Легенда Валишева

Глава 16 Налёта

1941 год. По Европе, уже подмятой под кованые сапоги с квадратными носами, шагал фашизм. Его безликие легионы одете в мышино-серую полевую форму. На фуражках и касках зловеще поблескивали серебристые орлы со свастикой в когтях, а на офицерских плащах чернели нарукавные повязки. Обольщенный властью Гитлер был уверен, что советский колосс рухнет за считанные недели, однако русская армия смогла дать сокрушительный отпор ненасытной гидре нацизма. Против этой стальной машины вырос подлинный монолит: в единые ряды защитников Родины плечом к плечу встали граждане любой нации, любого порабощенного государства. Их не разделяли ни язык, ни цвет кожи, ни границы разрушенных держав. Всё, что их сплотило — это общая жажда мира и священная ненависть к коричневой чуме.

1945 год

Земля ходила ходуном. Не было отдельных разрывов — был один сплошной, утробный рев, от которого лопались барабанные перепонки и вот вот начнут крошится зубы. Небо над серым зимним полем стало чёрным от крестов. «Штуки» — пикирующие бомбардировщики Ju-87 — падали почти вертикально, включая свои адские сирены. Воздух пах раскаленным металлом, гарью тола и сладковатой гнилью прошлогодней травы, взрывами вырванной из глубины промерзшей земли.— В землю! Всем в окопы! — сорванным голосом хрипел в трубку поручник Ковальский, хотя солдаты и без того уже сыпались вниз по обледенелым ступеням ходов сообщения. — Ротам держать фланги! Минометчикам не высовываться !Немец работал ювелирно, накрывая площадями. Бревенчатый накат блиндажа позади второй линии давал ложное чувство безопасности — иллюзию каменных стен. Он выдержит близкий разрыв, но прямое попадание двухсоткилограммовой авиабомбы превратит его в братскую могилу. Окоп-щель в два метра глубиной, врезанная в плотный суглинок, спасет куда вернее. Земля примет удар на себя, спрессуется, осыплет комьями, но оставит дышать.Ковальский скатился в свой командирский ровик, втиснулся в угол и накрыл голову руками. На зубах хрустела кирпичная пыль. Перед глазами плыли красные круги. Две минуты. Три. Пять. Лёгкие горели от нехватки воздуха, который вытягивало каждой новой волной детонации. Казалось, эта бомбежка длится уже вечность. И вдруг всё оборвалось.Тишина, наступившая после такого ада, звенит громче самого взрыва. В ушах стоял тяжелый гул, словно рядом гудела высоковольтная линия. Слышно было только, как с глухим стуком осыпается земля да кто-то заходится сухим, лающим кашлем на соседнем участке.Ковальский поднял голову. Траншея была целой, защитная насыпь (бруствер) лишь посечена осколками. Он рывком подтянулся на руках, перекинул ногу через край и побежал ко второй линии. Его взгляд зацепился за дверь штабного блиндажа. Деревянная створка висела на одной петле, изнутри тянуло едким дымом тлеющего войлока.— Зизулевич! Зизулевич! — закричал он, вбегая внутрь.Она стояла на коленях посреди хаоса. Из перевернутого цинкового ящика рассыпались на утоптанный пол стеклянные ампулы. Девушка ползала между ними, сгребая их дрожащими пальцами в противогазную сумку, совершенно не слыша ни его крика, ни того, что самолеты уже зашли на второй круг. Над её виском, прошив двойное бревно наката, торчал зазубренный кусок дюймовой доски. Еще пара сантиметров ниже — и ей снесло бы голову.Поручник схватил её за ворот шинели, рывком вздернул на ноги. Девчонка вскрикнула, прижимая к груди драгоценную сумку.— Какого чёрта ты делаешь?! — орал он ей прямо в лицо, встряхивая так, что голова девушки безвольно моталась. Страх за неё смешивался в нем с холодной, слепящей яростью. — Я кому приказал занимать щели?! Свежей земли захотелось попробовать?!— Там морфий... сульфидин кончался... бинты мокрые все... — лепетала она, пытаясь защититься свободной рукой, но пальцы лишь беспомощно скользнули по его жесткой шинели. В её больших черные глазах от расширившихся зрачков плясало отражение огня от недавнего разрыва. Медсестра ещё не вышедшая из шокового оцепенения стала улавливать слова поручника..— К бесу твой морфий, если тебя по этим бинтам завтра размажет! — Он снова дернул ее к выходу, грубо толкнул в спину, заставляя выпрыгнуть из блиндажа. — Марш в мой окоп! Бегом! Жить надоело? Они кубарем скатились по склону в свежевырытый индивидуальный ровик комбата. Ковальский упал сверху,и накрыв ее своим телом, вжал в холодную жидкую грязь на дне. И очень вовремя, потому что .воздух снова завыл, рассекаемый крыльями. Но этот заход был прощальным, контрольным. Бомбы легли далеко, за артиллерийскими позициями, подняв в небо грязные столбы мерзлой земли.Когда стихло окончательно, Ковальский тяжело скатился с девушки и селв на корточки, отстегнул от ремня свою фляжку .Свинтив колпачок.— Пей. — протянул он ей манерку. — Только мелкими глотками.Зизулевич взяла алюминий непослушными, ободранными в кровь о битое стекло пальцами. Сделала судорожный глоток. Закашлялась. По ее подбородку потекла струйка воды, смешанной с глиной.Командир молча посмотрел на девушку. Вся ее когда-то белая косынка стала черной от копоти, на бледной щеке темнел мазок жирной земли. Сумка с ампулами лежала у нее на коленях. Ни одна не разбилась.— Выгонят меня из армии, пан поручник— сипло проговорила медсестра, глядя мимо него. — За потерю медикаментов старшина Метельский рапорт напишет.Ковальский усмехнулся углом рта, разглядывая эту сумасшедшую девчонку. Из-за страха за нее злость мгновенно улетучилась, оставив после себя звенящую пустоту и странную нежность.— За потерю совести он напишет, если живого человека променяет на пузырьки с градусником, — хрипло ответил он. — А из армии я тебя сам выгоню. Пойдешь в медсанбат. Поняла? Она медленно кивнула, размазывая грязь по лицу тыльной стороной ладони. И впервые за весь этот бесконечный день посмотрела ему прямо в глаза. Без страха. Впервые — как равная. Глаза в глаза разделившие одну смерть на двоих.

Глава 17 Контузия

Шел второй день непрерывного боя. Взвод Ковальского зацепился за край лесополосы. Пулеметы били из дзота так плотно, что срезали ветки с деревьев .Приказ был однозначным — подавить точку любой ценой. Порутчик перебежками рванул вдоль обгоревших стволов, волоча за ремень противотанковый «РПГ-43». Он не должен был идти сам, но связист лёг в десяти метрах от него с простреленной грудью, а рация молчала. Земля вздыбилась ровно посередине между ним и пулеметной амбразурой.Когда ударил очередной взрыв Ковальского огрело глухой, чудовищной плитой по затылку. Мир для поручника выключился. Не стало ни боли, ни неба. Только плотная, черная вода, заливающая уши. Время остановилось и потеряло смысл. Он видел всё словно через толстое бутылочное стекло: вспышки, летящие комья мерзлой земли, только вот мышцы свело судорогой, а пальцы намертво впились в землю, но сознание уже провалилось в вязкий, беззвучный кошмар. Он лежал на нейтральной полосе, посреди перекрестного огня, бесчувственный, открытый со всех сторон.Галина увидела это из воронки, где перевязывала раненого сапёра. Сначала ей показалось, что Ковальский просто споткнулся. Но он не поднимался. А земля вокруг его тела начала вскипать от автоматных очередей.Непомня себя, Галина бросилась к поручнику— Куда?! Назад! Убьет! — крикнул ей раненый, цепляясь здоровой рукой за ее сапог.Она вырвалась ударом локтя в лицо — только бы отпустил. Пригнувшись почти до самой земли, Галя бросилась вперед. Сумка с красным крестом на плече казалась мишенью размером с сарай. Она бежала не к нему — она бежала к ближайшей снарядной воронке, петляя зигзагами. В ушах стучала кровь, отсчитывая секунды. Десять метров до командира показались километром, и добежав упала перед ним на колени Перекинув его здоровую руку себе через шею, вцепилась в портупею. Из разбитого уха поручника густо, слишком медленно капала темная кровь. Он весил неподъёмно много. — Пан капитан... Очнитесь, ради бога! — шептала она, пытаясь тащить его назад, скользя ботинками по ледяной грязи. Медсестра стала отчетливо понимать,что эта ноша для неё тяжала,но бросить её она не имеет права.- Господи! - закричала она сквозь свист и грохот взрывающихся снарядов,и зарыдала от беспомощности.- Лев Яковлевич,миленький только не умирайте.- шептала она- Держитесь, еще немного.- На помощь к ней никто не пришел,потому что непрерывный огонь прижал бойцов к земле. Тогда она уперлась берцем в корень вывороченного дерева и потянула тело поручника снова, вкладывая в рывок все свои силы.Метр. Ещё метр. Ткань шинели трещала под пальцами. Наконец их втянули в траншею сильные руки солдат, Галина рухнула рядом с ним, глотая воздух пополам с рыданиями. Лицо командира было белым, как известь. Прощупывался слабый пульс и едва уловимое дыхание. Ковальского контузило.

Глава 18 Медсанбат

В медсанбате стоял густой запах хлорки и еще каких-то медикаментов.Офицерский блок отгораживала лишь тонкая парусиновая ширма. Третий день Ковальский балансировал на грани жизни и смерти. Контузия осложнилась воспалением мозговых оболочек. Температура жгла его изнутри, от которой он время от времени бредил. Лев Яковлевич метался по койке, срывал повязки, кричал команды давно погибшим бойцам, пытался вытащить из-под матраса несуществующий пистолет. Медсестры менялись каждые четыре часа, измотанные потоком поступающих с передовой.Но у койки поручника старшая сестра милосердия оставила именно Галину.— Ты его сюда притащила, ты и держи, — коротко бросила военврач третьего ранга, делая пункцию. — Если уйдет — пойдешь под трибунал за потерю старшего по званию. Справишься — получишь отпуск в тыл.У нее не было сил бояться трибунала. Были силы только сидеть. Двое суток Галя была его якорем. Меняла на лбу мокрые тряпицы с уксусом, по миллиметру вливала в приоткрытый рот сладкий чай с водкой, разжимая зубы рукояткой столовой ложки и вытирала испарину чистым вафельным полотенцем. Ночью, когда госпиталь затихал, он начинал хрипеть, давясь собственным языком. Она садилась на край кровати, зажимала его голову между коленями, чтобы удержать буйство сведенных мышц, и тихо, монотонно читала вслух первую попавшуюся газету — сводки Информбюро о взятии каких-то неизвестных ему деревень. Её голос стал единственным лекарством, которое пробивалось сквозь гул в его голове. Медсестра знала: если уснет — он умрет в конвульсиях или захлебнется рвотой,поэтому она не смыкала глаз, пока небо за окном не становилось сизым.На четвертые сутки жар начал отступать,а дыхание выровнялось. Под утро Лев Яковлевич впервые открыл глаза.Потолок был беленым и казался ему слишком ярким. Белый свет резал сетчатку как тупыми иглами, или будто кто-то засыпал в глаза стекло.Голова раскалывалась так, будто внутри ворочали большие ржавые шестерёнки.. Он попытался сесть, но мышцы отказывались слушаться. Тело ощущалось чужим, как будто скованное деревянным протезом. Ковальский повел глазами по палате. Соседняя койка пуста. На табурете возле окна сидит девчонка. Та самая Зизулевич. Спит сидя, уронив голову на грудь, поверх сцепленных рук. Волосы выбились из-под косынки сосульками, под глазами черные тени. Рядом на полу стоит жестяная кружка.При виде нее в груди поручника поднялась тяжелая, мутная волна сердитости. Опять она? Из-за неё он здесь. Из-за ее истерики с медикаментами он полез проверять линию лично, подставился под мину, потерял взвод связи и теперь лежит тут, превращенный в неподвижный кусок ,неспособный даже сжать кулак. Командир полка ждет докладов, рота осталась без головы, наступление тормозится, а он прохлаждается в тылу, потому что какая-то медсестричка вовремя не распаковала бинты.Ковальский издал какой-то нечленораздельный звук,но его хватило что бы она проснулась мгновенно. Галина вскочила, едва не опрокинув табурет, схватила эмалированную миску с водой.— Лежите, пан поручник, вам нельзя... — залепетала она, пытаясь промокнуть марлей его пересохшие губы.Лев Яковлевич отвернул лицо к стене, сжав челюсти так, что заходили желваки. — Где мой заместитель?- процедил он ломанным голосом- Позови дежурного врача. И иди,ты свободна.Не нужны эти ни порошки ни микстуры -Она замерла. Пальцы, державшие ложку с микстурой, мелко задрожали и вода выплеснулась на простыню. Галя молча поставила стакан на пол. Что-то оборвалось в её плечах, ушла мягкая суетливость, с которой она ухаживала за ним трое суток,и выражение лица стало уставным.— Есть, пан поручник, — сказала она ровным голосом и вышла из палаты.

Глава 19

Новая встреча

Следующие два дня превратились для него в пытку стыдом. Врачи говорили про постконтузионный синдром, про раздражительность, которая пройдет. Но дело было не в синдроме. Дело было в том, что ночью, оставаясь один в темноте, он вспоминал холод этой двери. Вспоминал, как две ночи подряд эта девочка сидела у него в ногах, удерживая его голову, рискуя, что он одним случайным движением свернет ей шею. Как она плакала беззвучно, когда он давился пеной, думая, что он уже не дышит. Его гордость, офицерская честь, скрежетала зубами от мысли, что его, боевого командира, спасла девчонка-санинструктор. Это делало его уязвимым.Утром третьего дня в палату вошёл начальник госпиталя. За ним шла Галина. В руках она держала его планшет.— ...так что слух вернется полностью, речь тоже восстановим, рука будет работать, — говорил полковник, обращаясь скорее к планшету, чем к пациенту. — Через месяц вернетесь в строй пан поручник. Возможно останется лёгкая хромота., но бегать все равно получится. Сделали все что могли пан поручник.-.Начальник осекся. Ковальский смотрел мимо него. Он смотрел на девушку, а она почему-то смотрела в пол, кусая губу. Капитан протянул руку. Не к ней. К планшету.— Оставь, — хрипло сказал он. — Зизулевич, останься. Остальные — свободны.Когда шаги в коридоре стихли, в палате повисла тяжелая тишина. Он долго смотрел на свои забинтованные пальцы, собирая слова. Язык все еще был неповоротливым.— Кто вынес? — спросил он, не поднимая глаз. Голос дрогнул на последнем слове.Галина подняла взгляд. В нём больше не было вины, а лишь бесконечная, выжженная усталость.— Саперы седьмой роты, пан поручник. Когда артобстрел закончился. Вас засыпало, откопали вместе, — сказала нарошно скрывая правду глядя ему прямо в глаза. Приняла весь его яд, весь его стыд на себя, чтобы не рушить авторитет командира перед другими. — Я оказалась ближе всех к краю воронки.-Он ждал чего угодно. Оправданий. Слез. Но не этого спокойного, тяжелого взгляда. И вся его уязвленная гордость лопнули разом, как мыльный пузырь.Сгорела в одно мгновение, обнажив то, что пряталось за ней все эти время — страх потерять эту девушку во второй раз. Лев Яковлевич закрыл глаза. По виску, обходя повязку, медленно скатилась слеза.Он протянул дрожащую левую, менее поврежденную руку в сторону табурета.— Садь.— выдохнул он. — Ближе. Ну. Небойся,Галя... Садись обратно-.Она села и осторожно положила свою прохладную ладонь поверх его пальцев, сжимая их чуть сильнее, чем требовали правила санитарии. Сдесь, под брезентовыми сводами санитарной палатки стали зараждатся новые чувства между капитаном Польского войска и советской медсестры под немецкими позициями западнее Варшавы зимой 1945 года. Но эти чувства были ещё не очень явственный для них обоих.

Глава 20

Медсестра

Ковальский лежал с закрытыми глазами. Контузия стала постепенно отступать. Он теперь чувствовал её руку — маленькую женскую, сжимающую его жёсткие пальцы. Ковальский вспомнил тот день, когда впервые увидел Галину. Восемнадцатилетнюю девушку-медсестру, совершенно случайно попавшую в его роту.

" В штабном блиндаже перед ним и начальником штаба батальона стояло семь девушек.— Присланы из Главного военно-санитарного управления, — отозвался начальник штаба Казимеж, не отрывая карандаша от бланка. — Приказ за вчерашним числом.Ковальский положил на стол пистолет, который всё это время тщательно чистил. Посмотрел на стоявших перед ним рядком девчат и, вздыхая, заговорил с Казимежем:— Мне не нужны медсёстры, товарищ начальник... Мне нужны патроны к противотанковым ружьям и чай. Куда я их дену?— Надо деть, товарищ поручник. Их привезли вчера ночью со снарядами для гаубиц. По документам они приписаны к полевому госпиталю, который снялся пять дней назад из-за контрбатарейных атак фрица. Связи нет. Придётся их по твоей роте раскидать.— А кормить я их чем буду?— Накормишь, Ковальский. Они мало едят. Видишь, какие худые все, как из балета.— М-да... — Ковальский нервно стучал пальцами по столу и пристально осматривал медсестёр. Те даже засмущались.— Ну и? Кто такие? Как зовут? — наконец спросил он.Девчата по одной стали представляться:— Зиновьева Ольга из Москвы.— Катонян Алина...— Катонян? С Кавказа? — с лёгкой задоринкой спросил Ковальский.— Родилась в Ванадзоре, товарищ старший лейтенант, — отчеканила она.— И лезгинку танцуешь?— Шалахо, товарищ старший лейтенант. Лезгинку в Грузии танцуют.— Вот как? А я думал, лезгинка — универсальный кавказский танец.Алина засмущалась и улыбнулась в ответ.Перекличку продолжила черноволосая высокая девушка:— Осенцова Тамара, Ижина Лена...Начальник штаба размашисто записывал вслед за перекличкой.— Зизулевич Галина...— Еврейка? — остановил строгую перекличку Ковальский.— Родилась в Санкт-Петербурге, товарищ старший лейтенант. И, по-моему, евреев в нашем роду не было.— Да это белорусская похоже. Может, и польские корни есть, — сказал начальник штаба. Рот Ковальского растянулся в мягкой одобрительной улыбке, как будто приветствовал её: «своячка».Когда знакомство с медсёстрами закончилось, Казимеж зачитал распределение:— Зиновьева и Катонян — в пулемётную роту. Осенцова — в артиллерию, двоих заберу в санбат к себе поближе, понравились они мне, — шутил начальник штаба и подмигнул девчонкам. — Санину и Грацкую определяю к Бжезису. Ну и остаётся Зизулевич. Товарищ Ковальский, принимай.Зизулевич Галина была невысокого роста. Худая, но крепкая. Волосы тёмно-русые, густые.«Красивая девушка, и зачем ты здесь, на войне?» — думал Ковальский.»

Сейчас она сидела рядом с ним, держа за руку. В ещё затуманенном глухом сознании он стал воспринимать её как будто ангела-хранителя. В огрубевшей от войны душе потекли тонкие струи теплоты.Сколько ещё сидел возле него этот «ангел-хранитель», Ковальский не знал. Он уснул, обессиленный болезнью.

Глава 21

Предложение

Уже почти месяц Ковальский пролежал в санбате. Реабилитация прошла успешно: он полностью оправился, к нему вернулись слух и зрение. Всё это время его лечащим военфельдшером была Галина.До того дня, как Гитлер, сидя в своём бункере глубоко под землёй в Берлине, вышибет себе мозги из личного пистолета, оставался всего месяц. А пока в последней предсмертной агонии фашистская разбитая империя цеплялась за последние рубежи. По всем фронтам шли ожесточённые бои. Иногда наступали затишья — вот как сейчас.Конец февраля. Февральское утро. Земля изрыта взрывами, а низкое зимнее солнце слепит глаза. Ковальский, хромая на левую ногу, вышел после длительного лечения на свежий морозный воздух. Галина шла рядом и постоянно пыталась поддерживать его, что немного сердило Ковальского. Столько опеки! В этих суровых условиях он не привык к ней и, хотя ему была приятна суета младшего лейтенанта медицинской службы, поручник с большим трудом переламывал себя, чтобы принять её сейчас, когда он уже полностью встал на ноги и готов к бою, несмотря на свою хромоту.Какое-то время они шли молча. Они находились рядом, в одном эмоциональном поле, но слова как будто застряли в горле. Подобрались к самой гортани, были готовы вырваться, но сдерживал их один маленький барьер — страх отвержения.Где-то далеко за горизонтом всё же нет-нет да и грохотало. Лев Яковлевич заговорил первым:— Не угомонится никак фашист.— Когда кончится война? — подхватила Галя.— Кончится, — протянул Ковальский. — Всё когда-нибудь кончается. Сколько было войн, все кончались. И эта кончится. Только бы тебе живой остаться. — Ковальский остановился и посмотрел на Галю. Снова наступила пауза.— Так как ты под огонь подставляешься, это верная смерть, — продолжил он.— Разве я могла бросить вас там, пан поручник? — задавая вопрос, как будто самой себе, проговорила Галина.— Война кончится — выходи за меня, — неожиданно и выбиваясь из ритма разговора вдруг сказал Лев Яковлевич.Они стояли лицом друг к другу. Галина опустила голову. Он был старше её на пятнадцать лет, да и война его облик состарила.. На что он надеялся, когда делал предложение такой молодой девушке? Она подняла голову и смело посмотрела ему в глаза. Он увидел в них серьёзность. Нет, он не считал её уж совсем девочкой, но она была намного моложе его. Эта серьёзность, которую он увидел, граничила с какой-то женской, красивой мудростью. Этот взгляд заставил его замереть и почувствовать себя мальчишкой. Это он, а не она, сейчас неопытный и незрелый.— Грубый вы, Лев Яковлевич.Сначала он растерянно смотрел на неё и чувствовал себя так, как будто был гроссмейстером, которому начинающая шахматистка поставила мат в два хода. Но тут же ответил ей, даже не задумываясь. Этот ответ слетел с языка без его участия. Он вырвался не из головы, а из сердца:— Должность у меня такая. Идёт война, и в этом аду любезности как-то в голову не лезут Галя развернулась и медленно пошла вперёд. Ковальский, хромая, шёл за нею. Он не получил ответа, но теперь уже и не ждал его.

Глава 22

Отъезд

На следующее утро в расположение части пришёл приказ о передислокации штаба дивизии. Из-за усилившейся хромоты Льва Яковлевича отстранили от полевой работы: медчасть вынесла решение отправить Ковальского в распоряжение штаба корпуса.Когда к землянкам, чихая сизым дымом, подъехала потрёпанная «полуторка», сборы были недолгими. В вещмешок легли только смена белья, трофейная бритва и тощая пачка писем-треугольников. Он уже занёс ногу через борт кузова, когда его окликнули.— Лев Яковлевич!Галина бежала по раскисшей дороге, спотыкаясь и придерживая на груди воротник слишком большой для неё шинели. Она подбежала к самой машине и остановилась, глядя на него снизу вверх. По щекам, размывая пороховую копоть, текли слёзы. Она ничего не говорила, только смотрела, кусая губы. Этот беззвучный плач был громче слов. В нём смешалось всё: её молчаливое согласие на вчерашнее предложение, отчаянный страх потери и немой вопрос: почему он уезжает? Что будет дальше?Лев Яковлевич рывком спустился обратно на землю. Грязь чавкнула под его тяжёлым сапогом. Неловко, мешая хромую ногу со здоровой, Ковальский притянул Галину к себе за плечи. От его шинели пахло сыростью и горьким запахом фронта, который она теперь навсегда запомнит как запах дома.— Ну что ты... — хрипло выдохнул он ей куда-то в макушку. — Тихо. Перестань. Я же обещал, что этому кошмару конец.Она лишь сильнее уткнулась лицом в его мокрую шинель, пытаясь задавить рвущиеся рыдания.Он чуть отстранился и взял холодными пальцами её заплаканное лицо за подбородок. Глаза Гали покраснели и припухли. Она старалась унять рыдание, но получалось с трудом. Слёзы брались откуда-то и текли, текли сами, она только всхлипывала. Ковальский достал из кармана пропахший сыростью платок и положил ей в руку.— Слушай меня внимательно. Я пришлю за тобой. Как только обустроюсь на новом месте, как только получу первый пропуск или вестового, я сразу пришлю машину. Ты поняла меня? Обязательно пришлю. Это всего на пару недель. Самое большее — на месяц.Мотор грузовика надсадно закашлялся. Он заставил себя разомкнуть объятия, неумело стёр большим пальцем слезинку с её скулы, снова забрался в кузов и больше не обернулся. Галина стояла в оседающей пыли, прижимая к груди сырой комок ткани, пока красные огоньки стоп-сигналов не растворились в сером утреннем тумане.

Их разлука действительно затянулась почти на год. Когда закончилась война, Галина осталась с мужем в Польше. Став пани Ковальской, она приняла католичество и новое имя — Хелена, которое местные быстро переиначили на свой манер в ласковое «Хала». Офицерская жена Хала Ковальская так и не избавилась от привычки крепко сжимать в кулаке ткань платья, когда муж задерживался

Глава 23

Линия крови

Скоро моя повесть подойдёт к концу. Я надеюсь, что догадливый читатель смог разобраться в этой запутанной истории и понять, кто есть кто.В ней, пришедшей из глубины веков, мне хотелось красной нитью обозначить связь поколений как сакральную ценность — факел жизни, передающийся из рук в руки потомкам, бегущим свой марафон…Впрочем, эта книга ещё не закончена. Ещё осталось несколько глав, в которых тебе, читатель, предоставится возможность самому сложить недостающие пазлы в незаконченную мозаику этого грандиозного панно.

В заснеженном февральском Санкт-Петербурге поздним вечером Александр Зизулевич и Валентина письмом, пришедшим из Варшавы, были оповещены о том, что в Европейской части земного шара живёт их родственница Барбара Новак, которая рада тому, что нашла их.— Да, это было бы увлекательно — совершить путешествие в прошлое, — согласилась с мужем Валентина. — Только не сейчас. Знаешь, я так устала… Хочу просто отдохнуть от всех забот. Ни о чём не думать и сидеть у телевизора, смотреть сериалы, даже если совсем не буду понимать, что происходит на экране и какую серию показывают.— Ну что ж, — хлопнул себя по коленям Александр, — я тебя понял и предоставляю полную свободу.Зизулевич поднял руки, словно сдаваясь, и посмотрел на стоящую над ним жену снизу вверх. Валя нагнулась к мужу и обхватила его шею.— Только не засиживайся допоздна, ладно? — целуя мужа, проговорила она и ушла. Повернувшись к экрану монитора, Александр нашёл письмо куратора, открыл вложенный файл и принялся изучать материал. Из головы никак не шло это письмо из Варшавы. Польская кровь взыграла в жилах, и Зизулевич вновь щёлкнул по нему мышкой. Он снова прочитал его, затем перевёл взгляд на скан генеалогического древа и начал внимательно вглядываться в каждого члена родового древа. О ком-то он знал или слышал. Чьё-то имя было для него совершенно чужим.«Виктор Зизулевич, — полушёпотом читал Александр, скользя пальцем по схеме. — От него произошли два сына: старший остался в Польше, а младший перебрался в Россию. Его внук — Михаил. Служил в ведомстве путей сообщения, занимал должность бригадира пути. Во как! Вот почему меня потянуло в эту сферу. Мой прапрапрадед, похоже…» Александр повёл глазами вверх, к общему предку Виктору, что бы посмотреть линию ведущую к Барбаре Новак." Станислав, Евгений…"- В глазах от света экрана зарябило. Он откинулся на спинку кресла. За окном падал крупный февральский снег, укрывая шпили старого Санкт-Петербурга белой ватой. Александр смотрел на город, пытаясь сопоставить даты на древе с историей империи, но мысли путались. Тогда он решил отправить архив себе на почту, чтобы распечатать документы завтра прямо на работе.