Детство в деревне

Мы мчались, спотыкаясь о корни, хлеща ветками по лицу, не чувствуя боли. Бидончики дико гремели, но выпустить их руки не смели – это было теперь единственное, что связывало нас с миром людей, с домом, с мамой. За спиной я ждала страшного топота и хрюканья, но слышала только собственное сердце, стучавшее в висках, и хриплое дыхание Оксанки и Кольки.

Бежали мы, наверное, недолго, но в панике это показалось вечностью. И вдруг сквозь деревья брызнул солнечный свет – не столбами, а широкой полосой. Еще несколько отчаянных прыжков через овражек – и мы вылетели на знакомую тропинку, ведущую к картофельным полям. Наше село лежало пред нами, такое родное и безопасное, что на глаза тут же навернулись слезы облегчения.

Мы остановились, держась за бок и не в силах вымолвить ни слова. Только бидончики в наших руках все еще тихо звякали, полные помятой, но такой желанной теперь лесной земляники.

Мы вернулись на родную улицу, еще не остывшие от ужаса и бега, но уже захлебываясь гордостью. Испуг потихоньку отпускал, сменяясь чувством выполненного долга. Оксана с Колей пошли к себе, а я побежала домой.

Дома на кухне хлопотала мама, готовила ужин. Светка где-то пропадала на улице. Я, все еще задыхаясь, протянула маме свой бидончик.

– Мам! Смотри!

Мама обернулась. Её лицо озарилось удивлением, а потом теплой улыбкой.

– Ой, Олюшка! Да ты у меня какая молодец! – Она взяла бидон в руку, и её брови поползли вверх от неожиданности. – Тяжелый какой… Ты там на дно камушков для весу не наложила, часом?

Я аж вспыхнула от такой несправедливости.

– Ма-а-ам! Да что ты! Я же все сама собирала, каждую ягодку! – обиженно протянула я.

Мама, улыбаясь, потрепала меня по волосам, выбирая из них застрявшие хвоинки.

– Ладно, ладно, верю. Пойдем, будем смотреть на твое богатство.

Мы расположились за большим кухонным столом. Мама достала медный таз для варки варенья. Сердце заколотилось от важности момента.

– Ну, давай высыпай, помогу, – сказала мама, подставляя тазик.

Я торжественно перевернула бидончик. Сверху высыпались целые, пусть и помятые, красивые ягодки. А потом… Потом содержимое будто застряло. Мама слегка потрясла бидон, и в тазик с глухим, сочным «плюхом» вывалилась плотная, темно-красная масса. Это была не земляника, а настоящая, густая ягодная каша, где угадывались лишь отдельные семечки и кусочки кожицы. От неё тут же, волной, разнесся божественный, концентрированный земляничный дух, даже сильнее, чем от целых ягод.

Мы с мамой замерли, глядя на это. На её лице боролись удивление, жалость к ягодам и смех. Смех победил. Она рассмеялась – не зло, а светло и звонко.

– Вот оно что! Так ты их, бедных, не собрала, а… утрамбовала, как цемент!

Я, сгорая со стыда, рассказала, как дело было, но мама не ругалась. Она аккуратно разделила содержимое тазика: немного мне в миску, остальное на варенье.

– Эта – твоя заслуженная добыча, – сказала она, подвигая ко мне миску с душистым месивом.

Она налила в ягоды холодного молока из трехлитровой банки. Молоко тут же окрасилось в нежно-розовый цвет. Потом мама отрезала толстый ломоть белого хлеба, густо намазала его свежим маслом и положил рядом. Ложка с длинной ручкой уткнулась в миску.

– Ешь-ешь, это твоё королевское угощение!

Я зачерпнула. Это было невероятно. Сладкая, ароматная, чуть терпкая ягодная масса с холодным молоком и сливками… Никакое варенье, даже самое лучшее, не могло с этим сравниться. Это был вкус настоящего, добытого трудом и страхом лета, умноженный на мамину ласку. Я ела, обмакивая хлеб в розовое молоко, и чувствовала себя самой счастливой на свете.

А мама тем временем поставила на плиту медный таз с ягодной кашей и начала засыпать её сахарным песком. В воздухе постепенно смешивались два запаха: мой – свежий, дикий, и её – сладкий и томный, запах варенья, которое я никогда не любила, но которое мама варила для долгой зимы, для гостей, для папы. И в этот момент оба эти запаха казались мне одинаково правильными и нужными.

Я доедала последние кусочки хлеба, выскребая ложкой розовое, сладкое молоко со дна миски. Вкус был таким блаженным, что хотелось закрыть глаза и просто жевать, растягивая удовольствие. Но я открыла их и увидела маму.

Она стояла у плиты, помешивая половником варенье в тазу. Её фигура в синем ситцевом халате, перехваченном на талии тесемкой, казалась какой-то совсем маленькой и сгорбленной. Я вдруг, будто впервые, разглядела маму.

Её волосы, обычно пышные и кудрявые, легли тонкими прядями на виски и шею, слипшись от жары и пара. Плечи были опущены, и каждое движение половника давалось ей с тихой, едва уловимой тяжестью. Она на секунду отвлеклась, чтобы протереть платочком лоб, и в свете лампочки под абажуром я увидела глубокие тени под её глазами. Такие темные, будто их нарисовали синим карандашом.

И тут на меня, как холодная волна, нахлынуло понимание. Я просто никогда по-настоящему не смотрела. Мама же целый день на ногах! С самого рассвета: корову подоить, в стадо её отвести, потом на работу в детский сад бежать – там тоже шум, крики, чужие дети, которых надо накормить, уложить, утешить. Потом обратно, домой, где ждут свои дела: огород, который нужно полить, грядки прополоть, скотина, ужин приготовить, стирка… А ещё мы со Светкой.

Мысль пронзила меня, как иголка. Мы со Светкой с утра до вечера гоняли на улице, играли в «клады» и «секретики», мы вечно ныли, когда нас просили подмести пол или полить огурцы. Мы устраивали в комнате бардак, а мама, придя вечером, молча, вздохнув, просто раскладывала по местам наши разбросанные платья и книжки. Мы капризничали за столом, отодвигая тарелку с супом, который ей, наверное, после работы совсем не хотелось варить. Мы были ещё одной, самой тяжёлой, постоянной работой в её бесконечном списке.

А она никогда не ругалась, не жаловалась. Только вот эти тени под глазами, эта сгорбленность у плиты, этот тихий вздох, когда она находила очередную нашу забытую вещь не на месте.

Стыд подкатил к горлу горячим комком. Он был горше любой полыни, острее маминых упрёков, которых не было. Моя земляника, моя гордость – это же была лишь крошечная капля в море её ежедневного труда. И даже эту каплю я принесла не сама – меня проводили, дали бидончик, меня чуть не съел кабан, и я, в сущности, просто баловалась, пока она тут, в этой душной кухне, стояла у горячей плиты, чтобы зимой у нас было сладкое чаепитие.

Ложка с тихим лязгом упала в пустую миску. Я отодвинула тарелку и встала. Мама, услышав шорох, обернулась. Её глаза были влажными не то от пара, не то от усталости.

– Наелась, солнышко?

Я молча кивнула. Не могла вымолвить ни слова, боялась, что голос дрогнет. Вместо ответа я подошла к раковине. Там стояли две тарелки, сковорода и наши утренние чашки. Я набрала полный таз теплой воды и нашла тряпочку для мытья посуда.

– Что ты? – удивилась мама. – Оставь, я сама потом.

– Нет, – тихо, но твердо сказала я. – Я сама.

И начала мыть. Тщательно, как она меня учила: сначала чашки, потом тарелки. Это был не каприз, не «надо», а что-то другое. Попытка стереть со стола крошки своего эгоизма. Попытка хоть на чуть-чуть уменьшить эту огромную, усталую тень на её лице.

Я чувствовала на себе мамин взгляд. Стояла к ней спиной, склонившись над раковиной, и вдруг услышала её шаги. Она подошла сзади. Не говоря ни слова, мама положила свою теплую руку мне на голову. Не погладила, просто положила, как бы благословляя. В этом молчаливом прикосновении было всё: и удивление, и тихая радость, и бесконечная усталость, и капля облегчения. Мне снова захотелось плакать, но теперь – от какой-то новой, щемящей нежности.

Я продолжила мыть посуду, а её рука ещё секунду лежала на моих волосах. Потом она тихо отошла обратно к плите, к своему варенью, к своему вечернему посту. Но в кухне что-то изменилось. Тень на стене уже не казалась такой одинокой. А я впервые в жизни поняла, что значит «помогать». Не за похвалу, не из-под палки. А просто потому, что видишь эти усталые руки и больше не можешь оставаться в стороне.

Глава 6. Пришкольный лагерь

К началу июля деревенское безделье, такое желанное в первые дни каникул, начало слегка надоедать. Мы с Наташкой, Оксаной и Ритой наигрались во все свои игры, перечитали все сказки в библиотеке, перещелкали тонны семечек и даже начали скучать по… школе. Поэтому, когда мама сказала, что с первого июля открывается пришкольный лагерь, мы встретили новость не стоном, а ликующими воплями. Целых две недели под присмотром веселых вожатых! Игры, конкурсы, а главное – все вместе!

Первого июля мы явились к старому зданию школы в своих лучших платьицах. Вожатыми оказались наши же старшеклассники, Ленка и Витька, которые пытались выглядеть суровыми начальниками, но по их перемигиваниям было ясно – они рады этой передышке от домашних огородных работ не меньше нашего.

Дни закрутились, как весёлая карусель. Утром – зарядка под хриплый динамик «Рекорда», потом «Веселые старты» на вытоптанном школьном стадионе, где мы таскали друг друга на одеялах и бегали в мешках. После обеда – тихий час с чтением сказок, вкусные обеды от тёти Вали и самое сладкое купание всей оравой в Сельповском озере.

Вожатые вытащили из недр школы всё, во что играли ещё наши родители. Мы гоняли «Чижика», выбивая деревянную чурку заостренной палкой, и визжали от восторга. Играли в «Казаки-разбойники», пока не стемнеет, оставляя мелом стрелки на заборах и калитках. Но королевой всех игр, бесспорно, стали «Двенадцать палочек».

Для непосвященных: нужно было положить на кирпич на дощечку двенадцать маленьких палочек, наступить резко на доску, чтобы палочки взлетели, и, пока водящий собирает разлетевшиеся от удара палочки, все игроки прятались.. Суть – успеть выскочить из укрытия, крикнуть «Двенадцать палочек!» и ударить по дощечке раньше, чем водящий соберёт все палочки и поставит их обратно на кирпич. Адреналина – на год вперёд.

Именно в эту игру мы играли в тот день. Солнце пекло немилосердно, воздух звенел от стрекоз и нашего смеха. Я, Наташка и Рита были в одной команде. Водящим был Коля, который тоже за компанию с Оксаной стал ходить в пришкольный лагерь. Он, к нашему всеобщему удивлению, ходил в лагерь исправно и играл азартно, без всякого городского высокомерия. Джинсы сменились на обычные спортивные шорты, коленки были ободраны и замазаны зеленкой, как и у всех деревенских ребятишек.

– Ну, Коля, давай, покажи тюменскую прыть! – крикнул Витька, когда Коля замахнулся ногой на дощечку.

Коля ударил сильно и точно. Палочки с веселым треском разлетелись по сухой траве, а мы бросились врассыпную. Я, пригнувшись, юркнула за турник, поставленный на школьном стадионе. Сердце колотилось. Слышно было, как Коля быстро, шаркая сандалиями, собирает палочки. «Быстрее, быстрее, – думала я, выглядывая из-за поленьев. – Сейчас он побежит к кирпичу».

И тут я увидела, что Наташка, прятавшаяся за углом железной горки, уже приготовилась к броску. Наша стратегия была проста: один отвлекает, другие выбегают. Я сделала глубокий вдох и рванула со своего укрытия.

– Двена-а-а… – начала я кричать, устремляясь к заветному кирпичу.

Но Коля был ближе. Он уже нёсся туда же, с охапкой палочек в руках. Мы столкнулись у самого кирпича почти лоб в лоб. Я попыталась юркнуть мимо, чтобы всё-таки ударить по дощечке, но он, инстинктивно пытаясь помешать, схватил меня за руку выше локтя.

– Ага, попалась! – выдохнул он, удерживая меня.

Всё длилось секунды три, не больше. Но для меня время встало. Я не чувствовала ни жары, ни смеха товарищей, наблюдавших за нашей схваткой. Всё моё внимание сузилось до одной точки – до его пальцев, обхвативших мою руку. Его ладонь была сухой и тёплой, пальцы – длинными, и я заметила, что ногти у него аккуратно подстрижены, не как у наших пацанов. От его прикосновения по всей моей коже пробежали мурашки – не противные, а странные, будто током ударило слабым, тёплым разрядом. Я вспыхнула так, будто меня поджарили на том же кирпиче.

– Оля, давай! – завизжала Наташка, и это меня встряхнуло.

Я дёрнулась, вырвала руку и отпрыгнула назад, как ошпаренная. Коля, улыбаясь, уже ставил последнюю палочку на место.

– Всё, Оля водит! – торжественно объявил он.

А я стояла, тупо глядя на то место на руке, которое он только что держал. Оно будто горело.

– Олька, ты чего встала как истукан? Води! – толкнула меня в бок Рита.

Игра продолжилась, но я уже была не в состоянии. Я водила рассеянно, всё время чувствуя на себе его взгляд (или мне так казалось?) и этот странный, не проходящий жар на коже. Когда мы, уставшие и довольные, пошли после лагеря домой, подруги не умолкали.

– Видела, как он тебя поймал? Настоящий спортсмен! – восхищалась Оксана.

– Да ерунда, – пробурчала я, стараясь, чтобы голос звучал естественно. – Просто повезло.

– Ничего не ерунда! – Наташка подмигнула мне. – Он на тебя, между прочим, пялился, когда мы в «Цепи кованые» играли. Я заметила!

– Перестаньте выдумывать! – огрызнулась я, но внутри что-то вздрогнуло.

«Пялился». Глупое деревенское слово. Но от него по спине снова побежали те же мурашки.

Вечером, помогая маме накрывать на стол, я машинально терла то место на руке. Казалось, отпечаток его пальцев всё ещё там. Я злилась на себя. Этот зазнайка, этот «ботаник с чемоданом», который играл в «Ну, погоди» и говорил странные слова. Почему его прикосновение вызвало не злость, а эту дурацкую, сбивающую с толку теплоту? И почему теперь, когда мы с девчонками договаривались завтра снова идти в лагерь, я думала не об игре в «Чижика», а о том, будет ли водить Коля, и придётся ли нам снова бежать к одному кирпичу? Лето внезапно стало не просто сладким и долгим. Оно стало тревожным, как тихий перезвон колокольчика где-то в груди, который я никак не могла заставить умолкнуть.

***

В лагерь я теперь ходила, как на праздник. Каждое утро выбирала платье тщательнее обычного – не то, в котором удобно бегать, а то, в котором я была красивее. Каждая косичка заплеталась с особым пристрастием. Я шла туда не просто за играми. Я шла за одним единственным моментом: увидеть его.

Коля уже давно перестал быть для меня «ботаником с чемоданом». Это прозвище теперь казалось глупым и несправедливым. Он вовсе не был занудой. В играх он был азартен, но честен, не хитрил, как некоторые местные пацаны. Когда его команда проигрывала, он не дулся, а лишь коротко кивал: «Бывает». Он смеялся громко и открыто, закидывая голову, когда в «Веселых стартах» Витька запутывался в своих же длинных ногах. Он помогал подняться девчонкам, если те падали, и делал это просто, без глупых ужимок.

И я ловила себя на том, что наблюдаю за ним. Как он отбрасывает со лба темные, чуть вьющиеся волосы, когда разбегается для удара в «Чижике». Как он щурит свои глаза на солнце, как он разговаривает с вожатым Витькой о чем-то своем, мужском – то ли о мотоцикле, то ли о рыбалке, – и в его голосе не было и тени высокомерия.

Он был одним из нас. Но в то же время – нет. В нем оставалась какая-то… собранность. Городская аккуратность в движениях. И эта двойственность сводила меня с ума. Я, то пыталась привлечь его внимание, громко смеясь с подружками, то, поймав его случайный взгляд, тут же отводила глаза и вся деревенела, чувствуя, как по щекам разливается малиновый румянец.

Да, пришкольный лагерь стал для меня праздником! Но был в лагере один враг, один ненавистный час, который терпеть было невыносимо. «Тихий час». После обеда нас всех, от мала до велика, загоняли в прохладный спортзал. На полу были разложены пыльные гимнастические маты и принесенные из дома одеяла. Мы должны были час лежать тихо. Абсолютно тихо. Для меня, наэлектризованной присутствием Коли, это было пыткой.

Лежать и просто… думать о нем? Это казалось невозможным. Мысли путались, сердце начинало стучать как сумасшедшее, и я боялась, что этот стук услышат все на соседних матах.

К счастью, мы с подружками придумали противоядие от этой скуки и от своих же смущающих мыслей. Мы шепотом играли в «прозвища». Нужно было, глядя на спящего (или притворяющегося) человека, придумать ему самое меткое и смешное прозвище.

– Смотри, на Витьку, – шептала Наташка, лежа на животе и подпирая голову руками. – Он храпит, как трактор «Беларусь».

Мы давились беззвучным смехом. Рита, указывая глазами на Ленку-вожатую, которая и правда уснула, уронив голову на стол, прошептала:

– А она – «Спящая Красавица на посту». Красавица, правда, сильно потрепанная. Сейчас «Белорусь» храпнет и она проснется. И поцелуя не надо.

Потом очередь дошла до наших одноклассников. «Арбузик» прозвали мы Ваньку за круглую голову и полосатые шорты, «Пузырь-бульбулятор» получил прозвище Мишка который постоянно что-то бубнил себе под нос.

Сердце у меня ёкало, когда взгляд невольно скользил в его сторону. Коля лежал на мате в дальнем углу, положив под голову свернутую кофту. Он не спал, а смотрел в высокое окно, где плыли облака. Профиль у него был четкий, нос прямой. От него веяло таким спокойствием, что даже моя суета внутри понемногу утихала.

– А Коля… – начала было Оксана, самая романтичная.

Я инстинктивно впилась в неё взглядом, в котором была и мольба, и угроза. «Не смей!»

– …Коля, – продолжила Оксана, поймав мой сигнал, – он же «Тюменский экспресс». Приехал, всех обогнал в играх, а скоро и уедет.

Проглотив странный комок в горле от её слов, я кивнула. Прозвище было нейтральным, не обидным. И в нём звучала правда, о которой я старалась не думать. Коля в Суерке – временный. Приезжий. Как красивая бабочка, залетевшая в наш огород. Посмотрит, покружится и улетит обратно в свой городской мир асфальта и толстых книг.

В этот момент Коля повернул голову. Его взгляд скользнул по нашему шепчущемуся кружку и на секунду задержался на мне. Мне показалось, что в уголках его губ дрогнула улыбка. Я мгновенно уткнулась лицом в складки своего одеяла, чувствуя, как горит всё – и уши, и щеки, и то самое место на руке, которое он держал.

– Олька, ты чего? – прошептала Рита.

– Жарко, – выдавила я из-под одеяла.

Тихий час кончился оглушительным звонком будильника у Витьки-«Белоруса». Все повскакивали, потягиваясь, сонные и потные. А я встала с чувством, будто прожила целую жизнь. Жизнь, в которой было всё: и смех подруг над глупыми прозвищами, и щемящая мысль о его отъезде, и этот мимолетный взгляд, который, как мне хотелось верить, был предназначен именно мне.

Первая влюбленность – это не только про бабочки в животе, как говорят в книжках. Это про жар в щеках во время «тихого часа», про тайный язык взглядов и шепота с подругами, и про горьковато-сладкое понимание, что это счастье – хрупкое и не навсегда, как сама эта жаркая, скоротечная лагерная смена.

***

Идея конкурса «Маленькая мисс лагеря» повисла в воздухе еще накануне, как запах жареных пирожков из столовой – манящий и тревожный. Вожатые, Ленка и Витька, объявили об этом с пафосом, выстроив нас всех в линейку. Конкурс будет не простой, а с испытаниями! «Мисс Очарование» – нужно прочитать стихотворение или спеть песню. «Мисс Хозяйка» – быстро и аккуратно пришить оторванную пуговицу. И «Мисс Грация» – пронести на голове книгу, не уронив, пройдя по залу по прямой линии. Заявки принимались от всех желающих.

Среди девчонок нашей компании тут же вспыхнули дебаты. Рита, самая артистичная, метила в «Очарование». Наташка, чья бабушка уже учила её обращаться с иголкой, уверенно заявила, что возьмёт «Хозяйку». Оксана мечтала о «Грации», хотя была немного неуклюжей.

У меня внутри всё переворачивалось от желания и страха. Я отчаянно хотела участвовать. Не ради звания «мисс», а ради одного-единственного зрителя. Я представляла, как стою на импровизированной сцене, а он смотрит на меня – не на рассеянную девчонку из игры, а на кого-то собранного, талантливого.

Я решила: буду участвовать во всех трёх конкурсах. Стихотворение у меня было – «Муха-Цокотуха», я знала его наизусть с детского сада. Пришить пуговицу мама учила – получалось коряво, но держалось. А с книгой я тренировалась дома полвечера, ходя по комнате с учебником «Родной речи», пока Светка валялась от смеха, глядя на меня.

Утром дня Икс я надела своё лучшее платье – белое с мелким синим цветочком и кружевным воротничком, который мама когда-то пришила к простому платью, сделав его нарядным. Я крутилась перед зеркалом в прихожей, и мама, поправляя мне косу, улыбнулась: «Красавица моя». Эти слова придали мне уверенности.

В лагере царило предпраздничное возбуждение. Мальчишки, в основном, косились на всю эту суету с пренебрежением, но в глубине глаз горел интерес – всё-таки зрелище. Я ловила себя на том, что ищу в толпе Колю. Он стоял в стороне с Витькой, что-то обсуждая, и мое сердце пело от надежды: он останется смотреть.

Перед конкурсом был обед. Столовая гудела. На первое давали гороховый суп – густой, наваристый. Мы с девчонками, взволнованные, болтали без умолку. Я, стараясь не запачкать платье, ела аккуратно, почти церемонно. И вот, в момент, когда Наташка что-то эмоционально рассказывала, размахивая руками, она нечаянно толкнула мой локоть.

Ложка, полная горячего супа, дрогнула в моей руке, и жирная желтая капля, будто нарочно, шлепнулась прямо на белую грудь платья, чуть ниже кружевного воротничка. Она расплылась мгновенно, превратившись в безобразное, маслянистое пятно размером с пятикопеечную монету.

Мир сузился до этого пятна. Гул столовой отдалился, стал каким-то подводным.

– Ой, Оль… я нечаянно! – виновато прошептала Наташка.

– За нечаянно – бьют отчаянно! – на автомате пробурчала Оксанка, пытаясь салфеткой оттереть мне пятно.

Но я уже ничего не слышала. Весь мой трепет, вся моя собранность, весь нарядный фасад рухнули в одно мгновение.

Я сидела, уставившись на это пятно, чувствуя себя самой глупой свинюшкой на свете. И тут мой взгляд, сам того не желая, встретился с взглядом противной одноклассницы Машки Семёновой. Она сидела за соседним столом, и на её лице играла такая откровенная, торжествующая усмешка, что у меня перехватило дыхание. Она что-то шепнула своей свите, и та закивала. Я резко отвернулась, но было поздно – семя стыда и злости уже дало корень.

Слезы подступили к глазам, и я изо всех сил сжала веки, чтобы они не потекли. «Всё пропало», – стучало в висках.

Конкурс начался через полчаса. Пятно я замаскировать не смогла, только ещё больше размазала. Оно проступало на ткани, как клеймо. Я вышла на «сцену» с опущенной головой, чувствуя, что все смотрят не на меня, а на это уродливое желтое пятно. И снова, как назло, прямо перед собой я увидела Машку. Она посмотрела на пятно, потом подняла глаза на моё лицо, и громко рассмеялась.

«Мисс Очарование». Рита спела «Прекрасное далёко» чисто и звонко, ей хлопали. Когда настала моя очередь, язык будто прилип к нёбу. «Муха, Муха-Цокотуха, позолоченное брюхо…» – начала я дребезжащим голосом и на второй же строчке запнулась, сбилась.

В зале послышался сдержанный смешок. А сквозь этот смешок, из первого ряда, где сидели отличницы во главе с Машкой Семёновой, пробился чёткий, нарочито громкий шёпот:

– Ну конечно, запнулась. На уроках чтения тоже вечно слова забывает. А всем хвастается, что бабушка у неё – учительница. Так ей и надо, курице помада!

Рядом с ней её подружки, Ленка и Ирка, фыркнули, прикрыв рты ладошками. Эти слова, будто раскалённые иголки, вонзились в меня. «Курице помада» – это же наша, дворовая дразнилка для тех, кто важничает.

Я пробормотала стих до конца и сбежала…

«Мисс Хозяйка». Нужно было пришить пуговицу на лоскут. Мои пальцы дрожали, иголка не слушалась, я укололась, на белом лоскуте выступила капелька крови, которую я в панике размазала. Пуговица пришилась криво и на живую нитку. Наташка пришила свою аккуратно и быстро. Я была последней.

«Мисс Грация». Книга «Война и мир» в потрёпанном переплёте казалась мне пудовой гирей. Я поставила её на голову, сделала шаг – и она тут же съехала набок и грохнулась на пол. Кто-то из мальчишек в первых рядах, кажется, Петька Шустров, громко загоготал: «Ну и грация, как корова на льду!»

И тут, поверх этого хохота, прозвучал звонкий, чёткий голос Машки, уже не шепотом, а на весь спортзал:

– Ну да, воображала – первый сорт, собралася на курорт. Только забыла, что она – грязнуля. На конкурс даже чистое платье надеть не смогла.

Её слова повисли в воздухе, на секунду затмив даже смех Петьки. Это было не просто злорадство, это был приговор, публичное клеймо. «Грязнуля». От этого слова внутри всё оборвалось.