеакостюме». Прокат оплатила директор Дома учёных Нина Святославовна Архипова. Она и «рафик» давала, чтобы привезти костюмы в четверг, а в понедельник отвезти. В пятницу мы устроили генеральную репетицию для зрителей в клубе соседней деревни Большое Грызлово. В зале были почти одни дети. Пятница была Страстная, деревенские жители не пришли развлекаться.

В субботу сыграли премьеру в клубе СМУ-7 при полном зале, а в воскресенье утром и вечером играли в Доме учёных. Оба раза зал был переполнен. Возрастной грим в пятницу и субботу делал нам Алексей Антоныч, а в воскресенье – его жена. Ещё лучше. Мы с Таней Овсянниковой не стали разгримировываться после утреннего спектакля и не пошли домой. Моя мама принесла в Дом учёных крашеные яйца, кулич и творожную пасху, бутерброды. Остатки этого пошли на «банкет» после премьеры. Спирт принесли те, кто работал в институтах.

После премьеры был такой забавный случай. Сидим мы с Таней Овсянниковой и Алексей Антоныч на лавочке около Дома Учёных. Подходят какие-то тётки, здороваются с ним, благодарят за спектакль и спрашивают, где он взял таких хороших возрастных актрис. Режиссёр отвечает: «Да вот же они сидят!» Они не поверили: «Да вы, Алексей Антоныч, как всегда, шутите!» Как мы с Таней ни старались уверить тёток, что это были мы, они так и не поверили.

И ещё: кто-то оставил на вахте Дома учёных открытку, на которой написал, что ему очень понравилась игра исполнительницы главной роли и всё такое прочее. Не помню, кем она была подписана. Мама открытку хранила, а потом она куда-то исчезла.

После премьеры «Леса» я, Таня Овсянникова, Люда Козлова и даже Оля Соколова отправились поступать в театральные училища. Никто из нас не поступил, хотя какие-то туры мы проходили.

Осенью Люда Козлова предложила Алексею Антоновичу поставить «Заговор чувств» Олеши, она хотела сыграть там главную роль Вали. Текст пьесы такой чудный, что некоторые реплики я помню до сих пор: «Кавалеров сказал мне, что когда он впервые увидел меня, когда я прошла мимо, то ему показалось, что прошумела ветвь, полная цветов и листьев». Люда была крепенькая, полненькая, и моя сестра Таня шутила, что текст надо заменить на «ветвь, полную плодови листьев». Таня как раз в это время писала курсовую работу по роману «Зависть», по мотивам которого Олеша и написал пьесу «Заговор чувств». Было интересно приносить на репетицию какие-то сведения, полученные от Тани, обсуждать пьесу, а потом помогать Тане писать курсовую. Я и на предыдущем курсе с удовольствием помогала Тане писать работу по моим любимым «Трём толстякам».

Лёша (так он попросил нас себя называть после премьеры «Леса») предложил мне в «Заговоре чувств» опять возрастную роль – вдовы Анечки Прокопович, про которую главный герой говорит: «она старая, рыхлая, … её можно выдавливать, как ливерную колбасу…» Конечно, я отказалась, а постановка и по другим причинам не состоялась.

Тогда Лёша решил ставить «Женитьбу» Гоголя. Агафью Тихоновну поручил Тане Овсянниковой, а мне опять предложил возрастную роль – её тетки Арины Пантелеймоновны. Я просила репетировать Агафью Тихоновну хотя бы в очередь с Таней, но Лёша не давал. Репетиции шли как-то ни шатко ни валко.

А тут ещё от Лёши ушла жена и уехала с дочкой и родителями в Волгоград. Лёша уволился из Дома учёных и клуба СМУ-7 и начал искать обмен на Москву. Квартиру им на троих Дирекция Научного центра дала быстро, но однокомнатную и в старом доме № 13-В на первом этаже. Обменять её было очень сложно.

Нам стало скучно без репетиций, и мы ходили к Лёше в гости. Он много работал, писал рассказы, сценарии мультфильмов и художественных картин, написал пьесу для театра «Сатиры» с главной ролью для Анатолия Папанова, но ничего не мог пристроить, потому что у него не было связей. На что жил, я тогда не интересовалась. Иногда Лёша просил меня что-нибудь ему перепечатать. Сначала я делала это на работе. Потом он у себя дома стал усаживать меня за пишущую машинку и диктовал. Это было очень интересно: он расхаживал по комнате и разыгрывал персонажей киносценария. Иногда что-нибудь спрашивал у меня, хотел со мной посоветоваться, но что могла ему подсказать 19-летняя девочка без образования и жизненного опыта?

Папина профсоюзная организация организовывала много разных поездок, и папа брал меня с собой. В августе 1969 года мы летали в Киев, который мне очень понравился, потому что напомнил Грузию. Весной следующего года летали в Ленинград, где останавливались в общежитии Центракадемстроя. Моя подруга Валя Гришина тоже захотела съездить в Ленинград, и я поехала с ней ещё раз на майские праздники. Нас приняли в том же общежитии, и мы даже были в большой комнате одни.

Мы с Таней были очень рады, что переехали в Подмосковье, но ностальгия по Грузии и детству была, за год я накопила немного денег, и на ноябрьские праздники 1969 года мы полетели в Тбилиси. Там повидались с бабушкой и поехали в Рустави к нашим подругам Майе и Жене Карачевцевым. Они ещё учились в 10 классе. Проведали нашего любимого учителя русского языка и литературы Николая Михайловича Сихно, кого-то ещё, зашли в нашу бывшую квартиру. Но там обстановка так поменялась, что квартиру мы не узнали. Прав был Геннадий Шпаликов: «Никогда не возвращайся / В прежние места».

У папы совсем испортились отношения с начальником КМС, «чёрным человеком» Черновым – он продолжал ущемлять права рабочих, а папа за них заступался. И вот еду я как-то в лифте с директором СКБ Арленом Георгиевичем Аристакесяном, и он мне говорит: «У меня появилась вакансия. Пусть Владимир Львович зайдёт ко мне». Они были знакомы, вместе занимались в группе здоровья, и, видимо, папа жаловался на Чернова. Поэтому папа с радостью перевёлся в СКБ инженером-конструктором производственного цеха.

А осенью в Пущине открылись платные курсы стенографии и машинописи. Я хотела на них поступить, но денег у нас не было. И папа попросил Арлена Георгиевича, чтобы тот заплатил за меня из бюджета СКБ. Стенография мне в жизни не пригодилась, но что-нибудь быстро записать и потом расшифровать я могу, а делопроизводство пригодилось. И печатаю я 10-ю пальцами, ноутбук и смартфон за мной не поспевают, приходится возвращаться, чтобы править.

Тётя Тина и дядя Юра очень звали меня к себе в Голливуд, обещая и линзы вставить, и в школу-студию «Театр Чехова» устроить. Мы объяснили им, что меня, молодую, незамужнюю и бездетную, не выпустят из СССР – «железный занавес». Но, главное, я сама боялась, что даже если выпустят, то назад уже не впустят, и я никогда больше не увижусь ни с родными, ни с друзьями. Надо мной потом подруги подшучивали, что я отказалась от карьеры голливудской кинозвезды.

В июне 1972 года умер дядя Юра, а в октябре тётя Тина прислала приглашение нашей маме. Ей совсем не хотелось ехать в Америку, но она всё же съездила в МИД СССР на Смоленской. Там маму напугали тем, что, не зная английского языка, она не поймёт, если при ней будут вестись провокационные разговоры, которые могут ей навредить. И мама со спокойной душой отказалась ехать. Тогда тётя Тина сама стала готовиться к поездке на родину.

Летом 1972 года была аномальная жара, больше 30 градусов. От СКБ на автобусе мы ездили в Ленинград. Временами мы разувались и ходили по городу босиком, обмывая ноги в Мойке и каналах.

А в августе мы с Таней и моей подругой из СКБ технологом Неллей Зайцевой поехали в Феодосию. Однажды, когда мы были на пляже, внезапно начался сильный ливень и после него с гор потекли такие огромные потоки, что мы шли домой чуть ли не пояс в воде. Мне пришлось нести на закорках Неллиного 5-летнего сынишку.

30 октября я получила свидетельство об окончании курсов с отличием и присвоением квалификации стенографистки-машинистки и технического секретаря. Это определило мою служебную жизнь на последующие 14 лет. Но хотела-то я совсем другого.

ГЛАВА 5. «МОСФИЛЬМ»

Я решила устроиться на «Мосфильм» хоть кем-нибудь, чтобы иметь возможность получить работу помощника режиссёра, потом ассистента по актёрам и, наконец, второго режиссёра. Тогда это был предел моих мечтаний. Мама, скрепя сердце, меня отпустила, так как даже по её понятиям я стала совершеннолетней – 21 год.