Детство в деревне

Мы сидели прямо на теплой, прогретой дорожке между грядок, и закидывали в рот теплую, душистую, тающую во рту клубнику. Светка даже перестала хмуриться и бурчать.

А бабушка тем временем накрыла стол на веранде – на тарелке дымились стопкой блинчики, пахло молоком и клубничным вареньем.

– Идите, мои труженицы, обедать! – скомандовала она ласково.

Мы ели так, словно нас не кормили сто лет. Блинчики, тонкие, почти прозрачные, таяли во рту. Даже Светка, обычно привереда в еде, уплетала за обе щеки, обмакивая блины в варенье.

– Бабуль, а мы хорошо справились? – спросила я, ожидая похвалы.

– Для первого раза – сойдет, – внешне строго сказала бабушка, но глаза ее, ясные и светлые, открыто смеялись. – После обеда – свободны. Идите, играйте. Только смотри, Олька, чтобы я тебя сегодня на озере или в котловане не видела!

Я встрепенулась, и серый, бумажный день вдруг снова стал цветным, полным надежд! До вечера еще целая вечность! Сколько всего успеть можно!

– Ура-а-а! – выдохнула я, и это было счастье.

– И я с вами! – тут же запищала Светка, делая свое самое жалобное, «обиженное» лицо.

Я посмотрела на ее физиономию, вымазанную в варенье. Чувство обиды переполнило меня.

– Нет уж, ябеда, – резко заявила я, отодвигая тарелку. – Ты сдала нас – иди к своим грядкам, доделывай. Труд, как известно, облагораживает. А мы без тебя играть пойдем.

И, не слушая причитания сестры, я соскочила со скамьи и побежала с веранды в ослепительный, пьянящий свободой день. Впереди были долгие часы приключений, а вредную Светку-ябеду с собой брать никто не собирался. Пусть знает, пусть запомнит раз и навсегда: ябедничать – последнее, самое подлое дело.

Я выскочила за калитку, и солнце, еще недавно мучительное и злое, вдруг стало просто теплым и ласковым. Надо было собрать девчонок. Я помчалась к себе на улицу Мира, и сердце забилось радостно и сильно – не от бега, а от предвкушения. Наша улица была особенным миром. Ее застроили не так давно, сюда переехало много молодых семей с детьми. Улица гудела, как гигантский детсадовский улей. Когда бы ты ни вышел за порог – утром, после обеда или под вечер, – ты всегда находил компанию для игр.

А играть мы любили и умели. Игры сменяли друг друга, как кадры в любимом мультфильме. Были игры на движение, где нужно было носиться до седьмого пота, пока легкие не начинали гореть. «Двенадцать палочек», «Чижик», «Штандер-стоп!»

Были и «тихие» игры, для минут передышки или когда взрослые грозились «напомнить о тишине»: «Глухой телефон», «Колечко», «Города».

Чаще всего нам не требовалось ничего, кроме того, что валялось под ногами. Палка – это и меч, и ружье, и бита. Жестяная банка – цель, «бомба», «сейф». Веревка – это и «резиночка», и конская упряжь, и лиана для Тарзана. Наш мир был полон превращений.

Но был один предмет, появление которого на улице вызывало всеобщий трепет – мяч. Обычный, резиновый, прыгучий мяч. Он ценился на вес золота. Потому что это сразу – «Вышибалы» или «Съедобное-несъедобное». И, конечно, бесконечный дворовый футбол, в который играли на любом пятачке, используя в качестве ворот два кирпича или брошенные куртки. В футбол ввязывались все – и малыши, и подростки, и иногда даже отцы, возвращавшиеся с работы. Мяч объединял всех.

И вот, обдумывая все эти игры, я уже подбегала к дому Наташки, который был нашим негласным штабом. Я думала – во что играть сегодня? День еще длинный, жаркий, полный возможностей. И тут из-за угла показались подружки. У них были такие же озабоченные и счастливые лица – лица людей, у которых впереди целый свободный вечер.

– Олька! Освободилась! – крикнула Наташка.

– Ура! – подхватила Оксанка. – Давай во что-нибудь сыграем! Только не в «молчанку»!

Обсудив все варианты мы, как это часто бывало, пришли к самому притягательному и рискованному решению: пойти играть в прятки в Старую Церковь.

Она стояла в самом центре села, на пригорке, и была нашей местной Атлантидой, затонувшим кораблем с призраками и сокровищами. Каждый уважающий себя ребенок считал своим священным долгом туда забраться. А точнее – на то, что осталось от колокольни. Подъем на неё был обрядом посвящения. Кирпичная лестница внутри давно обрушилась, и приходилось, как заправским скалолазам, цепляться за выступы в древней, осыпающейся стене, рискуя сорваться с высоты третьего этажа. Страх сжимал горло, пальцы скользили по трухлявому кирпичу, но назад пути не было – только вверх, на плоскую, заросшую бурьяном крышу, откуда открывался вид на все село, на зависть оставшимся внизу «слабакам». Обратно уже можно было спуститься по веревке, которую старшаки привязали, чтобы никто на спуске не сорвался.

Родители, конечно, нас за игры в старой церкви нещадно ругали, но это только подогревало азарт. Церковь проверяла нас на храбрость, и мы упорно ее проходили.

Сама церковь была крепкой, несмотря на разрушения. Ее кирпичные стены, толстенные, даже с выбоинами и зияющими дырами, стояли нерушимо. Прабабушка Фёкла – мама бабы Нади, уже слепая, но зоркая внутренним зрением, говорила, что когда строили эту церковь, в раствор между кирпичами добавляли яйца. «На каждую кладку по корзине, – шептала она своим тихим, беззубым ртом. – Оттого она и стоит, как скала. Соль, известь, да куриное яичко – это ж прочнее всякого цемента».

И добавляла, грозно качая головой: «А в шестидесятые безбожники взрывать ее хотели. Динамит подложили. Взорвали – а она только тряхнулась, как пес, блох сбросить, да кирпичей несколько уронила. Не взяла ее сила антихристова. Потому что сила-то тут небесная была заложена». И затем, понизив голос до шепота, сообщала самое жуткое: все, кто участвовал в том разрушении, один за одним, как по списку, померли. Кто под трактор попал, кто от странной болезни скоропостижной скончался, кто в пьяной драке ножом заколот был. «Проклятие, – заключала она. – Так Бог наказал осквернителей».

А еще ходила легенда, что между некоторыми кирпичами при строительстве люди закладывали монетки – «на счастье», «на память», «на здоровье». Мы этому, конечно, верили. И, замирая от страха и азарта, колупали ножами и гвоздями рыхлую кладку в надежде найти заветный пятак из царских времен. И одновременно побаивались, что Бог, если Он есть, рассердится на нас за это мародерство. Вера у нас была странная, выборочная: в проклятие – верили, в наказание за порчу стен – верили, а вот в самого Бога… как-то не очень. Но на всякий случай старались не шуметь внутри.

Прабабушка Фёкла, узнав о наших походах, качала головой и шептала: «Негоже, детки, там играть. Место это особенное, хоть и оскверненное. Не для баловства оно». Но кто ее слушал? Старая церковь была для нас идеальным полигоном для приключений: с бесчисленными углами, полуразрушенными перегородками, темными закутками и отличной акустикой, превращавшей наш шепот в зловещее эхо.

Именно для «войнушки» или жутких пряток она подходила лучше всего.

В тот день компания собралась побольше: мы с Наташкой, Оксанкой и Риткой, плюс её два брата-первоклассника, Вовка и Петька, которые везде совали свой нос, и сосед, Ромка. Он и предложил: «Давайте в прятки. Только территория – вся церковь и двор вокруг. И лезть на колокольню нельзя – это вне игры!».

Считалочка «На златом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич…» указала на водящего – им выпал Петька, младшенький. Он зажмурился, прильнул лбом к шершавому, теплому кирпичу стены и начал громко отсчитывать: «…ПЯТНАДЦАТЬ! Я ИДУ ИСКАТЬ! КТО НЕ СПРЯТАЛСЯ – Я НЕ ВИНОВАТ!»

Мы разлетелись, как стая испуганных воробьев. Я метнулась не наружу, в заросли крапивы и лопухов, а внутрь церкви, в самую гущу развалин. Под ногами хрустел битый кирпич и щебень. Воздух внутри был особый – прохладный, сыроватый, пахнущий прелой травой, глиной и чем-то древним, затхлым. Лучи солнца, пробиваясь сквозь дыры в куполе и пустые глазницы окон, рисовали на полу и стенах таинственные золотые пятна.

Я протиснулась в узкий лаз, образовавшийся между обвалившейся частью стены. Это была моя заветная «нора» – тесная, но надежная. Отсюда был отличный обзор на центральное пространство, но саму меня, затаившуюся в темноте, было не видно. Я присела на корточки, стараясь дышать тише. Слышно было, как Петька топает снаружи, покрикивая: «Выходи-выходи, я тебя ви-и-жу!» – явная уловка.

И тут мой взгляд, привыкший к полумраку, упал на землю прямо передо мной. В щели между двумя огромными, наполовину ушедшими в землю фундаментными блоками, что-то блеснуло. Неярко, не как стекло, а тускло, желтовато, но явно металлически. Сердце ёкнуло.

Я осторожно, стараясь не производить шума, просунула пальцы в холодную, сырую щель. Камень оброс мхом. Кончиками ногтей я нащупала краешек чего-то тонкого и круглого. Схватила и вытащила.

На моей ладони, покрытой пылью и землей, лежала монета. Но не обычная, советская, с колосьями или профилем Ленина. Она была больше, тяжелее. Я стерла с нее пальцем грязь. На одной стороне, под слабым лучом света, проступил грубовато отчеканенный профиль мужчины в каких-то лавровых венках или короне. Борода. По краю шла незнакомая, витиеватая надпись. На другой стороне – какой-то герб, двуглавый орел, как в книжках про царя.

Я замерла, забыв про игру, про Петьку, про всё. В ушах зазвучал тихий, но отчетливый голос бабушки Фёклы: «…закладывали монетки… проклятие… Бог накажет…»

Но рядом с голосом страха в голове вспыхнул другой, ликующий и жадный: КЛАД. ЦАРСКИЙ ЧЕРВОНЕЦ.

Я слышала это слово от взрослых.

Сердце заколотилось так, что, казалось, его стук эхом отзовётся в сводах. Я судорожно сжала монету в кулаке, ощущая ее холодный, твердый рельеф. Все мысли смешались. Что делать? Показать всем? Сразу? А если отнимут? А если это правда проклятая монета, и со мной что-то случится? Но с другой стороны… Это же настоящее сокровище! На него можно… можно купить сто порций мороженого! Или велосипед! Нет, велосипед дороже… Но что-то очень важное!

В этот момент прямо над моим укрытием раздался торжествующий крик:

– Олька! Я тебя нашел! Выходи!

Петька, оказывается, подкрался с другой стороны. Я вздрогнула, сунула монету в глубокий карман шорт и, стараясь придать лицу обычное, слегка обиженное выражение «найденного», выползла из своей норы.

– Молодец, – буркнула я Петьке без особого энтузиазма.

Он был счастлив и не заметил моей странной отрешенности. Игра продолжилась, но я уже выпала из нее. Я ловила себя на том, что постоянно трогаю карман, проверяя, на месте ли твердый кружочек. Он будто обжигал мне бедро. Я машинально искала игроков, но мысли были там, в щели между камнями.

Когда игра закончилась (победила, кажется, Ритка, умудрившаяся просидеть все время в пустой бочке в дальнем углу), и мы, грязные, довольные, стали собираться по домам.

– Олька, ты чего такая тихая? – спросила Наташка. – Испугалась, что ли, в развалинах?

– Да нет, – отмахнулась я. – Просто… устала. От прополки.

Мы разошлись. Я почти бегом бросилась домой, в свою комнату, подальше от любопытных глаз. Только запершись, я вытащила монету и рассмотрела ее при свете лампы. Она была прекрасна в своей древности. Я не знала, что такое «червонец» на самом деле – золотой он или просто медный, но он был настоящий. Часть той суерской легенды.

А что, если их там целый клад? Если в каждой щели, под каждым камнем? Ведь бабушка не зря рассказывала! Может, не только монетки закладывали, может, кто-то из богатых прихожан прятал здесь свои сокровища во время революции? Мысли неслись вихрем.

Я спрятала монету в свой самый надежный тайник – старую конфетную коробку из-под «Птичьего молока», где лежали мои «сокровища»: красивый голубой камушек, перо птицы, переливающееся на солнце зеленым цветом, золотые обертки от конфет.

Лежа в постели, я не могла уснуть. Перед глазами стояли кирпичные стены, щели, темные углы. У меня заныли руки – от прополки ли, или от желания скорее взяться за нож и снова лезть в те щели, колупать, искать. Проклятие, про которое говорила бабушка Фёкла, казалось теперь не страшной сказкой, а досадной помехой, как запрет родителей купаться в озере. Но даже оно не могло заглушить жгучую, сладкую жажду поиска. Ведь нашла же я одну! Значит, могу найти и еще.

Снаружи, за окном, летняя ночь была тиха и полна звезд. А мне снились сны, в которых я откапывала целые сундуки, набитые золотыми червонцами с бородатыми царями, и бабушка Фёкла качала головой, а я, не слушая, смеялась и прятала сокровище в своем тайнике, чувствуя себя самой богатой, самой удачливой искательницей приключений на всем белом свете.

Глава 3. Я иду искать

Наша семья всегда держала много птицы. Каждую весну дома появлялись маленькие цыплята и гусята. Обычно папа покупал инкубаторских цыплят от птицефермы. В Суерку приезжал большой грузовик с коробками полными желтых пищащих комочков. Продавали и суточных цыплят, и недельных, уже оперившихся. Хозяева заранее знали, в какой день приедет машина с птицефермы, и приходили с большими коробками. Цыплят покупали сотнями. «Легкое мясо», так называли птицу в деревне. Цыплята достаются почти даром, грязи от них немного и кормить почти не надо – все лето на подножном корме.

А в этом году папа решили сделать свой собственный инкубатор, чтобы не покупать цыплят, а вывести самим. Он изучил подшивку «Приусадебного хозяйства» за несколько лет, и смастерил инкубатор из старого холодильника. Для меня это было настоящим научным экспериментом. Я с сестрой радостью выполняла ежедневную рутину с яйцами: переворачивала их, следила за температурой, наливала воду в тарелочку, чтобы был влажный воздух.

А сколько радости было, когда наконец в яйцах раздался первый «тук-тук». Я, наверное, не спала всю ночь, наблюдала, как рождаются цыплята. Сначала в яйце появлялась маленькая трещина, потом цыпленок клювом раскалывает скорлупу по кругу. Затем какое-то время отдыхает перед последним рывком. И вот, набравшись сил, он упирается лапками в один конец яйца, а головкой в другой – и вываливается из своего домика! Слабенький, мокрый, но уже через несколько минут обсыхает и встает на ножки.

Первое время птенцы такие милые и беззащитные. Мне нравилось наблюдать за ними, кормить пшёнкой и мелко порубленным яичком. Цыпушки так забавно пили из самодельной поилки и бегали друг за другом, отбирая крошки. Для обогрева мама подвешивала над ними специальную лампу.

Когда на улице стояли теплые дни, мы выгуливали цыплят и гусят на травке. И тут за ними нужен был глаз да глаз. Мы не понаслышке знали поговорку «цыплят по осени считают». С ними могло произойти любое несчастье: кошка поймает, сокол утащит, промокнут под дождем и простынут. Иногда из пятидесяти цыплят к осени выживали десять.

Подросшие цыплята уже не вызывали такого бурного восторга, как малыши. Вместо милого пушка появляются жиденькие перья, ноги вытягиваются, и вообще курята выглядели неуклюжими, бегали как дуры заполошные. Мы огораживали им «клетушку» из досок и старой сетки, и они бултыхались во дворе в песке целый день.

Сегодня мне и Светке мама давала задание на день, чтобы нарвали для цыпушек травы и мелко порубили.

– Куда эта козявка подевалась? – ворчала я, закидывая очередную охапку крапивы и лебеды в ведро. Света должна была таскать траву для цыплят вместе со мной, но после первых пяти минут работы тихо слиняла.

Я зашла в дом, намереваясь устроить сестре головомойку. Тишина в комнате была подозрительной. Дверь в нашу спальню была приоткрыта. Я заглянула в щель – и у меня в груди всё перевернулось.

Света сидела на моей кровати. Перед ней, на одеяле лежала раскрытая картонная коробка из-под «Птичьего молока». Моя коробка! Мои сокровища были вывалены наружу: голубой камушек, перо, золотые фантики. А в центре этих сокровищ, сверкая тусклым золотом лежал Он – червонец.

– Ты что делаешь?! – Я ворвалась в комнату.

Света вздрогнула, но не испугалась. Она подняла на меня огромные, наглые глаза.

– Я искала резинку для волос, – соврала она без тени смущения. – А это что? Откуда? Это что, золотое!

Она потянулась к монете.

– Не смей трогать! – я бросилась вперед и шлепнула ее по руке. – Это мое! Ты, ябеда, еще и воруешь теперь?!

– Я не ворую! – Света вскочила, лицо ее покраснело от обиды. – Я же сестра! Ты должна со мной делиться! А ты прячешь! Ты нашла клад и молчишь! Это… это нечестно!

– А ябедничать – честно?! – я в ярости схватила коробку и начала сгребать в нее свои вещи. – Ты сначала нас сдала, теперь в моих вещах рылась! Отстань! Это моя монетка, я нашла! И мы с девчонками на неё… велосипед купим! А тебе – ничего!

Светка смотрела на меня, и ее нижняя губа предательски задрожала. В её глазах, помимо злости, плескались самые настоящие, горькие слезы.

– Я тоже хочу с вами, – прошептала она жалобно. – Вы всегда вместе, а я одна. Я тоже хочу клад искать… – и она разревелась.

Мой гнев, горячий и острый, вдруг наткнулся на эту детскую, такую знакомую тоску. Я сама помнила это чувство, когда старшие сестры уходили гулять, оставляя меня «с маленькой». Я вздохнула, плюхнулась на кровать рядом со Светкой.

– Он не один, – неожиданно для себя сказала я тихо. – Там, в церкви, наверное, их много. Надо просто хорошо поискать.

Света перестала хныкать и уставилась на меня с открытым ртом.

– Правда?

– Правда. Но, – я подняла палец, – это большой секрет. И ябедничать нельзя. Ни-ког-да. Договорились?

Она кивнула так усердно, что её хвостики запрыгали.

– Клянусь! Я буду молчать, как… как партизан!

Я протянула её мизинчик для примирения. Она обвила его своим, и мы хором произнесли:

Мирись, мирись, мирись

И больше не дерись,

А если будешь драться,

Я буду кусаться,

А кусаться не причем,

Буду драться кирпичом,

А кирпич ломается – дружба начинается!

Эти простые слова совершили привычное волшебство. Сестра больше не казалась противной козявкой. Она же родная! Мы сидели в нашей комнате и строили планы. Моя тайна перестала быть только моей. Но, глядя на горящие энтузиазмом глаза сестренки, я поняла – так даже лучше. Вдвоем мы точно найдем целый сундук.

В зале шел телевизор. Послышалась знакомая, бодрая музыка из мультика про Простоквашино.

Мы переглянулись. Вражда мгновенно испарилась, уступив место более важному делу. Мы мигом слетели с кровати и помчались в зал. Уселись рядышком на потертом диване, уткнувшись в экран.

Сколько раз мы этот мультфильм уже смотрели – не сосчитать. Но вот в этот раз нам запомнился больше всего момент, как Дядя Фёдор в лесу клад нашел. Это ж надо, просто в лес пошел, просто начал копать и сразу на клад наткнулся!

Меня осенило! Если Дядя Федор смог, и мы тоже сможем! К такому выводу мы с сестрой пришли и отправились решительно в огород за лопатой.

Мы взяли лопату, которой мама грядки копала, и пошли на улицу. Начали копать в разных местах. То под деревом, то возле водокачки. Силёнок-то нет, лопата тяжелая, а земля везде плотная, с дерниной.

Светка захныкала, надоело ей со мной ходить. Мне, в общем-то, тоже надоело, но клад-то найти страсть как хочется!

И тут я подумала, что в огороде будет легче клад искать, там ведь земля мягкая! Вернулись мы в огород, и я стала тыкать лопатой на каждом шагу. В грядки не лезла, знала, что от мамы достанется. И вот иду я, тыкаю, и тут лопата ударилась о метал «дзынь!»

Мы, подражая Матроскину и Шарику из Простокавшино, закричали «Ура! Склад!»

И в этот момент из-под лопаты мощной струёй брызнула вода. Как мы испугались! Лопату бросили, сами домой с плачем побежали.

Оказалось, что я «удачно» воткнула лопату в водопроводную трубу. И именно в то место, где она сильнее всего проржавела. Весь день потом папа воевал с протечкой водопровода и ругался с соседями, потому что из-за нас вода по водопроводу не шла дальше по улице.

Наказывать нас в тот день не стали. Мы и так сильно испугались. Но с тех пор, если мы в руки лопату брали, то родители нам в шутку напоминали, чтобы мы больше «склад» не искали.

***

После неудачи с «кладом» и строгого, но справедливого внушения от мамы, нам со Светкой стало немного стыдно. Но идея найти что-то ценное не оставляла нас. Если не получается найти, решили мы, значит, надо сделать клад самим!

Мы вспомнили про «секретики» – так девчонки называли спрятанные в земле сокровища. Это было куда интереснее и безопаснее. В дальнем углу огорода, под раскидистой черемухой, мы выбрали укромное место. Лопатой, осторожно озираясь, выкопали маленькую, но основательную ямку.

Главным было – сокровище. Мы принесли мою коробочку из-под «Птичьего молока». В неё торжественно положили спорную монетку, которую я нашла в церкви – теперь она стала общей. Добавили самые красивые пуговицы из бабушкиной шкатулки: одну перламутровую, другую в виде цветка. Горсть ракушек с Тобола, которые мы собирали прошлым летом, и несколько синих стеклышек, отполированных водой до идеальной гладкости.

Я аккуратно вывела на клочке бумаги: «Не трогать. Это секретики Оли и Светы». Записка была самым важным. Закрыв крышку, мы похоронили коробочку, тщательно разровняли землю и сверху положили для маскировки пару камней и дощечку.

– Теперь мы никогда не будем ругаться, – шепотом сказала Светка. – Потому что у нас есть общий секрет. А в церкви еще монетки найдем!

Я кивнула. В тот момент казалось, что под черемухой зарыта не коробка с безделушками, а самая настоящая магия дружбы, крепкая и нерушимая. Мы пообещали друг другу раскопать его, когда станем совсем взрослыми.

***

Вечернее ленивое летнее солнце клонилось к горизонту, а это значит, что пора было идти на зады за коровой. В нашей семье жила корова Марта. Она была крупная, сильная и с большим выменем. А еще она была очень спокойная и умная. Ни разу Марта не убегала от нас, и после пастбища шла всегда домой, а не гуляла по окрестностям, как многие деревенские коровы. Это качество всегда восхищало моих подружек, которые почти каждый день бегали за своими коровами по чужим картофельным полям или выманивали их из силосной ямы. «Тебе можно и не ходить с нами встречать свою корову, сама домой придёт» – говорили они. А я всё равно шла вместе со всеми, потому что мне нравился этот вечерний ритуал встречи коров!

Все деревенские ребятишки летними вечерами собирались на задах – за картофельными огородами, прямо возле леса, и ждали появления стада. Это было наше любимое время и место сбора по вечерам.

Мы разделялись на маленькие группы и устраивались на старых сосновых бревнах, которые лежали там годами. Брёвна от времени посерели, кора отвалилась, а верх отполировался детскими задами. На многих бревнах ножичками были вырезаны признания в любви: «Саша + Лена» или тривиальное «Катька дура»

Чтобы скоротать время, мы придумывали всякие игры. Играли в «глухой телефон» и в ножички, травили анекдоты и делились секретами.

Сегодня с девчонками мы играли в «Вы поедете на бал?» с ее каверзными вопросами и запретными словами «да», «нет», «черное», «белое». А еще в «Молчанку».

Сначала вОда говорил заклинание-начало. Его произносили с мрачной, торжественной интонацией: «Ехали цыгане, кошку потеряли. Кошка сдохла, хвост облез. Кто слово скажет, тот ее и съест».

Я так ярко, так до омерзения подробно представляла себе эту самую дохлую, облезлую кошку, что у меня сводило желудок. Мысль о том, что придется её есть – даже не по-настоящему, а символически, – вызывала такую тошноту, что даже мне, вечной болтушке и хохотушке, удавалось замолчать. Ненадолго. Особенно если компания собиралась большая. Кто-то обязательно начинал строить рожи, скашивать к носу глаза. Кто-то щекотал соседа. А чаще всего находился герой, который, продержавшись минуту, с вызовом заявлял: «А я и не играю в вашу дурацкую молчанку!». Всеобщий хохот, облегчение, и игра благополучно перетекала во что-то более шумное.

Потом играли в «Колечко». Наташка вынула из кармана поблёскивающую в луче солнца жестяную пробку от лимонада. Мы сели в кружок на примятую траву, сложили ладони лодочкой. Наташка прошла круг, делая вид, что вкладывает «колечко» в каждые ладошки. Её лицо было невозмутимым маской. Сердце билось громко каждый раз, когда её пальцы касались моей ладони. Потом она отбежала и крикнула: «Колечко-колечко, выйди на крылечко!»

И тут началась суматоха! Все с подозрением оглядывались друг на друга. Я боялась пошевелиться, хотя знала, что пробки у меня нет. Колечко оказалось у Светки, которая сидела, покрасневшая от напряжения, и пыталась изобразить невинность. Её быстро раскусили, и Наташка с визгом бросилась догонять её. Хохот стоял такой, что с берёзы слетела встревоженная сорока.