Фальшивая истинная. Скандальная лекарка дракона

— Не моя, — Эстер смотрит на меня без тени сочувствия. — Но, видят боги, я тебя по-своему любила и хорошо воспитывала, старалась, чтобы ты образованная выросла, не чета мне. Думала, — она грустно усмехается, — сможешь ты по счетам мне отплатить, но даже это ты не в состоянии была сделать, и попалась.

— Ма… — осекаюсь. — Эстер… прошу, помоги! Вытащи меня, молю! Я беременна…

— Не помогу, нет у меня возможности… — она наклоняется ближе к решётке, и её голос становится ещё тише, ещё опаснее: — А ты имей в виду: если словом обмолвишься, что я тут замешана, или маркиз Фонтейн… головы тебе не сносить. В тюрьме этой тихонько концы отдашь в тот же день, как проболтаешься.

— Ч-что?! — меня пробирает дрожь от ужаса.

— Что слышала. Ни при чём я, маркиз Фонтейн тоже. Ври, что влюбилась в Делейни до безумия, что у заезжей ведьмы купила приворотное зелье на ярмарке, и всё на том. А про нас — молчи. Может, смилостивится Делейни, и отправят тебя в Дикую Пустошь вместо плахи.

«В Дикую пустошь отправляют на верную смерть» — приходит знание.

— Это же тоже погибель…

Смотрю ей в глаза, и в них мелькает что-то похожее на сожаление, но только на мгновение.

— У меня своя дочь, я о ней пекусь, а ты — не моя кровь, уж извини, — она смотрит пристально, жёстко. — Так что справляйся сама.

Женщина, которую Илана считала матерью молчит, а потом тяжело вздыхает:

— Видно, яблочко от яблони… Мамаша твоя только ноги раздвигать могла, и ты тоже. А как дело делать — так всё я. Прощай, и больше о семье не вспоминай. Даже отец тебя проклял, когда узнал, что ты попалась и жизни наши да Аурики на волоске висят.

Она разворачивается и уходит по коридору не оглядываясь, цокая каблуками по камню.

Я стою, вцепившись в решётку, и смотрю ей вслед, потом ноги подкашиваются, и я медленно сползаю по стене, пока не оказываюсь на холодном полу.

«Не родная дочь. Падчерица. Приёмыш. Разменная монета» — всё встаёт на свои места. Вот почему Эстер так легко согласилась подложить «дочь» под дракона, почему не дрогнула, когда поила зельем девочку, которую «по-своему любила», почему сейчас бросает её гнить в тюрьме — просто Илана никогда не была ей родной.

«Справляться придётся самой, — думаю я, глядя в серый потолок камеры. — Никто не придёт на помощь, у меня есть только я и моё дитя в чреве».

— Не сиди на холодном-то полу, родная, — голос старухи доносится откуда-то сбоку. Она снова рядом, протягивает мне костлявую руку. — Застудишься. Пойдём на солому.

«Родная», — невольно улыбаюсь от иронии ситуации: чужая беззубая старуха в тюремной камере назвала меня «родная», а женщина, которая растила Илану с младенчества, отреклась.

Горький смешок рвётся из горла.

— Спасибо, — беру её руку и поднимаюсь.

Устраиваюсь на соломе в углу, обнимаю колени руками:

«Думай, Женя. Ты врач, ты привыкла решать проблемы. Что у тебя есть?»

Магия… ко мне вернулась магия, я чувствую её в груди, тёплый огонёк пульсирует в такт ударам сердца.

«Надо понять, как этим пользоваться, — думаю я. — И быстро».

Девица на грязной соломе в противоположном углу протяжно хрипит, а потом… издаёт долгий и протяжный стон.

— Кончилась, — безжизненным, пустым голосом говорит её товарка и кашляет. Видно, за ней моя очередь, заберёт и меня на тот свет могильная хворь. Не доживу я до отправки на северный рубеж, так и помру в этом дерьме…

«Могильная хворь, — вспоминаю я, — Могильную хворь можно вылечить магией, я… Илана когда-то училась этому».

— Я вылечу тебя, — вырывается у меня, — ты не умрёшь!

Мои дорогие!

Приглашаю в историю про ещё одну лекарку-попаданку!

Она не только спасает жизни, но ещё и разводится и ...встречает дракона!

ОСТОРОЖНО, В КНИГЕ ОЧЕНЬ ГОРЯЧИЙ ДРАКОН!

Разведённая лекарка. Дракону нужна!18+

https://litnet.com/shrt/4grX

Что делать, если муж не вызвал скорую и ты…

Оказалась в теле молодой, знатной и тоже преданной мужем лекарки?

Разводимся и живём новую жизнь!

А как - читаем здесь:

https://litnet.com/shrt/u0e9

Глава 6. Северный эшелон

Женя

Девица, кажется Наяна, поднимает на меня мутные от жара глаза:

— Чего?.. — голос сиплый, едва слышный. — Ты лекарка, что ль…

— Может, и так, кое-что в болезнях и их лечении смыслю, мне бы только с силами собраться да вспомнить.

В камере воцаряется тишина, все взгляды обращаются ко мне. Я это чувствую, хоть и прикрываю глаза в попытке вспомнить чужие знания.

«Вспомни, Женя, ведь Илана училась лечить могильную хворь!» — тянусь к памяти, которая теперь моя, отгоняю мысли о Рамоне, страхи, влюблённость, сосредотачиваюсь на главном, замираю, а потом ко мне приходит нужное: строгая наставница в тёмно-синем платье, обшитые деревом стены пансиона в Вилантисе, толстая книга в кожаном переплёте с пожелтевшими страницами, запах трав и свечного воска…

«Могильная хворь поражает лёгкие, — я, нет, Илана, легко читает прежде незнакомые мне буквы, очень похожие на латиницу, — каждое слово отпечатывается в памяти, ведь это же особая, магическая книга, то, что прочтёшь раз, запомнишь навсегда. — Она питается жизненной силой, разрастается подобно плесени, душит изнутри. Чтобы изгнать её, нужно направить поток магии в грудь больного, выжечь заразу, но не повредить здоровую плоть. Призовите магию исцеления, и с помощью лекарского зрения аккуратно очистите больного от налёта могильной хвори».

Открываю глаза: «Это мне понятно, лёгкие… ну конечно! Нам бы такую магию в пандемию, сколько жизней бы спасли, сколько глаз бы не погасло навсегда…»

И хоть прежде я, Евгения Павловна Чернова, никогда не верила ни в какую магию или предвидение и открыто смеялась над «Битвой экстрасенсов», которую так любила смотреть свекровь, но сейчас, в этом мире я вдруг поверила. Да и как не поверить?!

«У нового мужа глаза, как у змеи, сама я каким-то образом оказалась в новом молодом и сильном теле после смерти, так почему бы мне не вылечить умирающую проститутку с помощью магии? — издаю нервный смешок. — В конце концов, я давала клятву Гиппократа, и если могу чем-то помочь, то помогу. Не важно, какой мир, я врач, была им и буду, а уж как — это частности!»

Подхожу к больной и отчётливо вижу, что по всем признакам жить ей осталось день-два, а может, и того меньше. Как протекает могильная хворь, я пока что воочию не наблюдала, и Илана с этим особо не сталкивалась, целительская магия в ней была развита слабо, ей гораздо лучше давались снятие порчи и заговоры на удачу.

— Тихо, — говорю спокойно, доброжелательно, профессионально: сейчас передо мной пациент, пусть и в тюремной камере. — Доверься мне.

Тянусь внутрь себя, туда, где под рёбрами, у сердца, пульсирует тёплый огонёк. Он откликается сразу, будто ждал, когда его позовут. Тепло разливается по венам, течёт по рукам к ладоням…

«Осторожно, — предупреждает память Иланы. — Слишком много силы — можно сжечь её изнутри. Слишком мало — не выжгу болезнь. Нужен баланс».

Баланс я умею соблюдать, доводилось со сложными пациентами работать, особенно, когда аспиранткой ездила по вызовам… С тем, как у нас оснащали машины скорой помощи в конце нулевых, приходилось выкручиваться и балансировать, не иначе.

«Лекарское зрение… лекарское зрение…» — зажмуриваюсь, открываю глаза и…

Бах! Во мне будто щёлкает невидимый тумблер: мир становится расплывчатым, сияющим, я вижу потоки жизненной энергии бегущие по телу пациентки, слабые, тусклые, но они есть, всё ещё можно исправить. А вот и чернота, грязная, неправильная, закупоривает потоки, затрудняет дыхание. Направляю тонкий, контролируемый поток серебристой сияющей магии в грудь девицы. Чувствую, как он проникает внутрь, как натыкается на эту густую черноту, а та сопротивляется, цепляется за лёгкие, не хочет уходить.

«Выжигай», — командует память.

И я чувствую всем нутром, как надо сделать, и… выжигаю.

Магия вспыхивает золотистым светом под моими ладонями. Девица вскрикивает, выгибается, хватает ртом воздух. Старуха проявляет неожиданную для её возраста прыть и хватает больную за плечи, придавливает, заставляет лежать ровно.

— Не отпускай, — бесстрастным голосом прошу невольного ассистента и продолжаю направлять поток. Секунда-две-три… и я наконец-то чувствую, как болезнь съёживается, отступает, исчезает, и на смену ей приходит чистая, здоровая пустота.

«Нужно перестроить путь потоков»,— откуда-то знаю я и вожу руками над грудной клеткой девушки, легко-легко, так, словно делала это всю жизнь, и поправляю пути её жизненной энергии. Те послушно двигаются, соединяются, становятся плотнее. Когда чувствую, что сделала всё, что могла, отнимаю руки и отзываю магию так, словно… делала это всю жизнь.

Меня шатает от слабости, я вот-вот упаду, но то, что вижу, стоило этого всего: девушка делает глубокий свободный вдох, и в нём нет ни хрипов, ни свиста, ни кашля.

— Матерь милосердная… — выдыхает старуха, подхватывая меня. — Ты и вправду лекарка…

Больная, нет, уже здоровая, я чувствую это, садится на соломе, ощупывает себя так, будто не верит, что ещё жива и легко дышит. Глаза у неё огромные, ошарашенные.

— Я… я дышу, — она смотрит на меня. — Я дышу! Не болит больше, не давит… Как ты это сделала?

— Магия, — слышу дрожь в голосе от пережитого напряжения. — Немного магии и много удачи.

Наяна вдруг бросается ко мне и обнимает, крепко, отчаянно, так, как обнимают тех, кто вытащил тебя из могилы.

— Спасибо, — шепчет она мне в плечо. — Спасибо… Я думала, всё, конец мне, помру, как Мойра… — она бросает взгляд на неподвижное тело подруги и всхлипывает.

— Пожалуйста, — улыбаюсь сквозь подступающие слёзы, — главное живи!

— Век не забуду, — она всхлипывает, — всё, что хошь, тебе сделаю. Ты мне жизнь спасла…

Неловко глажу её по спине. Странно: ещё сутки назад я была заведующей отделением, принимала и благодарности, и жалобы от пациентов как должное. А теперь сижу в вонючей камере, в чужом теле, в невообразимом прежде мире — и эта простая человеческая благодарность почему-то трогает до слёз.

— Всё хорошо, — говорю тихо. — Ты выкарабкалась, это главное.

По коридору раздаются шаги, тяжёлые, размеренные. Где-то лязгает железо и громкое эхо от звучного мужского голоса пролетает по тюремному коридору:

— Слушайте все, кто в камерах! Ночью отбывает северный эшелон! Нам нужны лекарки и их помощницы, кухарки, прачки, землекопы, плотники, подмастерья, носильщики! Кто добровольно пойдёт, получит имперское помилование и освобождение! Слышите, отребья? Вместо петли или каторги — служба на северном рубеже и жалованье! Подумайте хорошенько, у вас есть редкая возможность стать честными людьми и послужить императору! Через час обход и сбор желающих!

Шаги удаляются, голос стихает.

— Северный рубеж… — в голосе Наяны надежда. — Теперь я доживу до отправки! Уеду отсюда, жаль, что Мойра не сможет, — она смотрит на тело товарки.

— Нашла чему радоваться, — подаёт голос молельщица в линялом платке. — Там же война, воины Арраноса… Говорят, они не знают жалости…

— Лучше арраносцы, чем верёвка или вернуться на улицы! — возражает девица. — Не от хорошей жизни я телом торговать стала, продали меня в бордель после смерти родителей, а хозяйка-то меня заставляла такие вещи делать, — и она качает головой. — Нет уж, если даровала мне лекарка вторую жизнь, проживу её достойно, стану кухаркой какой, потом вернусь в городок свой, замуж выйду, ребёночка рожу…

«Ребёночка… — откликается во мне. — Ребёночка… Я тоже рожу, у меня тоже будет…»

Как странно и необъяснимо, что между мной, врачом с высшим образованием и учёной степенью, и простолюдинкой, зарабатывавшей на жизнь продажей своего тела, нет никакой разницы. Мы обе отчаянно хотим одного и того же — крепкой семьи и ребёнка, дитя, ради кого это всё не зря. Того, в ком будет наше продолжение…

— Я пойду с тобой, — смотрю на спасённую мной девицу. — На Северный рубеж.

— Ещё одна! — качает головой и поджимает губы молельщица. — Убьют вас там!

— Там-то, может, и выживет, — хрипло отвечает ей старуха, разглядывая меня подслеповатыми старческими глазами.

Я обхватываю колени руками, и думаю: «Северный эшелон, фронт, война… чужая война. Может, и права та женщина и это правда безумие? Кто в здравом уме пойдёт на войну беременной? Это всё равно что пойти на встречу смерти, снарядам, болезням, голоду, холоду… Как я выношу ребёнка в таких условиях?

Но с другой стороны…

Здесь меня не ждёт ничего хорошего, я уже на самом дне. Что впереди? Пытки, допросы, ведь Рамон хочет выяснить мотивы, а я не могу сказать правду: ни про Эстер, ни про маркиза Фонтейна. А если и посмею, то убьют прямо в камере, мачеха ясно дала понять. Если буду молчать, будут пытать, пока не заговорю. А потом всё равно казнят.

И если бы Рамону был нужен ребёнок, то можно было бы подумать о том, чтобы не рисковать, но… муженёк сказал: «Ребёнка не будет, ты ведь мне не истинная». Неужели он принудит, заставит…

Нет! — при одной мысли об этом восстаёт всё моё существо. — Нет! Ни за что! Это мой ребёнок, и даже если он не нужен отцу, то нужен мне!»

Чувствую щемящую нежность, что уже люблю это дитя, уже чувствую ответственность за маленькую жизнь внутри своего чрева!

«Но здесь со мной могут сделать всё что угодно, дать очередное зелье, и всё, нет моего малыша…» — внутри всё холодеет.

На фронте хотя бы есть шанс, к тому же там нужны лекарки и кто-то вроде санитарок. Я — врач, могу быть полезна. Могу затеряться, переждать, родить ребёнка где-нибудь в тыловом госпитале…

Вот тебе и на, долгожданная беременность, новая жизнь, а я… выбираю между молотом и наковальней.

Решение приходит само собой.

Поворачиваюсь к Наяне:

— Ты сказала: всё, чего захочу?

Она кивает, глядя на меня блестящими влажными глазами.

— Выдай меня за свою подругу, — говорю тихо, — мне нужно попасть на северный эшелон. Так и отплатишь за своё спасение.

Наяна хлопает глазами:

— Но… ты же знатная и с силой вон какой, сильная ведьма, целительница, неужто залог за тебя не внесут? Родичи не выкупят?

— Никому я не нужна, — голос звучит твёрдо, хоть внутри и разъедает чужая горечь. — И мой ребёнок тоже, только он и есть у меня, а я — у него.

Наяна молчит, переваривая услышанное, потом бросает взгляд на тело Мойры, накрытое грязной тряпкой.

— Я помогу, — говорит наконец. — Мойра… она тоже никому не была нужна. Ни семьи, ни дома, одна я у неё была. Скажем, что ты — это она, Мойра Сетт из квартала удовольствий. Документов у нас всё равно не было, все в борделе у мадам, а лицо… — она усмехается, — все мы тут для них на одно лицо, просто мясо.

— Спасибо! — я впервые чувствую надежду.

— Подумай хорошо, — подаёт голос женщина в платке.

Старуха вновь подаёт голос из своего угла:

— Чёй-то думать… Не сомневайся, девонька, слышала я, что мать твоя тебе говорила. Всё слышала, уши-то у меня ещё работают, — она смотрит на меня неожиданно острым, цепким взглядом. — Правильно делаешь, беги. Здесь тебя сожрут и не подавятся. А мы уж поможем, верно, Наяна?

Та кивает:

— Верно, поможем.

— Вижу, не злыдня ты, — продолжает старуха. — Лекарка, каких поискать, а такие на войне нужны, там за твой дар тебя не тронут, ценить будут. А здесь… — она сплёвывает на солому, — здесь тебя изнасилуют, будут пытать и убьют.

Смотрю на них — на беззубую старуху, на бывшую проститутку с запавшими щеками — и чувствую, как в груди что-то сжимается.

Кто бы мог подумать, что в холодном каменном мешке среди вони, грязи и несчастий я встречу такое понимание и помощь от чужих.

«Добро всегда возвращается, — вспоминаю старое, избитое выражение. — Возможно, это награда за мой душевный порыв, желание спасти чужую жизнь».

— Спасибо, — говорю вслух.

— Благодарить потом будешь, — отмахивается старуха. — Когда выберешься. А сейчас, подумать надо, что говорить… да и думай, как себя держать. Ты не знатная больше, теперь ты простая девка из порта.

— Я скажу, мол, в борделе у нас лекаркой была, — задумчиво говорит Наяна, — в борделях часто болеют, все знают.

— А ты скажи, мол, самоучка, авось помощницей лекарки, лечицей какой да и возьмут, а про магию молчи, лучше в начале не говорить, пусть думают, что ты в борделе у девок грешное семя удаляла да после грязной болезни выхаживала.

Киваю, впитывая каждое слово.

— Поняла, спасибо.

— А теперь переодеться тебе надо, скажем, что новенькая от чумной хвори умерла, пусть тело сожгут, так, глядишь, и искать тебя не будут, — говорит старуха.

— Бабушка, — невольно проникаюсь к ней признательностью, — а вы-то с нами пойдёте?

— Ни к чему оно мне, за мной сын завтра из деревни приедет, заберёт. Я ж как сюды попала, — улыбается она, — вельможу какого-то рядом со мной обокрали, а я ближе всех была, вот на меня и подумали. Завтра зенки городничий продерёт, начнёт разбираться, да и поймёт всё. А я уж сыну весточку послала, уверена, придёт мой Петер за мной, как же он матерь бросит.

— Понятно, — мне отчаянно хочется сделать что-то для этой женщины, с таким теплом смотрящей на меня. — А может, помочь вам чем-то? Болит что?

— Да ничего мне не надо, — улыбается она, — ты на дочку мою покойную похожа, она тоже такая светленькая да красавишна была, первая девка у нас в деревне… Ты не думай даже, собой вон занимайся, саван свой переодевай, чай, времени немного осталось.

Я быстро переодеваюсь в поношенное, пропахшее чужим потом, болезнью и страданием платье. Наяна проворно надевает тюремную робу на погибшую и уже начавшую приобретать восковый цвет подругу.

«Трупное окоченение начинается», — смотрю на худое, измождённое тело со следами побоев, стягивая волосы в тугой узел.

Едва успеваю натянуть чужую одежду, как в коридоре снова раздаётся шум:

— Собираем добровольцев! Кто готов послужить и искупить свои грехи?

Сердце колотится как бешеное, от того, как я сейчас сыграю чужую роль, зависят жизни моя и моего ребёнка.

Шаги по коридору всё ближе, внутри всё тревожнее.

«Мойра Сетт, — повторяю про себя. — Меня зовут Мойра Сетт. Я удаляла грешное семя и лечила от грязной болезни».

Невольно кладу руку на живот и говорю тому или той, кто внутри: «Не переживай, я вытащу нас отсюда. Обещаю!»

Продолжат ли мои часики тикать или остановятся?

Тик-так, тик-так…

***

Мои дорогие!

Если вы как и автор любите истории про сильных и несломленных духом женщин, то...

Приглашаю вас в свою самую любимую и уже законченную историю про ещё одну попаданку, и какую...

Кого мы ожидаем увидеть? Врача? Повара? Адвоката?

Нет, зайки!

Нас ждёт горячая история 18+ про эскортницу Кристину, попавшую в тело обесчещенной аристократки накануне свадьбы с брутальным, опасным и чертовски горячим графом!

Попаданка: из содержанки в графини

https://litnet.com/shrt/eN3x

Автор предупреждает, в книге есть ооочень жаркие сцены, и жаркие они не от погодных условий!

Скучно не будет, обещаю!

https://litnet.com/shrt/AaQI

Глава 7. Со дна

Женя

Шаги всё ближе, потом останавливаются. До нас доносятся обрывки чужого разговора: «добровольцы», «искупить», «уводи»… Неприятно лязгает металл замка соседней камеры, протяжно скрипит засов.

Шаги снова всё ближе, а мои нервы натянуты как струна.

«Хоть бы всё получилось, хоть бы охранник был другой, не тот, что привёл меня сюда…» — мысленно молю всех известных и неизвестных богов.

Свет факела падает на две фигуры: жилистый крепкий мужчина в военной форме, слегка потёртом кожаном нагруднике, с коротким мечом на поясе и цепким взглядом человека, повидавшего многое. Позади него стоит тюремный страж с факелом, к моему облегчению, это не тот мужлан, что привёл меня сюда и шептал мерзости про ночную смену.

Выдыхаю, чувствуя, что пульс немного выравнивается: хотя бы не узнают, шансов выйти сухой из воды больше.

— Добровольцы есть? — голос военного сухой, командный.

Наяна делает шаг вперёд, тянет меня за руку:

— Мы! Мы хотим пойти в северный эшелон! Вот, вдвоём.

Вербовщик окидывает нас оценивающим взглядом, профессиональным, как у покупателя на рынке, прикидывающего, стоит ли товар своих денег. Скользит по откровенному цветастому платью Наяны, переключается на меня, разглядывает лицо, останавливается на руках.

— Кто такие, что умеете? — он явно понял, чем мы с Наяной занимались раньше, такое пренебрежение сквозит в каждом слове, мол, чего ждать от таких.

Страж шуршит какими-то бумажками, подносит их к факелу:

— Это из борделя девки: Наяна Бальт и Мойра Сетт.

«Мойра Сетт, — повторяю про себя. — Я — Мойра Сетт из квартала удовольствий».

— Да, — кивает Наяна, голос её звучит ровно, уверенно. — Я при борделе работала, мужиков обслуживала, а Мойра вот наша лекарка была, много девок спасла.

— Лекарка? — вербовщик прищуривается и разглядывает меня внимательнее. В глазах сквозит недоверие, но и интерес, не мужской, слава богу. — Правда? Что умеешь?

Выпрямляюсь, смотрю ему в глаза: «Говори уверенно, но просто. Не как врач с учёной степенью, а как деревенская самоучка».

— Перевязки делать умею, раны промывать и обрабатывать, за хворыми ухаживать. Доводилось в деревне мужикам и раны латать, и от лихорадки выхаживать, и… — делаю паузу, — в заведении непотребном женские дела улаживать.

Вербовщик хмыкает. Какие в борделе «женские дела», понятно без лишних слов.

— Училась где? — в голосе уже больше интереса, чувствую, что чаша весов клонится в мою сторону.

— Самоучка я, — пожимаю плечами, — сызмальства за бабкой хворой ухаживала. Потом лекарка деревенская обучала, пока жива была, травы разбирать учила, отвары да припарки делать… ну, и грешное семя из девок вытравливать…

— Похоже на правду, — вояка кивает, потом поворачивается к Наяне. — А эта что умеет, кроме как ноги раздвигать?

Наяна вся как-то сжимается, опускает глаза. Вижу, как дрожат её пальцы, как она силится что-то сказать, но слова застревают в горле, всю бойкость как рукой сняло. Понимаю: для неё это больное место, незажившая рана.

«Не от хорошей жизни в борделе я оказалась», — вспоминаю её слова и мечты о честной спокойной жизни не на улице.

— Кухарит она знатно, — быстро говорю я, не давая повиснуть неловкой паузе. — На весь бордель готовила, пока кухарки не было. Из ничего могла сварганить такое, что за уши не оттащишь. И экономная — хозяйка её за это ценила.

Наяна бросает на меня благодарный взгляд, кивает:

— Верно… стряпать я люблю, с детства при печи выросла. Только вот мадам наша считала, что я не кухаркой монет больше приношу, потому кухарила у нас другая, а я так, на подмену…

Вербовщик смотрит на нас ещё мгновение, потом машет рукой:

— Сойдёт! Забрать их, переодеть, отмыть и в обоз со всеми, уедут с этой отправкой, у нас недобор, лекарок вообще не хватает... Ещё желающие есть? — он обводит взглядом убогую камеру.

— Нет, только мы, — шмыгает носом Наяна.

— А ну, посвети! — мужчина кивает стражу.

Тот поднимает факел выше и тянется ближе к решёткам, освещая неприглядную картину самого дна общества этого мира. По лицу вояки пробегает тень брезгливости.

«Это тебе не ковры и витражи в доме бывшего мужа, — со злостью думаю я, — а каменный пол, прелая солома и вонь — дно».

— На выход! — страж уже тянется к замку, но вдруг вояка его останавливает, указывает пальцем в глубь камеры:

— А эта что? — луч света падает на неподвижное тело настоящей Мойры Сетт в тюремной робе, лежащее на соломе лицом к стене.

Сердце ухает вниз, кровь стучит в ушах: «Господи, помоги! Дай выбраться из этого ада!»

— Спит, — хрипло бросает старуха из своего угла. — Зельем каким-то, видать, опоили её, перед тем как сюда привели. Так и дрыхнет, зенки не продирает.

«Пожалуйста, поверь и не трогай!»

— Эту дракон сюда посадил, — тихо говорит ему охранник, — её не велено трогать, допрос завтра у неё, самого Луито вызвали.

По спине пробегают мурашки от ужаса при одной мысли о допросе.

Вербовщик равнодушно пожимает плечами:

— Понятно. Ну и пёс с ней, драконьих подстилок трогать не будем, пусть с ней крылатый сам разбирается.

Меня бросает в дрожь. «Подстилка драконья» — это обо мне. Даже не жена, хотя Илана ещё жена Делейни. Хотя… если он так по-свойски распоряжается в тюрьме и раздаёт указания направо и налево, не удивлюсь, если наш брак уже аннулирован.

«Господи, ну и в переплёт же я угодила!» — стискиваю зубы, чтобы не выдать себя, смотрю в пол.