Детство в деревне

Это стало последней каплей. Всеобщий хохот, который уже давно булькал в зале, вырвался наружу. Я стояла, прижав руки к груди, пытаясь прикрыть пятно, чувствовала, как горит всё лицо, и готовая провалиться сквозь землю. Слезы, которые я сдерживала, предательски потекли по щекам, оставляя на пылающей коже солёные дорожки.

Я не видела ничего сквозь эту мутную пелену унижения. Повернулась, чтобы бежать, спрятаться, исчезнуть.

И тут сквозь общий гул пробился спокойный, негромкий голос:

– Петька, сам-то ты на одной ноге простоишь, не качнувшись? Или только языком чесать горазд?

В зале на секунду стало тише. Я подняла опухшие от слёз глаза. Коля стоял в толпе зрителей. Он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к краснеющему теперь Петьке. В его голосе не было ни заискивания, ни показного рыцарства. Была простая, плохо скрываемая досада на общую глупость.

– Конкурс на смех, что ли? – добавил он и пожал плечами, как будто констатировал неоспоримый факт.

Его слова для меня прозвучали как глоток ледяной, чистой воды в кромешной жаре. Это не было спасением – провал остался провалом. Пятно на платье никуда не делось, но в этой всеобщей травле его голос стал островком защиты. Коля не заступился за меня, просто указал на несправедливость. И в этот момент это значило всё.

Я выбежала из зала, не оглядываясь. Позже, когда все разошлись, а я отсиживалась за дальним углом школы, ко мне подошла Наташка.

– Коля Петьку потом отчитал, – сообщила она, глядя на меня исподлобья. – Сказал, что стыдно девочек обижать. Он… он крутой.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В груди бушевал ураган из стыда, обиды и какой-то новой, странной признательности. Он увидел, что мне больно. И этого оказалось достаточно, чтобы самый провальный день в моей жизни окрасился одним-единственным, тихим, но очень важным лучом.

Глава 7. Наше лето

Лето медленно поворачивало на август. Жара стояла такая, что малина в нашем саду, обычно кисловатая, наливалась тёмно-рубиновым, приторно-сладким соком. Мы со Светкой, вооружившись литровой кружкой, пробирались в самую чащу малинника – туда, где ягоды были крупнее, а тень гуще.

Тишину нарушало только наше шуршание да редкое жужжание осы. Мы собирали молча, с серьёзным видом тружениц, потому что мама пообещала: после малинника можем хоть на весь день идти бегать. И тут…

– Оль, – тихо, сдавленно позвала Светка. – Ты слышишь?

Я замерла. Из-под дальнего куста у забора доносилось странный звук. Не птица, не кот… Что-то вроде фырканья и сопения одновременно. Мы переглянулись настороженно.

– Медведь? – шёпотом выдала Светка.

– Да ну, дура! – я толкнула её локтем, но самой было страшновато. – Какой в нашем саду медведь? Может, котёнок заблудился?

Осторожно, на цыпочках, мы раздвинули колючие ветви. И увидели Его.

Под кустом, на примятой прошлогодней траве, сидел ёж. Не сказочный, с яблоком на спине, а самый что ни на есть настоящий. Небольшой, с серо-бурыми иголками, он свернулся в тугой шар. Из этого шара доносилось то фырканье – негромкое, возмущённое, будто он ворчал на нас, на солнце и на весь несовершенный мир.

– Ой-ой-ой! – выдохнула Светка, заворожено протягивая палец.

– Не трогай! Уколешься! – я схватила её за руку.

– А он живой?

– Фыркает же! Значит, живой. Напугали мы его, бедного.

Мы уселись на корточки в двух шагах, с любопытством разглядывая гостя. Ёж был одновременно смешным и грозным в своей колючей броне. Наше присутствие его явно напрягало, но бежать он не собирался. Видимо, и правда, испугался.

– Знаешь что? – решительно заявила я. – Его надо покормить. А то пришёл в гости, а мы его не угощаем. Непорядок.

Идея пришлась Светке по душе. Мы бросили стремглав в дом. На кухне я, стараясь быть незамеченной, схватила глубокое блюдце из сервиза «для гостей», а Светка, привстав на цыпочки, дотянулась до банки с молоком в холодильнике.

– Нальём немного, а то мама ругаться будет, – прошептала я, и мы, словно два конспиратора, с драгоценной ношей вернулись в малинник.

Ёжик сидел на месте. Мы осторожно, чтобы не спугнуть, поставили блюдце на землю и плеснули в него молока. Белая лужица заблестела на солнце. Сначала никакой реакции. Колючий шар не шевелился.

– Не хочет, – разочарованно протянула Светка.

– Подождём. Он унюхает.

Мы затаили дыхание. Прошла минута, другая. И вдруг – чудо! Между иголок показался влажный, чёрный носик. Он задёргался, втягивая воздух. Потом показалась острая мордочка с блестящими бусинками глаз. Ёжик не спеша, с достоинством, развернулся. Он был меньше, чем казалось в клубке. Осмотрелся, фыркнул ещё раз в нашу сторону, и неловкой, переваливающейся походкой подошёл к блюдцу. Опустил мордочку и… принялся лакать. Громко, с аппетитом, причмокивая.

– Ест! – Светка захлопала в ладоши. – Ой, смотри, как ему нравится!

– Тише, спугнёшь! – зашикала я, но сама не могла сдержать улыбки.

Это было волшебство. Дикий лесной зверёк, такой пугливый, ел из нашего блюдца! Мы сидели, поджав под себя ноги, и наблюдали, как исчезала молочная лужица. Чувство, что мы совершили нечто невероятно доброе и важное, переполняло нас.

Когда блюдце было вылизано до блеска, ёж, не обращая на нас больше внимания, деловито шмыгнул обратно под куст. Мы же, окрылённые успехом, помчались домой с триумфальным докладом.

– Папа! Мама! У нас в саду ёжик! И мы его молочком напоили! – выпалили мы с порога, перебивая друг друга.

Мама улыбнулась:

– Ну и ладно. Только блюдце моё потом вымойте хорошенько.

А папа, который искал в шкафу плоскогубцы, поднял голову, и на его лице появилась озабоченная складка между бровей.

– Молоком, говорите? – переспросил он, откладывая инструменты. – А вы знаете, что ёжикам молоко вредно?

Мы остолбенели.

– Как… вредно? – недоверчиво спросила я. – Он же всё вылакал!

– Вылакал-то вылакал, но от молока у них, у диких-то, животы болят. Они его не переваривают как следует. В книжках вам рисуют, будто они яблоки таскают да грибы – так это сказки для маленьких. На самом деле ёж – хищник. Жуков ест, червяков, мышей если поймает… Падаль, бывает. Санитар леса.

Мы со Светкой слушали, разинув рты. Наш милый, пыхтящий дружок – хищник? Поедатель червяков и падали? Картинка из детской книжки с яблочком на колючей спинке треснула и рассыпалась, уступая место чему-то более дикому, странному и оттого ещё более интересному.

– Так чем же его кормить? – спросила я, чувствуя, как наша благая инициатива обернулась чуть ли не преступлением.

Папа подумал, почесал затылок.

– Рыбкой мелкой можно. У меня тут для кота карасики есть. Возьмите одного, попробуйте.

Мы, уже не так бодро, но с новым интересом, взяли у папы небольшого карасика и вернулись в сад. Положили рыбу на то же место. Ждали дольше. Ёж, почуяв новый, более подходящий запах, вылез быстрее. Он обнюхал добычу, потом, прижимая её лапками к земле, принялся есть. И это было совсем не похоже на лакание молока. Это был деловой, сосредоточенный обед хищника. Он съел полрыбки, а вторую половину, ухватив крепче острыми зубками, потащил куда-то вглубь своих владений под забором.

– Видишь? – прошептала я. – Уносит про запас. Или детям.

– У него есть дети? – глаза Светки округлились.

– Может быть.

С этого дня у нас появилось тайное, удивительное занятие. Мы подкармливали ежа. Не каждый день, чтобы не приручать совсем, но регулярно. Папа снабжал нас мелкой рыбёшкой, и мы сами копали в огороде дождевых червей. И однажды вечером, подкравшись к малиннику, мы увидели не одного, а сразу трёх колючих гостей! Один, наш «старший», деловито трапезничал, а двое других, поменьше, робко ждали своей очереди поодаль.

– Семья! – ахнула Светка. – Оль, они всей семьёй к нам пришли!

Я кивала, и сердце моё распирало от гордости и нежности. Мы не просто нашли ёжика, а нашли целый мир, скрытый в нашем же саду. Мы стали его частью, его добрыми духами-кормильцами.

Этим нашим «научным открытием» и ответственностью мы похвастались всем подругам. Водили Наташку, Риту, Оксанку и просто соседских ребятишек в малинник, как в музей, заставляя шептать и двигаться как индейцы, чтобы не спугнуть «экспонаты». За нашу тайну подруги даже делились с нами конфетами или красивыми фантиками. Но главной наградой было разрешение… покататься на велосипеде.