Легенда Валишева

Глава 8 " Остывший очаг "

Георгий отвёл гостя в уютную комнату, в которой горел камин. Она была устлана плетёными половиками. Посередине стояла большая кровать, застеленная красным покрывалом, над которой висела картина.В тяжёлой дубовой раме темнел натюрморт — суета сует. На грубой доске были разложены символы скоротечности бытия: наполовину очищенный лимон с истекающей соком мякотью, догоревшая почти до основания восковая свеча, опрокинутый стеклянный бокал и человеческий череп, покоящийся на стопке польских законов . Сквозь мутное оконце в свинцовом переплёте на картину падал скупой луч света, выхватывая из полумрака лишь пыльные песочные часы. .Анджей сел перед камином и почувствовал, как невидимый камень свалился с его души. Все эти полтора года он чувствовал, как ноющая тяжесть за грудиной не давала ему свободно дышать. Она была похожа на зияющую чёрную бездну, высасывающую из него всю жизненную силу, и вот теперь эта дыра захлопнулась, как пасть насытившегося дракона, а вместо тревоги по всему телу разлился покой. Время прошло так быстро, что Анджей был удивлён тому, как скоро после ещё недавнего завтрака Георгий принёс ему кувшин вина и блюдо с кусками мяса и хлеба.— Неужели прошло полдня? Может, я задремал? — спрашивал себя Анджей.Он обратился к бородатому слуге:— Брат мой, кто хозяин этого дома? Расскажи мне о нём.— Хозяин занимается торговлей сукна, — сухо и монотонно начал Георгий, — он сын зажиточного купца Казимира Зизулевича. С тех пор как хозяин добровольно вышел из общего дела, он сам налаживает торговые связи с Россией и Литвой, поэтому часто отсутствует, оставляя молодую жену на наше попечение. Панна Христина очень слаба, и эти вести, которые ты принёс ей, брат, могут оказаться для неё роковыми. Анджей виновато опустил глаза. Георгий, не желая упрекать гостя, тут же оговорился:— Впрочем, она сильная и имеет знахарские навыки от своей матушки, но всё же молитвы святым ей не помешают.— Это будет моей каждодневной мессой, — ответил Анджей.Бородач откланялся и ушёл. На следующий день рано утром Георгий обнаружил комнату пустой и остывшей. Камин погас, и было ясно, что в него давно никто не подкидывал дров, потому что скудная куча пепла была холодна. Бородач понял, что гость ушёл очень рано, возможно, ещё затемно, и молча прикрыл дверь.

По запорошенной дороге между такими же белыми, примёрзшими полями скакал всадник в чёрном плаще с капюшоном, полностью покрывающим его тело и лицо. Он держал путь в камедульский монастырь на Сувальщине, чьи строгие деревянные постройки уже виднелись за чёрной полосой замерзшего леса. В стенах этого приюта, в которых его братья-доминиканцы организовали лазарет для заражённых моров**ы**м поветрием, Анджей протрудится четыре года, ухаживая за больными, пока в 1716 году чума не прервет его земной путь на тридцать шестом году жизни.

Глава 9 "Четырнадцатое января"

Шло время...Аугуст вырос и окреп. Вместе с ним, где-то в другом уголке Польши, вырос ещё один мальчик — Эрнест Зизулевич. Аугуст и не знал, возможно, никогда и не узнает, что благодаря бабушке именно этого мальчика он оправился от своей болезни, которая больше к нему не вернётся. Два этих юноши пойдут своим путём и не встретятся. Даже не пройдут по одной улице, так и умрут, оставив после себя потомство. Ветви родового дерева каждого из них разрастутся в разные стороны до того времени, пока не придёт пора им сплестись в одну крону.Мороз сегодня стоит такой, что чугун фонарных столбов обжигает пальцы даже сквозь лайковые перчатки. Воздух звенит и пахнет дымом из печных труб, сырым деревом Невы и почему-то антоновскими яблоками — должно быть, кто-то вёз их на санях мимо, и одно выпало в снег. Я повёл Верочку кататься на коньках. Сам бы я никогда не решился позвать барышню в такое место! Это ведь не Благородное собрание. Но она сама намекнула мне, что хочет туда, когда увидела из окна своего училища, как по льду Фонтанки носятся отчаянные господа и веселятся, как дети. В её глазах при этом мелькнул такой бесстрашный блеск, что я забыл о приличиях и заехал за ней после тяжёлого рабочего дня, чтобы отвезти к Семионовскому мосту. Там, на замёрзшем пруду против Екатерининского института, лёд расчистили широкой полосой, утоптали, полили водой. Публика на этом самодельном катке резвилась самая пёстрая: тут и гвардейские офицеры в щегольских венгерках, и студенты университета, сбросившие шинели от жара бега, и купчики в тяжёлых бобровых шапках, и простой мастеровой люд, заплативший гривенник за вход. Все скользят, смеются, сталкиваются, летят кубарем в мягкий снег.Я смотрел на Верочку. Она в сугробе побывала уже не раз, так как на лёд встала впервые. Вся в снегу с головы до ног. Я не уставал ухаживать за ней: отряхивал её от снега, а она только смеялась.— Миша, катайся! Катайся! — смеялась она.Вдруг кто-то кинул в неё снежок. Потом ещё один. Я посмотрел по сторонам, чтобы найти наглеца, но оказалось, это была барышня в белой шубке и в пуховом платке. Она стояла на краю этого стеклянного озера и в кого-то бросалась снегом, нечаянно задев Веру. А ей было всё равно. Она схватила меня за руки и стала тянуть по льду. В какой-то момент мы не удержались и рухнули, как два мешка, и оба смеялись, лёжа на льду. Я понимал, что не просто влюбился, а сошёл с ума, и я хотел находиться в этом безумии всю оставшуюся жизнь вместе с ней.Из дневника Михаила Зизулевича. 14 января 1841. Санкт-Петербург