Воспоминания

В августе должны были приехать мы с Таней и мамой, и папе дали комнату в бараке, влезть в которую с вещами мы не могли, – мы отправили из Грузии целый контейнер с мебелью. Папе удалось снять полдома в дер. Пущино у своего сослуживца Виноградова. Это был самый последний от города дом около родника.

Нам сдали две небольшие проходные комнатки с верандой. Когда пришёл контейнер, все вещи в дом не влезли, большие деревянные ящики с книгами пришлось оставить во дворе. Нам с Таней без книг было скучно. Если в школе уже и была библиотека, то ещё хилая. А школа в посёлке тогда была единственная – средняя школа продлённого дня, ныне 1-я. И мы дома играли с бумажными куклами – я, 8-классница, и Таня, 9-классница.

Воду приходилось таскать вёдрами из ручья. Ручей был под довольно крутой горкой. Когда она обледенела, я садилась на пятую точку и съезжала к ручью. Набирала ведро и протягивала его Тане, которая лёжа на животе, вытягивала ведро, а потом и меня.

Мылись, стоя в железном окарёнке. В нём же мама и стирала. На доске. А отстиранное бельё складывала в детскую железную ванночку. Эти лоханки послужили и мне верой и правдой аж до 2011 года, пока я не закончила в квартире евроремонт и не купила стиральную машину.

Папе приходилось выходить на работу чуть ли не за час, чтобы успеть дойти из деревни в гараж (КМС), который и ныне располагается в промышленной зоне на ул. Строителей и называется ПУМиА. Домой папу иногда подвозили.

За аренду дома надо было платить, и мама устроилась лаборанткой по химии в школу. Так своеобразно реализовалось мамино желание поступить в химический техникум после 7-го класса, куда её не приняли по возрасту.

Химию преподавала Нина Абрамовна Ветрова, они с мамой сразу нашли общий язык. Нина Абрамовна была классной в 10Б, где учились Толя Афанаскин, будущий начальник ЖЭКа и потом мэр, и Лариса Румянцева, с которой мы позже подружились. Это был первый выпуск в этой школе – 10А и Б и 11-й классы. В 11-м учился Ларисин старший брат Володя, будущий зам. Чубайса. На него будет совершено нападение, он получит травму головы, от которой через несколько лет скончается. Похоронен Володя на Пущинском кладбище вместе со своими родителями и братом Женей, моим одноклассником, рядом с моими родителями – Румянцев-старший работал вместе с моим папой в КМСе. Володя иногда приезжал в Пущино, и мы общались. Он потрясающе водил машину, устраивал мне скоростные ралли по бетонке. А однажды я поехала с ним на мотоцикле к Румянцевым на дачу в Митинки, и он проехал по мостику из ступеней. Лариса потом долго дивилась, как я на такое отважилась.

Таню приняли в 9А класс, меня – в 8А. Ходили мы с Таней в школу и из школы с мамой, мечтая поскорее добраться до дома, чтобы поесть квашеной капусты, которую родители заготовили в бочке на веранде. В Рустави мама квасила капусту, но ей не хватало холода, и она не была такой вкусной и хрустящей.

Во время первых школьных каникул мама повезла нас с Таней по московским музеям. Преимущественно – литературным. Остановились мы у маминой тёти Лёли, которая жила в коммунальной квартире над магазином «Синтетика», в доме на пересечении Ленинского проспекта с проспектом Вернадского. Бабушка Лёля в браке с художником-мирискусником Н. Д. Миллиоти родила сыновей Павла и Юрия. У Юрия Миллиоти и его жены Руфины Александровны, родной сестры актрисы Валентины Сперантовой, была дочь Елена, которая стала актрисой театра «Современник». У бабушки Лёли мы с Леночкой и познакомились, и она стала приглашать нас к себе в театр по контрамаркам. Мы с мамой потом ездили в Москву на все каникулы и ходили не только в музеи, но и в театр. В старом здании «Современника» на пл. Маяковского отдельного актёрского буфета не было, и в антрактах можно было наблюдать, как выпивают незанятые в дневных спектаклях актёры во главе с Олегом Николаевичем Ефремовым. Но всё было очень прилично и весело.

Первые месяцы мы ходили в школу спокойно, но в конце ноября началась гололедица, и мы с Таней пропускали уроки. А в декабре выпало невероятное количество снега. Помню, моя одноклассница Таня Ядрышникова предложила мне зайти за ней в воскресенье, чтобы вместе пойти в кино в клуб СМУ-7 и переночевать у неё. Я вышла из дома и не смогла найти тропинку – куда ни ступлю, проваливаюсь в снег по колено.

Слава Богу, перед самым Новым годом папе дали квартиру в новостройке – пятиэтажном блочном доме на третьем этаже. Правда, двухкомнатную на четверых. Но мы и этому были рады, особенно мама. Она боялась, что в трёхкомнатную папа выпишет из Тбилиси свою маму – хозяйки не ладили.

В контейнер из руставской квартиры поместились: старинный буфет, купленный в Грузии, ломберный столик, старинная тумбочка, 3 больших сундука и один маленький (всё это у меня и сейчас стоит, кроме 1 сундука, который у Тани), 3 железные кровати с сетками (родительская и 2 наши), мамин детский шкаф красного дерева, 2 венских кресла уже не соломенных, а с сиденьями, обтянутыми дерматином, 2 деревянных квадратных стула со спинкой и одним подлокотником, матрас от диванчика, и два больших деревянных ящика с книгами. Остальную мебель папе сделали рабочие по его чертежам: секретер и тумбочку для прихожей с ящиками для инструментов, которые до сих пор стоят у Тани, круглый стол, за которым помещалось 8 человек, ножки для диванного матраса и кухонную мебель: стенную полку со стёклами, стол с дверцами и ящиками, тумбочку и низкую тумбочку для хранения ведра, на которой можно сидеть, 2 табуретки.

В большой комнате был стенной шкаф, папа прибил в нём перекладину для вешалок. Туда вешалась сезонная одежда всех четверых, остальная хранилась в сундуках. Наша с Таней школьная форма висела на стенной вешалке в детской.

На нашей лестничной площадке поселилась молодая семья, в которой жила Танина одноклассница Валя Саплинова. Мы подружились, вместе ходили в школу, а Таня с Валей и из школы. Интересно, что на школьные вечера и на прогулки я сооружала Тане и Вале пучки, стригла и накручивала чёлки. А когда Валя кончила школу, она устроилась парикмахером и накручивала локоны уже нам, делала стрижки «сэссон» и «гарсон», а из отрезанных длинных волос смастерила нам шиньоны. Валя была замужем дважды – за Женькой Птущо и за Тищенко. От обоих у неё дочери: старшая живёт в Ставрополье, младшая – в Италии. Внуки тоже есть. Но ни самой Вали, ни её мужей уже нет в живых.

На большой школьной перемене буфетчица из кафе «Берёзка», которое было на втором этаже магазина «Спутник», приносила в школу корзину жареных пирожков с повидлом по 5 коп. Я их обожала! Но мама не могла давать мне деньги каждый день.

Я сразу начала ходить на факультатив по математике, потому что прочитала в кабинете высказывание Ломоносова: «Математику уже затем учить надо, что она ум в порядок приводит». Участвовала в разных заочных олимпиадах. Правда, не помню, чтобы побеждала.

У нас была очень колоритная учительница физики – Антонина Гавриловна Дёмина. До окончания заочного пединститута она работала крановщицей. И её любимыми задачами были задачи про разложение сил на подъёмном кране. А когда ученик у доски не мог решить какую-нибудь задачу или ответить по теории, она раздражённо прикрикивала на него: «Пшёл на место!» – и мы ржали.

Класс у нас был дружный. В первый же год в январе температура понизилась до 30 градусов, и уроки отменили. А наш 8-й класс отправился на горку за нынешней экспериментальной школой кататься на санках.

По весне учителя литературы устроили «Огонёк» для 9-х классов. Его посвятили Сергею Есенину, которого не было в школьной программе. Ученики сидели за столиками, пили чай с пирожными, и каждый по очереди вставал и читал наизусть одно стихотворение. У нас с Таней была одна учительница литературы, она же завуч, Нина Николаевна Егорова, очень неплохая. И она разрешила мне, 8-класснице, прийти на «Огонёк» и прочитать стихотворение. Я выбрала «Песнь о собаке», а Таня – «Не бродить, не мять в кустах багряных…»

Каждый год старшеклассников возили в театр в Москву. Я ездила и со своим, и с Таниным классом. На Таганке посмотрела «Доброго человека из Сезуана», «Антимиры», «Десять дней…», ещё что-то. Я была в восторге! Как учителя доставали билеты, я тогда не интересовалась. Наверное, по письмам на коллективные посещения – была в советское время такая возможность получать дефицит. Один раз наш класс свозили в Большой театр на оперу «Иван Сусанин», в которой на сцену выводят лошадей. Мы сидели на самом верхнем балконе, за колоннами, слышно было хорошо, но видно плохо. Опера как жанр меня не впечатлила.

На работе папе выделили 4 сотки под картошку, на которые мы с Таней (особенно я) ходили «из-под палки». Картошку надо было посадить, пропалывать, обирать от колорадских жуков, выкапывать. Землю выделяли за клубом СМУ-7, за финскими домиками и бараками, ближе к Оке.

Сразу же по переезде в новую квартиру мы начали всей семьёй ходить в клуб СМУ-7 в кино. Классной руководительницей у меня была географичка Нина Сергеевна Мажорина, старой коммунистической закалки. Внешне она была полная и с маленьким пучком надо лбом. Ребята дали ей кличку «корова». Когда объявляли фильмы «детям до 16-и», Нина Сергеевна приходила в клуб «не пущать» учеников из своего класса. Даже билетёры возмущались: «Ну с родителями-то пусть идут!»

Как только я узнала, что в клубе есть драмкружок, сразу же побежала в него записываться. Директором клуба был тогда Володя Саакян, а худруком – Саша Баскаков. Они учились в ЗНУИ на актёрском курсе. Потом перешли на курс начальной режиссуры, после – на курс повышенной режиссуры. Им баснословно повезло – в 1967-68 годах режиссуру преподавал Анатолий Васильевич Эфрос, которого тогда отстранили от руководства Ленкомом.

Когда я пришла в драмкружок, Баскаков и Саакян пытались поставить какую-то современную одноактную пьеску «Отцы», но ничего не вышло – кроме меня и вокалистки Вали Разенковой, никто для этого не нашёлся. А я подружилась с Валей. Она работала изолировщицей в МНУ-14, утепляла трубы стекловатой. Жаловалась, что мелкие осколки стекловолокна попадают под одежду. А жила Валя в общежитии, в доме 11В, где тогда не было ни душа, ни горячей воды. Раз в неделю ходили в баню. У Вали было койко-место в комнате на двоих и даже, когда она вышла замуж, ей не сразу дали отдельную комнату.

По праздникам в клубе устраивали концерты, в которых я читала стихи. А Баскаков с Николаем Фирсовым «пели» частушки собственного сочинения.

…Нервных просим удалиться –

Мы куплеты будем петь!

* * *

Подарила лотерейный

Куму свой билет кума –

Кум теперь «Москвич» имеет,

А кума сошла с ума.

Ну, и, конечно, «политические», иначе бы одни «бытовые» запретили:

Гитлер, Гиммлер, Геринг, Гесс

На Россию как-то лез.

Не мешало б Пентагону вспомнить

Нюрнбергский процесс.

В клубе появилась новая заведующая, Валентина Лубошникова. Она поощряла художественную самодеятельность бесплатными проходами в кино и на танцы. Около клуба была деревянная танцплощадка, и я с 8-го класса гордо на неё ходила. Придя туда с очередным «рейдом», меня увидела наша классная и пожаловалась маме. Но мама ей возразила, что они с папой, приходя в кино, видят, что на танцплощадке порядок, поэтому не считают предосудительным моё там пребывание. Около площадки всегда дежурили дружинники, а пьяных и даже выпивших билетёры не пропускали.

Танцевали под эстрадный оркестр под управлением Александра Филиппова. На аккордеоне играл Юрий Голубев, на гитаре – Валерий Смирнов, на контрабасе – Геннадий Липинский и Олег Александрóв, на трубе – Александр Рубеко и Игорь Александрóв. В концертах пели Толя Сусакин (о нём я ещё напишу), Нелля Сотская, Юрий Карпов, Валя Филиппова, Люда Богданова и Валя Разенкова. Я все имена-фамилии, конечно, не помнила, но мама сохранила газету «Трибуна строителя» № 32 (391) от 13 августа 1966 года. Там напечатана заметка зав. клубом в Пущине В. Лубошниковой «Играет оркестр». Есть в ней и про меня: «Несомненные артистические данные имеет вчерашняя школьница (на самом деле я перешла в 9-й класс) Ольга Мибом (вместо Мейбом), которая занимается в драматическом кружке и, кроме того, учится искусству художественного слова».

В клубе появилась и новая руководительница драматической студии, Галина Сергеевна Модестова. Она окончила институт культуры и вернулась в родной Серпухов, но там ей работы не было. Сначала мы монтажно прочитали «Реквием» Роберта Рождественского к 9 мая. Нас было семеро: сама Галина, Саша Баскаков, Володя Саакян, Боря Свидерский (строитель), Тамара Рубцова (тогда она работала медсестрой, потом заочно окончила пединститут и преподавала русский и литературу в экспериментальной школе), Оля Соколова (воспитательница детского сада) и я.

Потом Галина решила ставить «Моего бедного Марата». Там всего два героя, второе действие происходит через 4 года после первого, а третье – через 13 лет. Галя распределила нас так: первое действие репетировали я и Саакян, второе – Соколова и Свидерский, третье – Рубцова и Баскаков. Могло получиться интересно, но мужики так плохо ходили, что всё развалилось ещё на стадии читки, и Галя уволилась. Но концерты продолжали устраиваться.

К 10 классу я твёрдо решила, что поступать буду только в театральные вузы, поэтому медаль мне без надобности. И потеряла интерес к учёбе. Вообще я всегда училась легко. Сочинения переписывала Танины пятёрочные – Нина Николаевна каждый года темы давала одни те же, задачки щёлкала, как орехи, ибо каждый раз годом раньше помогала решать их Тане, устные уроки практически не учила – мне было достаточно послушать на уроке или один раз прочитать, дома или на переменке. А если надо было, шпорами пользовалась виртуозно – ни разу не попалась.

Осенью открылся Дом учёных и в нём бар. Таня кончила школу и устроилась туда официанткой вместе с моей подругой Валей Гришиной, Таниной ровесницей, переехавшей в Пущино с родителями из Серпухова. Я, десятиклассница, ходила к ним на чашечку кофе с коньяком. А тут ещё институты начали устраивать в баре свои предновогодние вечеринки, и стало очень весело. Окна в баре тогда были без штор, и меня увидела классная. Она попыталась нажаловаться маме, но мама ответила, что безусловно знает, где бывает её младшая дочь, и ей спокойнее, когда старшая дочь возвращается домой поздно вечером не одна, а со мной. Но Таня с Валей проработали там недолго – проворовалась буфетчица, и родители забрали их оттуда.

Таня готовилась к поступлению на филфак МГУ и начала ездить в Переделкино к дяде Диме-пушкинисту – у него была шикарная библиотека. Постепенно Таня там осела. Валя устроилась чертёжницей в СКБ, а вечерами заходила за мной, и мы с ней гуляли. В основном по проспекту Науки. Экзотическое воспоминание: промтоварный магазин «Весна» охраняла бабушка. Особенно колоритно она смотрелась зимой: в огромных валенках, полушубке, платке и с ружьём. Мы всегда здоровались с ней, иногда перебрасывались фразами.

Фильмы в Доме учёных шли один-два дня. Сеансы сначала были в 6, 8 и 10, двухсерийные фильмы – в 6 и 9. Потом стало 2 сеанса: в 7 и 9 – люди активно покупали телевизоры и меньше ходили в кино. Мама шла в 5 часов к открытию кассы и покупала билеты на второй ряд по 20 коп. Практически каждый день, это была такая фишка. Папа продолжал работать в КМСе – гараже строительной техники. Техноруком. Он всегда защищал рабочих в производственных вопросах перед начальником Черновым – очень «чёрным» человеком. И рабочие считали своим долгом отблагодарить папу, приглашая выпить с ними после работы. А папа очень быстро пьянел. Так мама в обед говорила папе: «Володя, после работы не задерживайся, мы идём в кино!» И у папы была вежливая причина отказать подчинённым.

Прозвенел последний звонок. И хоть я из отличниц съехала в хорошистки, мне поручили сказать благодарственное слово учителям.

Настало время готовиться к выпускным экзаменам. Погода стояла жаркая, Таня была уже свободна, и мы с ней пропадали на пляже. Таня читала, а я строчила шпоры для устных экзаменов. На экзамене по истории, например, можно было пользоваться картами – отличное место для шпор. Когда я перешла в 9-й класс, директором школы назначили историка Николая Дмитриевича Щукина. Как учитель, он научил нас связывать историю с современностью. На официальном уровне того времени, конечно. Но чрезвычайно полезными для жизни оказались не факты, а сам принцип.

А однажды Николай Дмитриевич проявил себя очень человечным директором. В школе обязательным правилом была сменная обувь. Сразу по приезде в Пущино мама через «Красный Крест» нашла своего брата Юрия в Америке, с которым переписывалась до войны. Они с женой Тиной присылали нам посылки и доллары, которые выдавали «сертификатами». С ними можно было совершать покупки в специализированном магазине «Берёзка». Мама купила мне по моей просьбе осенние сапоги на шпильке. Я носила их с шерстяными носками и зимой до валенок в сильные морозы. В сапоги мы заправляли в рейтузы со штрипками, в которых тогда ходило всё женское население. И вот я подговорила девчонок, мы пошли к Щукину и сказали: «Николай Дмитриевич, разрешите нам зимой не переобуваться – ведь это очень неприлично, когда у таких взрослых барышень, как мы, торчат из туфель рейтузы со штрипками». И он с нами согласился. Я рассекала по школе в сапогах, стараясь не очень громко стучать каблучками. Мне это удавалось, у меня была лёгкая походка.

А Тане в «Берёзке» купили белые сапожки. Таня в них и шубке из серого искусственного «каракуля» ходила, как Снегурочка. Я же таскала зимнее красное пальто из «Детского мира» с овчинным воротником до тех пор, пока тётя Тина не прислала нам с Таней мутоновые шубки.

Выпускной вечер был для меня не впервой – я уже побывала на Танином. Тётя Тина прислала из Америки Тане для выпускного длинное пышное белое платье, расшитое жемчугом, сшитое для Софи Лорен, когда она снималась в фильме «Графиня из Гонконга». Но Чарли Чаплин это платье забраковал, потому что оно показалось ему слишком шикарным. А Тане уж и подавно. Таня надела маленькое белое парчовое платье с жакетом, которое тётя Тина прислала мне для Таниного выпускного. А к моему выпускному тётя Тина прислала кружевное белое платье длиной «миди», белые перчатки выше локтя с пуговичками на запястьях и белые чулки. Когда мы в школе обсуждали с нашей классной руководительницей выпускной, она пригрозила, что не пустит меня в школу в перчатках и длинном платье, а также всех, кто посетит парикмахерскую. Конечно, никто не принял это всерьёз. Я попросила маму укоротить платье, чтобы я могла его и потом носить. Мама не стала ничего резать, а просто подняла юбку под грудь – «татьянкой». Но больше я это платье так и не надела, а со временем отдала его Кате, жене племянника.

На торжественной части моего выпускного вечера был директор Научного центра и Института микробиологии Георгий Константинович Скрябин. Он пошутил: «Я пришёл, чтобы пригласить выпускниц на работу в институты города лаборантками, но не решаюсь это сделать, ибо вижу перед собой не выпускниц, а голливудских актрис». Это было особенно забавно, ибо он не мог знать происхождение моего наряда из Голливуда, где жили тётя Тина и дядя Юра.

Окончив школу, я долгое время ни с кем из одноклассников не общалась. Впервые мы собрались на 20-летие окончания школы в 1988 г. Инициаторами были мальчишки из параллельного класса. Наши парни тоже были, а из девчонок были только трое из моего класса: Света Помазкова, Галя Ряшина и я. Встречу ребята организовали в ресторане гостиницы. Меня тогда поразило, что мальчишки из параллельного класса, которые не были ни отличниками, ни даже хорошистами, получили высшее образование – очное, заочное или вечернее. Стало ясно, как нам повезло с учителями, которые дали нам очень хорошее, крепкое образование.

Следующую встречу выпускников организовала Таня Маркова в музыкальной школе, где она работала начальником АХО. Это было 35-летие окончания школы, 2003 г. На 40-летие мы собрались в кафе «Людмила» в нижнем зале, а на 50-летие – там же, в верхнем зале. На последней встрече из учителей была только математичка и классная «Б» Светлана Васильевна Балаганская, самая молодая наша учительница – она пришла к нам почти сразу после окончания института. Мы и позже несколько раз ходили на встречи выпускников в школу, а после них шли ко мне. К сожалению, с каждым годом всё меньшим составом.

ГЛАВА 4. СКБ БП. ПЕРВАЯ ГЛАВНАЯ РОЛЬ

Я хотела быть не драматической актрисой, а чтицей, поэтому собиралась поступать на эстрадное отделение ГУЦЭИ. Но там сказали, что они готовят «синтетических» актёров, и, кроме чтения, надо уметь петь, танцевать и играть на каком-нибудь музыкальным инструменте. Поэтому посоветовали мне поступать во все 4 театральных вуза: в Щукинское и Щепкинское училища, в школу-студию МХАТ и в ГИТИС.

Так я и сделала. Но так как я отправилась на экзамены в очках, меня нигде не пропустили дальше отборочного тура – это когда проходишь прослушивания по записи в живую очередь ещё без сдачи документов. В следующие годы я в очках не поступала, и студенты, которые прослушивали абитуриентов на отборочных и первых турах, пропускали меня дальше, но преподавателей обмануть не удалось. Помню, на каком-то туре мне так и сказали: «У нас огромный выбор между вами и другими, не менее способными абитуриентками, но с хорошим зрением, и мы сделаем выбор, конечно, в их пользу». В 1968 году конкурс в Щуку был 250 человек на место, в последующие годы – также.

Мама не возражала, чтобы я поступала в театральные вузы, пока позволит возраст. Принимали тогда негласно до 21 года, редко – 22-23-летних. Объясняли это тем, что старших невозможно учить одновременно с 17-летними – жизненный опыт слишком разный. Но мама хотела, чтобы я не теряла времени и поступала ещё куда-нибудь. Приехала моя подруга из Грузии Люба Коробова поступать на библиотечный факультет в институт культуры, и я присоединилась к ней. Но мне не понравилось ни расположение института в Левобережной, ни сам институт, ни общежитие. Я сдавала экзамены без особой подготовки и не добрала баллы. Так обрадовалась, что даже не поехала забирать документы, мне их прислали по почте.

Моя подруга Валя Гришина, работавшая чертёжницей в СКБ биологического приборостроения, сказала, что в производственно-технический отдел требуется девочка с красивым почерком, чтобы переписывать на кальку программы на изготовление приборов. С кальки программы копировали на светочувствительную бумагу, получая так называемые «синьки», и отправляли их в производство. Меня приняли на работу, но ставки в производственно-техническом отделе не было, и первая запись в трудовой книжке у меня такая: «10.09.1968 принята в СМЦ на должность слесаря 1 раз.» Во втором квартале следующего года в штатном расписании ПТО появилась должность лаборанта, и меня перевели на неё. На первой странице трудовой книжки так и значится: «профессия лаборант». В 1970 г. ПТО переименовали в тех. бюро № 30, и меня перевели на должность техника. Но с теми же 70 руб.

Я переписывала программы гораздо быстрее, чем их составляли технологи и нормировщики, поэтому начальница отдела обучила меня составлять программы. Это было просто: на ручном калькуляторе помножить количество деталей на нормо/час изготовления и на количество деталей в приборе, получалась себестоимость прибора. Ошибиться было невозможно, потому что горизонтальный и вертикальный итог должны были сойтись.

Но и программы я составляла быстрее, чем готовили для них задание инженеры. В нашем отделе была пишущая машинка, и в свободное время я начала учиться печатать. А тут и подвернулось, что печатать. Я подружилась с Элей Саркисовой, муж которой, канд.физмат.наук Гари Николаевич, работал в институте биофизики. У них там по рукам ходили книги, изданные за границей. По просьбе Эли я перепечатала под копирку столько стихотворений из книги, сколько успела за рабочий день. Так я впервые познакомилась и обалдела от красоты стихов Мандельштама, сборник которых Гарику дали «на одну ночь», а точнее – на сутки.

Наша мама была верующей. Она рассказывала, что её папа при любом «прижиме» каждое воскресенье ходил в церковь и всегда брал её с собой, пока она была маленькая. Из Пущино мама ездила в Москву, в храм Воскресения Христова в Сокольниках, который не закрывался в советское время и в котором была икона Божией Матери Иверская, копия с афонской чудотворной иконы «Вратарница». Мама ездила молиться за папу, которого третировал его «чёрный» начальник Чернов, и за Танино поступление в университет. Когда умер папа, который был крещён в лютеранской кирхе, мама поехала в Серпухов в православную Ильинскую церковь, которая единственная в городе не закрывалась, и уговорила тамошнего священника заочно отпеть папу: мол, кирхи ей не найти, а дочери будут молиться за отца в православном храме.

Но нас с сестрой мама не окрестила. На Урале, где мы родились, мы жили в посёлке, церкви поблизости не было, да и думали родители только о том, как бы выбраться из ссылки. В Рустави, куда мы переехали, церкви тоже не было. Папина мама Нина Ивановна Годзиева, армянка, жившая в Тбилиси, посещала григорианскую церковь, относящуюся к древневосточному православию. Она хотела нас окрестить там, но мама не разрешила: пусть девочки вырастут и сами решат, креститься ли им и в какой церкви.