Воспоминания

Приведу два отрывка из писем тёти Розы:

«19 марта 1980 г. В магазинах пусто, иной раз не знаешь, чем кормить семью».

«9 февраля 1984 г. В магазинах по-прежнему пусто, только на праздники выдают по талонам говяжье мясо. По талонам на масло получаем каждый месяц 600 г. на человека».

Жить и в 50-60-е годы в Рустави было очень трудно, особенно нам – на одну папину зарплату. В магазинах и тогда почти ничего не было, а на рынке всё было очень дорого. Мне запомнилось, что мама при росте метр 69 весила всего 46 кг. Выручало то, что папа делал технические переводы с немецкого. Иногда его посылали в командировки в Москву. Папа останавливался у своего дяди Раймонда и экономил суточные, чтобы привезти нам подарки и что-нибудь вкусненькое. Однажды привёз большую круглую железную коробку синего цвета с килограммом чёрной икры. Мы потом хранили в ней игрушечную посуду, а сейчас я держу в ней обувные щётки и крем.

Ещё в нашем дворе жила семья Коробовых: мама, папа Василий и две их дочери – старшая Жанна и Люба, Танина ровесница. С Любой мы дружили. Она сочиняла стихи.

Однажды мы с Любой лакомились мороженым в кафе на пл. Ленина, и к нам прицепилась цыганка: «Дай погадаю!» У нас оставались какие-то копейки, и мы ей их отдали. Не помню, что она сказала Любе, а мне строго наказала, чтобы я опасалась чёрненьких и водилась только с беленькими. Но что-то я не припомню, чтобы за мной ухаживали блондины. Теперь думаю: может, цыганка имела в виду седого?

Когда я училась в 7-м классе, мы с Любой пошли поступать в Детский самодеятельный театр во Дворце культуры металлургов. Там в это время репетировали инсценировку повести Николая Печерского «Генка Пыжов – первый житель Братска». Люба была очень маленького роста, травести, и ей режиссёр сразу предложил играть заглавную роль в очередь с мальчиком. А мне, дылде, дали роль Стёпы. Все девчачьи роли были заняты, а мальчишек не хватало. Кстати, в радиоспектакле «Генка Пыжов» Стёпу играл Лев Дуров, который оказался моим свойственником, о чём я ещё напишу. Кроме репетиций спектакля, режиссёр предложил мне читать стихи в праздничных концертах. Выступать на большой сцене мне очень понравилось. Это было круто, когда мне, семикласснице, аплодировал полный взрослый зал. Но сыграть в спектакле я не успела, т. к. мы уехали из Рустави.

Потом мы с Любой переписывались. После школы она поступила в Московский институт культуры на библиотечный факультет, по окончании уехала в Ставропольский край. Один раз приезжала к нам с Таней в Пущино. Замуж не выходила, но родила сына Алёшу. Он нашёл меня в Одноклассниках, сообщил, что мама умерла, а тётя Жанна жива.

Мы с Таней, Любой и другими ребятами устраивали дворовые концерты. Разыгрывали разные сценки. Руководила нами девочка постарше по имени Алла, фамилию не помню. Профессор-окулист освободил нас с Таней от физкультуры, и мама стала водить нас на художественную гимнастику в Дом культуры химиков. Что мы там делали, я показывала во дворе. А во Дворце мы с большим удовольствием выступали на новогодних утренниках в костюмах пингвинов и других животных. Жаль, фотографий нет.

Самыми близкими (и до сих пор) подружками в Рустави стали для нас с Таней близнецы Майя и Женя Карачевцевы, которые жили в доме напротив через ул. Вокзальную. Родители девочек работали вместе с нашим папой на АТЗ: Виссарион Палыч – замом главного конструктора, а Наталья Ивановна – замом главного технолога завода. Нас, детей, родители познакомили на ноябрьской демонстрации. Тане исполнилось 7 лет, мне было 5 с половиной, а Майе и Жене – 3 с половиной.

У девочек была замечательная бабушка – Евгения Фёдоровна (Фердинандовна) Оттен, мама Натальи Ивановны. Евгения Фёдоровна была репрессирована, и на этой почве она очень сблизилась с нашей мамой. Бабушка учила внучек музыке, устраивала интересные домашние утренники, занимательные дни рождений. Наша мама не могла покупать дорогие подарки, и мы под её руководством сочиняли девочкам стихи. Майя и Женя родились в день космонавтики.

* **

Майя и Женя, ваше рожденье

В день знаменитый справляем мы:

Сегодня Земле несут пробужденье

Ветры космоса и весны.

Желаем вам на Луне прилуниться,

С марсианами дружбу водить,

А если планеты открыть случится,

О Земле и друзьях не забыть.

Учитесь, дерзайте, пред вами открыты

В мир необъятный пути.

А мы вам желаем от чистого сердца

В семью космонавтов войти!

12 апреля 1964 года

НЕ ТАК ЛИ СЛУЧАЕТСЯ, КОГДА 13 ИСПОЛНЯЕТСЯ?

Наступило воскресенье –

Майин-Женин день рожденья.

Майя-Женя рано встали,

Быстро комнату убрали,

Стали времечко считать

И подружек поджидать:

Гости-гости, поспешите,

Нам подарки принесите!

Платья новые красивы,

У рожденниц модный вид.

Но от скуки, просто в шутку

Майя Жене говорит:

«У меня красивей платье,

И нарядней, и модней!»

Женя Майе отвечает:

«Вечно с модой ты своей!»

Майя Женечку толкнула:

«Много места заняла!»

Женя тоже не сморгнула,

Сразу сдачи ей дала.

Завязался бой горячий –

Банты, кружева летят…

Мама, бабушка и папа

К ним на выручку спешат.

Платья новые измяты,

У рожденниц жалкий вид.

Рвутся в бой её девчата,

Видно, разум их молчит,

Сёстры всё дрожат от злости.

С восклицаньем входят гости:

«Поздравляем с днём рожденья!» –

Замирают в изумленье.

Вы на нас не обижайтесь,

Мы шутили, вас любя.

По секрету нам признайтесь:

Так бывает иногда?

12 апреля 1965 года

Мама читала нам книги, а когда мы болели, читала наизусть стихи: лермонтовскую «Русалку», «Девушку и смерть» и «Буревестник» Горького, «Ваську-свиста в переплёте» Веры Инбер:

Как ни странно, но вобла была

(И даже довольно долго)

Живой рыбой, которая плыла

Вниз по матушке по Волге…

Родители слушали радио и пластинки. Мама любила радиоспектакли, и мы к ним тоже приобщились. Любимыми пластинками в семье были Миронова и Менакер, Аркадий Райкин и грузинские песни в исполнении Владимира Канделаки: «Приезжайте, генацвали, на-ни-на, на-ни-на, угостим вас “Цинандали” , дэли-во-дэла!»

У нас было много настольных игр, мы играли в них всей семьёй: «Приключения Буратино», «Басни Крылова», ещё какие-то. Играли во взрослое лото, шашки, карты. Помню, уже накрыт новогодний стол, но мы не садимся, ждём полночь и, чтобы скоротать время, режемся всей семьёй «в дурака». Потом дожидаемся часа ночи, чтобы ещё раз встретить Новый год уже по московскому времени. В Пущине старый год никогда не провожали, но при папе садились за стол в 23 часа и встречали грузинский Новый год.

Для праздников папа традиционно настаивал водку на лимонных корочках и наливал её в графинчик, а мама и мы с детства пили по глоточку безумно вкусную вишнёвую наливку, тоже из графинчика. Папа набивал вишню в тёмную бутылку из-под шампанского, засыпал сахаром и ставил на солнце. Из вишни выделялся сок и начинал бродить. Сахар оседал, и папа досыпал его в бутылку. Готовую наливку переливали в графинчики, а «пьяную» вишню мы понемногу съедали. В Пущине наливка, к сожалению, не вызревала – солнца не хватало.

Папа мне чуть ли не с пелёнок ради шутки предлагал окунуть язычок в водку. Я морщилась, папа смеялся. Водку до сих пор не люблю. И коньяк. Могу выпить с мороза рюмку водки для сугреву под соответствующую закуску: картошечку, селёдочку, соленья, холодец, но предпочитаю вино. Мама любила кагор, и я люблю полусладкие вина. Если попадается хорошее сухое вино, добавляю туда немного сахара, он прекрасно растворяется.

В 1967 году Таня пошла в школу. У неё была очень хорошая учительница, Софья Алексеевна, армянка, которая горячо полюбила Таню после одного случая. На уроке чтения кто-то из учеников спросил: «а что такое бадья?» Учительница растерялась, а Таня подняла руку и объяснила, что это – деревянное ведро.

Мне дома было скучно без Тани, и мама частенько просила, чтобы Софья Алексеевна разрешила мне посидеть на последней парте. И она разрешала. А потом Таня, выполняя домашнее задание, просила: «Помоги мне решить задачку и будем играть». Собственно говоря, мы все 10 лет так и учились.

На следующий год мама попросила принять меня во второй класс к Тане, но директор, грек Скрынник, был очень вредный и не только не разрешил, но и засунул меня в самый слабый класс «Г». А мне было скучно на уроках. В первые же дни, когда мама встречала меня из школы, один мальчишка ей наябедничал: «А ваш Альбом стоял в углу!» Запомнить фамилию Мейбом он был не в силах. Ещё меня дразнили так: «Мей-бом, тили-бом, загорелся кошкин дом!» Учительница Раиса Ивановна Огурцова была умная и стала давать мне повышенные задания: все выписывали одну букву, а я слово, все читали одно предложение, а я пять, все решали одну задачу, а я три.

Я была высокая, и меня сначала посадили на последнюю парту, но выяснилось, что я плохо вижу, и меня пересадили на первую парту у окна. Уже с первого класса я стала носить очки, а Таня одновременно со мной – со второго.

Мой «Г» класс был очень слабый, никого из своих одноклассников я не помню. Я продолжала скучать на уроках и вела себя плохо. В Рустави учителя не вызывали родителей в школу, а сами ходили по домам. Однажды я пришла с прогулки, и папа отодрал меня за уши.

На папином заводе давали путёвки в пионерский лагерь в Кобулети, на море. Но для начала родители, чтобы навещать нас в лагере, купили путёвки в Кикети, расположенном в 15 км от Тбилиси. Рустави находится в 25 км от Тбилиси, но в другую сторону. Таня кончила 4 класса, а я только 3 класса. Перед самым отъездом Таня заболела, и меня отправили в лагерь одну. Через неделю папа приехал проведать меня и пришёл в ужас: грязная, сопливая, нечёсаная… Грузинки-воспитательницы за детьми не смотрели, а к самостоятельности я не была приучена, родители надеялись на Таню. Она проболела ещё неделю, а меня взяла под крылышко девочка постарше.

В 3-м классе я сочинила стишок:

Мы санитарки смелые,

Один у нас наряд –

У нас повязки белые,

И сумочки висят!

Мама поправила: «И крестики горят». А Таня года в полтора, как только начала говорить, выдала: «Комната побелена, кровать постелена». Но больше никогда стихов не сочиняла.

Наконец, маме удалось перевести меня в четвёртый «А» класс. Это было совсем другое дело – и ребята сильные, дружные, и учителя лучшие. Школа считалась ещё начальной, но обучение было уже предметным. Русский язык и литературу вёл у нас, не побоюсь этого слова, гениальный преподаватель, красавец-мужчина Николай Михалыч Сихно. Он очень нравился нашей маме, мы с ней находили его похожим на звезду экрана Золтана Латиновича – тогда было много венгерских фильмов в прокате. У Николая Михалыча был уникальный для того времени метод обучения правилам русского языка – в виде стишков и загадок. Очень жалею, что ничего не записала и не запомнила. Но практически полную грамотность начал прививать мне этот учитель. Я и школьное выпускное сочинение, и вступительные сочинения на филфак МГУ писала без ошибок.

В классе я сразу подружилась с Юркой Сокольским на почве увлечения кино. Учился он средне, но память у него была хорошая, он с лёгкостью запоминал фамилии актёров и режиссёров. Мама воспитывала его одна и баловала – выписала ему «Советский экран». Я ходила к нему в гости читать журнал и разглядывать фотографии актёров. Пожалуй, Юрка был моей первой детской любовью – мальчик был симпатичный. Я нашла его в Одноклассниках, написала ему, но ответа не получила, а он перестал там появляться. По его странице я поняла, что он окончил школу на год позже, с другим классом. Мне кто-то сказал, что по болезни. Наверное, поэтому и не захотел ответить, что мне очень жаль.

А вот с девочками из класса после уроков я не общалась. Но все переболевшие ученики и ученицы приходили ко мне за пропущенными заданиями. В том числе и Толя Ланге, у которого была эпилепсия. Когда в школе с ним случался припадок, наши мальчишки ловко ему помогали: расстёгивали ремень, держали голову и подбородок. Однажды он пришёл ко мне за уроками и упал, забился. Наша мама, которая чего только не насмотрелась за свою тяжёлую жизнь, тут очень испугалась и попросила его маму (а это была наша детсадовская воспитательница Любовь Ивановна), чтобы она больше не посылала к нам Толю.

В руставских школах была такая мода: устраивать переписки между учениками разных городов и даже стран. Где учителя брали эти письма, не знаю, но в четвёртом классе учительница раздала нам конверты. Мне досталось письмо девочки-немки Флоры Иллензеер из Целинограда, моей ровесницы. О чём мы писали друг другу, уже и не вспомню. Обменивались семейными фотографиями. Мне понравился её старший брат Гарри, тогда показался красавчиком. И кажется, симпатия была взаимной: к 8 марта 1966 г. (уже в Пущино) он прислал мне своё фото «на память». Но постепенно наша с Флорой переписка заглохла.

А в другой раз мне вручили письмо мальчика из Чехословакии Павла Каливоды, младше меня, с которым мы не только переписывались, но и посылками обменивались. Что я ему посылала, не помню, а он мне прислал очень красивых куколок в национальных свадебных нарядах – мальчика и девочку – и чёрную лаковую сумочку. Да такую добротную, что с ней сначала мама ходила, а потом и я.

Дважды мы с Таней ездили в пионерлагель в Кобулети – после моего четвёртого и пятого классов. Море нам очень понравилось. Нас водили на него дважды в день – утром после завтрака и вечером после полдника. Пляж там галечный, мы собирали красивые цветные камешки и привозили их в Рустави. Вход в море пологий. Мне запомнились магнолии, которые в изобилии росли на территории лагеря. Это деревья с крупными белыми ароматными цветами. На лагерные карнавалы мы украшали ими головы и наряды. Ещё запомнился очень вкусный пломбир, который продавцы с тележками горкой накладывали в вафельные рожки. Мы покупали мороженое по дороге на море или обратно. В Рустави по дворам носили молочное мороженое в брикетах и эскимо. «Мароженый эскимос!» – кричал грузин-лоточник.

В лагере мы с Таней занимали первые места в конкурсах художественной самодеятельности. Читать стихи нас научила мама. Таня задорно декламировала Маяковского: «И жизнь хороша, и жить хорошо!», а я разыгрывала стихотворение Агнии Барто: «Синенькая юбочка, ленточка в косе…» В этом лагере нам нравилось, воспитательница-грузинка была хорошая, оба года одна и та же.

Когда я училась в пятом классе, мы вместе с мамой сочинили стихотворение про наш город. Мама отнесла его в газету «Социалистический Рустави». Стихотворение напечатали с небольшой редактурой и предложили мне прочесть его в «Пионерской зорьке».

В шестом классе, выводя предварительные оценки за последнюю четверть, Николай Михайлович вдруг объявил, что в классе получается 100-процентная успеваемость по русскому и литературе – ни одной двойки. И мы – лучшие ученики, отличники – решили, что надо добиться того же по остальным предметам. Мы выяснили у других учителей, кому грозят двойки, и стали заниматься с отстающими. И в кратчайший срок подтянули их! Наш класс закончил учебный год со 100-процентной успеваемостью. Директор отрапортовал, куда надо, и нам выделили на класс две путёвки в Артек (остальные наверняка осели в гороно). Но и эти путёвки получили весьма средние ученицы – директор школы, грек Скрынник, дал их гречанке Афине Сахтариди и ассирийке Вале Агасаровой. Мамы отличников во главе с моей мамой ходили жаловаться и в гороно, и в исполком, и в партком, но там везде заседали грузины, которые делали что-нибудь только за взятки.

А вот стихотворение в прозе, которое мы с мамой сочинили, когда я училась в 6-м классе:

* * *

Сколько прелестей в тебе, осенний лес!

Шуршат под ногами опавшие листья,

багряным ковром устилая лесные тропинки.

Там клёнов горят неопавшие листья,

тут косы златые берёзы

колышет проказливый ветер,

а соком налитые гроздья рябины

склонились под тяжестью ягод своих.

Уж птицы прощальные песни поют,

а белка-хозяйка хлопочет в лесу неустанно,

готовя запасы на долгую-долгую зиму.

––

Как печален ты, осенний лес!

Как грустно поникла берёзка,

сражённая бурей ночной, –

Так голову клонит под бременем горя

Обиженный роком своим человек.

Намокшая ветка берёзки темнеет

С забытым увядшим веночком на ней.

Свинцовое небо нависло угрюмо,

Хладные слёзы роняя в тоске

По утрате прошедшего лета.

––

Лишь тихие старые липы

Спокойно ждут возвращения тепла.

Они знают, что вернётся весна,

И она, ласковая и прекрасная,

Оживит этот печальный лес.

Когда я окончила шесть классов, родители посадили нас с Таней в самолёт и отправили в Москву. Встретил нас папин друг дядя Серёжа Башмачников и первым делом отвёз на смотровую площадку МГУ. Потом свозил нас на Красную площадь, где мы с Таней сфотографировались для шарика с окошком в виде увеличительного стекла, глядя в которое, видишь снимок объёмным. Дядя Серёжа сводил нас в мавзолей и на ВДНХ. После нас разлучили: Таню отвезли к дяде Диме-пушкинисту в Переделкино, а меня – к папиному дяде Раймонду, который жил с женой Анной Александровной в Дегтярном переулке в огромной коммуналке, которая произвела на меня сильное впечатление. В Рустави мы недолго пожили в небольшой квартире с соседями, а тагильские коммуналки я не помню. Как сейчас вижу картину: одна из соседок «Раймондов» (как называла мама дедушку Рому и бабушку Аню) шествует в шикарном шёлковом халате в уборную, торжественно неся перед собой деревянный круг для унитаза. Кухня была заставлена огромным количеством столов, но ели все в комнатах.

Мне очень понравились бородинский хлеб и краковская колбаса, которыми меня кормили по утрам. Надо сказать, что в Рустави чёрный хлеб есть было невозможно, к обеду покупали серый, а к чаю – белый, тоже кирпичиком. Батоны были, но намного дороже, нам каждый день не по карману. Я не любила ходить с мамой по магазинам, и она уговаривала меня, обещав купить 100 г пряников за 8 коп., которые я обожала. А на рынок я соглашалась идти с мамой только за солёный огурчик из бочки. Когда мама просила взвесить один огурчик для девочки, продавцы-грузины просто угощали меня за «дыды мадлоба» (большое спасибо).

Дедушка Рома дружил с соседской семьёй Быльевых, у которых была дочка Мила, Танина ровесница. Они жили в одной комнате. В квартире были такие высокие потолки, что Миле устроили постель «на втором этаже». На лето её отправляли с бабушкой на дачу в Апрелевку, и меня отвезли к ним. Милины родители хотели, чтобы я положительно повлияла на их дочь. Но это они, конечно, зря.

Сначала мы таскали у Милиной бабушки папиросы «Казбек» и тайком курили, потом начали выигрывать у соседей в лото копейки и на них покупали папиросы. Однажды пошли на речку, я полезла купаться, а Мила, чувствуя себя нездоровой, осталась на берегу. Меня затянула воронка. Я кричу «помогите!», подпрыгиваю, а выбраться не могу. Хорошо, рядом на берегу какие-то ребята играли в карты. Мила побежала к ним, и один, зайдя всего лишь по грудь, выдернул меня из этой воронки.

Надо сказать, что Мила была очаровательна, как ангелочек. И миниатюрна. Я рядом с ней чувствовала себя долговязым очкариком. Мой спаситель начал клеиться к Миле, назначая ей свидание. Она отвечает: «По закону жанра ты должен Оле назначить свидание». – «Но мне нравишься ты», – возражает он. Я тем временем оделась, и мы ушли – парень ни одну из нас не заинтересовал, хотя, конечно, я ему до сих пор благодарна за спасение.

В 1969 Таня и Мила вместе готовились к поступлению на филфак университета, и Таня некоторое время жила у Быльевых в Дегтярном. Девочки рассказывали мне такой случай: в перерыве между занятиями они вышли проветриться и сели перекурить на лавочке у памятника Пушкину. Подошли двое взрослых мужчин и стали их куда-то приглашать. Девчонки говорят: «Мы не можем, нам заниматься надо». Мужчины парируют: «Вы теперь всё равно заниматься не сможете, будете нас обсуждать». Так, конечно, и вышло. А на прощание один из мужчин прочитал девчонкам «своё» четверостишье:

Снимите модное манто,

Наденьте собственную кожу,

И вас никто раздеть не сможет,

И не узнает вас никто.

В интернете автором указан Лев Щеглов. Он ли это тогда был «на фоне Пушкина» или самозванец, теперь и не узнаешь. Кто-то мне говорил, что этот стих был написан на стене ресторана Дома литераторов.

В седьмом классе мы опять на пару с мамой сочинили стихотворение

ВЕСЕННЯЯ ФАНТАЗИЯ

Весна вредна для школьников, конечно,

Я ощущаю это по себе:

Смотрю я на окно беспечно,

И нет задачи в голове.

«Чик-чиви-рик!» Что там такое?

Воробушек уселся на окне.

И он совсем лишил меня покоя:

Так захотелось мне побегать во дворе.

Счастливец – воробей беспечный,

Как я завидую ему: жизнь воробья,

Как праздник бесконечный,

Я воробьём на время стать хочу.

Хочу беспечно прыгать и скакать,

Уроки не учить, не повторять.

Но что случилось с воробьём моим?

Зверь страшный появился пред ним.

То мурка рыжая была,

Скачок – и нету воробья!

В начале 60-х годов в Рустави появились кубинцы, приехавшие в СССР на учёбу. Школьным хором мы пели:

Куба, любовь моя!

Остров зари багровой…

Песня летит, над планетой звеня:

Куба, любовь моя!

Когда я училась в 7-м классе, отличникам поручили обучать молоденьких кубинцев русскому языку. Перед Домом культуры металлургов под сенью деревьев поставили столы и стулья, и мы там с ними занимались. Парни дарили нам кубинские марки и значки.

Жизнь в Грузии становилась всё труднее и опаснее. Сынки богатых родителей не работали, целыми днями шлялись по улицам и приставали к девушкам и женщинам. Когда Таня окончила восьмой класс, а я седьмой, родители решили, что надо перевозить нас поближе к Москве. И мама поехала искать папе работу в Подмосковье с лимитом на прописку. Папу всюду с радостью хотели брать: и на Воскресенский химический комбинат, и куда-то ещё, но как только узнавали, что он был в трудлагере, тут же отказывали. Уже в последний день перед маминым отлётом в Грузию папин друг Сергей Башмачников, у которого мама остановилась, посоветовал ей съездить в Центракадемстрой. Тогдашний начальник ЦАС Босых ничего не предложил маме, но когда подписывал пропуск на выход, обратил внимание не мамину фамилию и спросил: «А пушкинист Д. Д. Благой Вам не родственник?» «Это мой брат», – ответила мама. «Садитесь! – воскликнул Босых. – Я лежал с ним в академической больнице. Обаятельнейший человек! Он рассказал мне столько интересного про Пушкина и подарил свою книгу с тёплой надписью. Я вам обязательно помогу». Куда-то позвонил и предложил для папы место мастера в Конторе Механизации Строительства ЦАС в пос. Пущино в 100 км от Москвы с лимитом на прописку. Мама была этому бесконечно рада.

Перед отъездом из Грузии мы поехали по Военно-Грузинской дороге из Тбилиси в Орджоникидзе (Владикавказ). Автобус был старенький, маленький и дребезжащий, марки ГАЗ или ЗИЛ, так называемый «с носом». Чтобы не укачало, мама напоила нас «Аэроном», который мы пили и перед полётами на самолётах. Военно-Грузинская дорога узкая, крутая, серпантином. Страшная, но живописная. Проезжали много интересного: Мцхету («Там, где, сливаяся, шумят,/Обнявшись, будто две сестры,/Струи Арагвы и Куры»), Казбек, Дарьяльское ущелье, Гудаурскую пропасть и мн. др. Орджоникидзе был тогда маленький, но очень зелёный городок. По дороге мы ехали четыре или пять часов. Немного погуляли по городу, переночевали в гостинице, а на утро отправились в обратный путь. Мне очень понравились творожные сырки с изюмом и ванилью, которые нам купили на ужин. В Рустави их не продавали или нам там их не покупали.

В июле папа уехал на новую работу, а мы стали складывать вещи. Исполком очень долго не выдавал маме справку о сдаче квартиры. Председатель сказал ей открытым текстом: «Пока я вашу квартиру выгодно не продам, я не дам вам справку». В последний день перед отъездом, несмотря на то, что мебель была уже отправлена контейнером и у нас на руках были билеты, председатель исполкома опять отказал маме в выдаче справки. Тогда она пошла в городской партком и пригрозила, что по приезде в Москву первым делом отправится на Лубянку. Справка была получена.

ГЛАВА 3. ПУЩИНО. ШКОЛА

27 июля папа начал работать в КМСе пос. Пущино. Поселили его на так называемую «соловьёвскую дачу». Это был деревянный домик в лесу, на месте которого сейчас Михайло-Архангельский храм. Соловьёв Геннадий Николаевич был тогда начальником СМУ-7, а в этом домике было мужское общежитие для командированных и новоприбывших строителей.