Фальшивая истинная. Скандальная лекарка дракона

— Какие мы нежные…

Массивная деревянная дверь в кабинет открывается со скрипом. За столом сидит лысый жилистый мужчина с перекошенным, явно когда-то сломанным носом. Переносица уходит влево, ноздри разного размера, дышит он с присвистом.

«Да уж, — думаю машинально, — хорошего травматолога тебе явно не досталось в своё время. Это ж надо с таким перекошенным носом жить… Как он вообще дышит? Наверняка храпит так, что стены трясутся».

— Кто тут у нас? — мужчина поднимает голову от документов и присвистывает. — О-о-о, да никак знатная леди…

— Уже нет, — злорадное ехидство так и сочится из приведшего меня стража. — Господин Горен, это ведьма, что вышла замуж за третьего генерал-дракона Делейни неделю назад. Помните, ещё гарнизоны у Жемчужного храма усиливали, когда сам Император на эту свадьбу соблаговолил приехать?

— Тю-ю-ю! — присвистывает Горен и встаёт из-за стола.

Он обходит меня кругом, разглядывая медленно, оценивающе. Взгляд скользит по мне с такой откровенной похотью, что хочется немедленно помыться. Желательно с щёткой и хорошим антисептиком.

— И что же привело тебя сюда, пташка? — глядя на меня масляными глазами, этот отвратительный человек явно упивается своей властью.

— Подделка метки истинности! — дверь резко, толчком открывается и голос Рамона заполняет собой всё пространство захламлённой казённой комнаты.

Вздрагиваю и оборачиваюсь.

Он стоит на пороге в официальном тёмно-синем мундире с золотыми эполетами, свежий, вымытый, с волосами, убранными назад. Лицо — каменная маска, ни единой эмоции.

Я понимаю, что благоверный пришёл сюда не по голове меня погладить, и всё же после мерзких слов стража и отвратительных взглядов кривоносого Горена Рамон Делейни кажется почти спасителем.

Но иллюзия быстро проходит.

— Я женился на этой… шлюхе, — он произносит это слово так, будто пробует на вкус, примеряет ко мне, — только потому, что она моя истинная. А оказалось, она использовала тёмную магию, чтобы подделать метку.

Он пересекает комнату в три шага, грубо убирает с голых плеч длинные светлые локоны и демонстративно проводит рукой по гладкой, без единого пятнышка или родинки коже:

— Вот, поглядите. На этом самом плече была моя метка, а теперь её нет. И только из-за этой самой метки я повёл её под венец…

Слегка шершавые пальцы обжигают кожу. Я чувствую жар там, где он касается меня, и это… странно. Неправильно. Он — незнакомый мне мужчина, которого моя предшественница, судя по всему, жестоко обманула, а он сейчас в ответ не менее жесток, и ничего хорошего от этого Делейни ждать не приходится. Я должна бояться, а не…

— И чувств к этой потаскухе у меня тоже нет, — добавляет он, но голос звучит глухо, будто он пытается убедить не только нас, но и себя.

— Рамон… — отчего-то шепчу я, внутри вспыхивает отголосок чужого чувства, какая-то острая, болезненная потребность получить его защиту, спрятаться за ним от этих омерзительных мужланов, оказаться за широкой спиной.

Под сальными взглядами тюремщика и стража мне тревожно, опасность витает в воздухе, и я остро чувствую, что такие, как они, могут со мной сделать, окажись я без защиты.

Чувствую, как мужчина вздрагивает, когда произношу его имя.

— Рамон, давайте поговорим… я

— Какая вежливая и разговорчивая! — он приподнимает бровь. — Память, что ли, вернулась? Хочешь нам тут всё рассказать? Где достала зелье, как меня опаивала? Или ходила к какой тайной мастерице чёрного приворота, какую каратели прозевали? Скажи-скажи, это всё равно случится, просто тебе придётся немного пострадать…

Под тяжёлым, непроницаемым взглядом язык будто прилипает к нёбу. Ледяная волна паники накатывает, сковывает все мысли: «Никто не поверит, что я ни при чём... Скажут, что лгу, выворачиваюсь… Ещё сильнее разгневаю этого Рамона, он же явно не хочет меня даже выслушать… Может… может, семья мне поможет? Тогда лучше сохранить всё в тайне… Промолчать, а там…»

Что там, не знаю, но решаю пока не говорить ничего.

— Не хочешь, я смотрю? — усмехается Рамон. — Тогда говорить будем на суде!

Он отрезает это резко, жёстко. Но при этом всё ещё держит меня за руку, и его прикосновение… пронзает меня, клеймит. В крови будто разгорается пожар, тугой узел закручивается внизу живота, и я не понимаю, что со мной происходит, слишком похоже на чувства из чужих воспоминаний.

«Это что, чувства Иланы? Почему я… вожделею его? Почему меня к нему тянет?»

Поднимаю глаза и вижу, как в его зрачках вспыхивает и гаснет золото. Он будто притягивает меня ближе, кажется, вот-вот заключит в объятия, а его древесный, с нотками пряностей запах окутывает, заполняет собой мой нос, и я как сумасшедшая не могу надышаться им. То же самое делала и Илана когда-то…

Мгновение, и эта невозможная, не поддающаяся пониманию химия между нами резко рассеивается, он с рычанием отдёргивает руку:

— Проклятая ведьма! Шлюха! — выплёвывает он, отступая на шаг. — Ещё пытается применить свои чары!

В его голосе — ярость, но под ней что-то ещё. Что-то, что он пытается скрыть.

— В камеру её! — не терпящим возражений тоном бросает он Горену. — Приказываю, как третий генерал-дракон, открывайте дело, будем выяснять мотивы!

— Рамон! — я смотрю на него умоляюще. — Не надо… Наш ребёнок…

— Как ты запела! — он усмехается, но усмешка не достигает глаз, наоборот, в глазах такая боль, что… страшно. — На допросе споёшь всю партию из этой оперы. А ребёнок… ребёнка не будет, ты ведь мне не истинная.

Меня прошибает холодным потом: «Меня что… принудят избавиться от плода? Нет! Ни за что!»

Тиран поворачивается к кривоносому:

— Вызовите из отдыха господина Луито, мне нужен лучший дознаватель, только он! Всё должно быть тихо, без лишнего шума. Понятно?

— Слушаюсь! — раболепно кивает тот.

— Заблокировать ей магию не забудьте, — добавляет Рамон. — Она хоть и слабая ведьма, но истинность каким-то образом подделать сумела.

— Слушаюсь! — снова кивает тот и что-то пишет на пергаменте.

— Увести её!

Вздрагиваю от резкого голоса, как от пощёчины, встречаюсь глазами с Рамоном и чувствую, как проклятый жар внизу живота всё ещё тлеет.

«Ублюдок, — думаю я, — это ты воздействуешь на меня! Ещё и ребёнка меня лишить хочешь!»

Разрываю зрительный контакт, чувствуя, небывалую злость и на черноволосого Аполлона, и на себя за телесную слабость. Тоже мне, чуть не растеклась лужицей под взглядом тирана и абьюзера!

А тиран и абьюзер собственнически скользит взглядом по мне: по полупрозрачному пеньюару, едва прикрывающему тело, по босым ногам на холодном камне, по плечам, на одном из которых ещё недавно была его метка.

Что-то меняется в его лице. Челюсть напрягается, в глазах мелькает тень — не ярости, а иного, нечитаемого чувства. Рамон невольно делает шаг обратно, будто его тянет ко мне, и я вижу, как его рука дёргается, почти незаметно, будто он хочет коснуться меня и сам себя останавливает.

— Выдайте ей одежду и обувь, — голос звучит хрипло, и мужчина откашливается. — Всё-таки… негоже моей жене почти голой здесь находиться.

«Моей жене, — отмечаю я. Не «этой ведьме». Не «шлюхе». Моей жене».

Но и на этом спасибо, хоть какие-то извилины в мозгу зашевелились.

Горен и стражник переглядываются, а Рамон выходит, резко, не оглядываясь, будто спасается бегством от собственных слов.

— Выполнять! — Горен быстро царапает что-то на пергаменте, ставит оттиск, похоже печать, и отдаёт всё тому же плохо пахнущему стражу.

Всё происходит очень быстро.

Бах! И меня ведут по коридору в маленькую комнату, пропахшую сыростью и плесенью. Сухонькая старушка с оспинами по всему лицу выдаёт мне тёмный балахон из грубого сукна и похожие на кожаные ботинки. Ткань моего нового одеяния колючая, но хотя бы чистая, а ботинки стоптанные и явно ношеные, но я принимаю всё с благодарностью. Лучше так, чем босые ноги и проклятый прозрачный пеньюар.

Быстро натягиваю робу прямо поверх ничего не скрывающего тонкого кружева и чувствую себя немного легче, теперь между мной и враждебным новым миром есть хоть какая-то защита.

Потом меня ведут в другую комнату, побольше, заставленную полками со склянками и пузырьками. Пахнет травами, чем-то горьким и ещё чем-то, чему я не знаю названия. За столом сидит женщина в глухом закрытом платье тёмно-серого цвета. Лицо строгое, волосы убраны под чепец.

«Никак местный врач», — понимаю я.

«Лекарь», — поправляет меня тот самый новый голос внутри.

— Зелье блокировки магии, — женщина протягивает мне пузырёк с мутной жидкостью. Голос спокойный, почти скучающий. — Выпейте сами. Иначе мы вас заставим, и будет хуже.

— Я… беременна, — взглядываю на неё с опаской.

— На ребёнка не повлияет, только заблокирует магию, — сухо и профессионально объясняет она. — И не пытайтесь вызвать рвоту: не получится, это специальный состав.

Смотрю на пузырёк. Врачебное любопытство шевелится внутри: интересно, что за состав, что там, вообще, внутри? Как можно заблокировать магию химически?

Врач, нет, лекарка, внушает доверие, да и выбора у меня особого нет — выпиваю одним глотком. Горько, вяжет рот, по телу расходится странный холод, будто что-то внутри меня… гаснет.

«Надо же, вот как оказывается чувствуется магия, — понимаю я, — как что-то тёплое под рёбрами, рядом с сердцем.

— Очень хорошо, — кивает женщина, и меня уводят.

Повороты, спуск вниз, и мы оказываемся в длинном коридоре с крошечными каменными мешками-камерами, едва ли два на три метра. Повсюду затхлый запах грязи, антисанитарии и… беды.

«Запах… лучше не думать о запахе», — меня снова подташнивает.

Стражник идёт ко мне близко, слишком близко, явно упиваясь своей властью, наклоняется к самому уху вызывая во мне волну омерзения:

— Я запомнил твою фигурку в пеньюаре… Как только выдастся возможность, попрошу себе ночную смену… обязательно приду к тебе как-нибудь ночью.

Меня передёргивает, но он не замечает, или ему всё равно.

— Надеюсь, эти губки умеют не только кривиться при виде простого стража вроде меня, — он ухмыляется, обнажая жёлтые зубы, — но и хорошенько обслуживать . Слышал, как муженёк называл тебя шлюхой, надеюсь, что не зря, должно быть мастерица в постели...

Он достаёт ключ и с лязгом открывает дверь камеры, толкает меня так, что едва не падаю. Дверь с грохотом захлопывается за моей спиной, и я оказываюсь в тесном непроветриваемом каменном мешке. Маленькое зарешечённое окошко под потолком, охапки грязной соломы на полу, в ближайшем углу дурно пахнущее ведро для нужд.

Но не это главное, главное — люди…

В камере несколько женщин: худая женщина средних лет в линялом платке, сгорбленная старуха у стены, две молодые девицы с размазанной косметикой и откровенными декольте — явно проститутки. Обе они кашляют, надсадно, с хрипом. А одна из них бредит, бормочет себе под нос, глаза блестят от жара. Я машинально отмечаю симптомы: высокая температура, влажный кашель, спутанное сознание. Пневмония? Туберкулёз? В таких условиях — запросто.

— О, у нас пополнение! — усмехается старуха, обнажая беззубый рот и сплёвывает на солому. — Поглядите-ка, девки, какая красивая к нам пожаловала! Наяна, чай покраше вас!

Одна из кашляющих девиц, та, что получше смотрит на меня, срывающимся голосом отвечает:

— Что мне до того, я вот-вот душу отдам… Не красавица мне, а лекарка нужна…

— За что тебя, милая? — старуха наклоняет голову, разглядывая меня с любопытством. — Воровство? Мошенничество? Или, может, супружника своего прирезала?

Молчу. Не знаю, что отвечать, борюсь с тошнотой, но безуспешно… Миг, и я уже около того самого ведра в углу, выдаю ему содержимое желудка, да так что глаза слезятся.

Когда наконец отпускает, я сажусь на холодный каменный пол, приваливаюсь к стене и тяжело дышу.

«Господи… Это что, то зелье? Организм отторгает?»

— Никак брюхатая? — голос старухи звучит как будто издали.

— Брюхатая, — вытираю рот рукавом грубого балахона, и меня пронзает, как молния: «Это точно токсикоз. Боже! Я точно беременна».

Никакая беременность не фальшивая… Я знаю это — из воспоминаний Иланы, из слов Рамона. Но одно дело знать, и совсем другое — почувствовать. Вот так, телом, нутром, этой волной тошноты, которая накрывает беременных женщин в первые месяцы.

Руки сами ложатся на живот, плоский ещё, ничего не видно, но там… там наконец-то кто-то есть.

И пусть мир другой, жизнь другая и всё так некстати, но я беременна и это по-настоящему. Пусть не от Игоря, пусть в чужом теле, но я получила, что хотела, а мои часики всё ещё тикают!

Радость и ужас смешиваются в груди в странный коктейль под названием «принятие».

У меня наконец-то будет ребёнок! Да, я в тюрьме, да, меня хотят казнить, но я выберусь. Всегда была сильной, а теперь буду сильнее вдвойне, и не только ради себя.

«Кстати, что там насчёт силы? Зелье-блокировки, судя по всему, в отхожем ведре…»

Чувствую, как в груди, около сердца, теплеет то самое ощущение магии…

*Мои дорогие!

Приглашаю вас завершённую историю про попаданку с характером, которую... муж-изменник столкнул с лестницы.

Что будет дальше? Новый мир и новая жизнь!

А вот как она сложится... читаем в бестселлере Литнет,

"Дракон желает нелюбимую жену"

https://litnet.com/shrt/g1af

Читаем, влюбляемся, летаем на драконах, здесь:

https://litnet.com/shrt/jhxS

Глава 5. Не родная

Женя

Время тянется бесконечно, часики замедлились, тик-так, тик-так. Сколько я уже здесь? Час, может, два, может, уж полдня прошло? В каменном мешке без часов время растягивается, как тягучая патока, медленно и лениво.

Кашель девиц не прекращается. Одна из них — та, что в бреду, — затихла, свернувшись калачиком на соломе, только грудь судорожно вздымается. Вторая сидит, привалившись к стене, и смотрит в никуда пустыми глазами. Женщина в линялом платке забилась в угол и беззвучно шевелит губами — молится, наверное.

Старуха наблюдает за мной какое-то время, потом кряхтя поднимается и ковыляет ко мне.

— Ну-ка, милая, пойдём-ка сюда, — она берёт меня за локоть неожиданно крепкой рукой и тянет в дальний угол камеры подальше от кашляющих. — Вот тут и устраивайся. Солома почище, и от тех подальше.

— Спасибо, — голос звучит хрипло.

— А то заразят тебя своей хворью, — старуха качает головой, помогая мне сесть. — Ты вон и так вся тонкая и звонкая, не дай Мать, выкинешь ещё ребёночка.

— Не дай Мать, — машинально повторяю я.

«Кстати о матери… Вот бы сейчас пришла мать Иланы, — думаю, устраиваясь на колючей соломе. — Эстер. Она же втянула дочь в эту историю, значит, должна помочь, вытащить отсюда, нанять защитника, подкупить кого надо… Она ведь мать, в конце концов, а мать ради своего ребёнка способна на всё, даже я, едва попав в это новое тело, это чувствую».

Прикрываю глаза, чувствуя дичайшую слабость, и в попытке найти выход из патовой ситуации призываю воспоминания.

И они приходят… снова о Рамоне.

Бам! — и я оказываюсь в чудесном светлом дне, щебечут птицы. «Городской сад Элиона», — услужливо подбрасывает название места память.

Илана идёт по аллее, рядом — широкоплечая фигура Рамона в светло-сером сюртуке. За ними на почтительном расстоянии следует гувернантка Кайлис — сухопарая женщина с поджатыми губами и цепким взглядом ястреба.

Неделя. Целая неделя прошла с того вечера у фонтана. Каждый день — цветы: розы, лилии, ещё какие-то незнакомые виды, бутоны с нежнейшим ароматом. Каждый день — записки на плотной бумаге с пожеланиями доброго утра и прекрасного дня от него, Илана перечитывает их по многу раз на дню. Почти каждый день встречи: прогулки в парке, в саду, по набережной. Всегда под присмотром матери или гувернантки, всегда на расстоянии вытянутой руки, мать умело создаёт иллюзию строгого надзора за любимой дочерью, хотя сама толкает Илану в объятия дракона и подробно допрашивает её, что сказал, как посмотрел, делал ли какие намёки. Эстер внимательно слушает, а потом даёт советы: что говорить, как себя вести, как быть не собой. Илане это не нравится, девушке хочется рассказать Рамону правду, от которой сердце сжимается, но она помнит, что стоит на кону, и ещё… она влюблена и боится реакции любимого.

Завтра его пригласили на ужин. Мать создаёт вид, что делает это не очень охотно и сомневается, беспокоится о репутации.

Вчера, когда Илана доставала снедь из корзинки для пикника, до неё долетел обрывок разговора. Эстер стояла чуть в стороне с Рамоном, и голос её звучал строго, почти сурово:

— Не знаю, что у вас на уме, третий генерал-дракон, но мы — приличная семья. Пусть не драконы, пусть наш род ведьминский и не самый сильный, но честь мы блюдём. Не вздумайте моей девочке мозги запудрить, сердечко разбить и махнув крылом исчезнуть!

— Что вы, что вы! — ответил Рамон, и в его голосе было столько почтения, что Илана едва сдержала улыбку. — У меня самые серьёзные намерения.

«Забавно, — подумала тогда она, раскладывая пирожки на льняной салфетке, — ведь всё совсем не так». Потому что на самом деле маменька переживала совсем о другом: что метка всё ещё не проявилась, сетовала, что Делейни слишком силён и зелье не действует, как должно, и план может сорваться.

Но сейчас, в этот солнечный день, идя рядом с Рамоном по усыпанной белым гравием дорожке, Илана не думает о планах, не думает о зелье, не думает ни о чём, кроме того, как близко он идёт, как иногда его рука случайно касается её руки, как от этих мимолётных прикосновений по коже бегут мурашки.

— Кайлис! Ах, какая встреча! — визгливый голос раздаётся откуда-то сбоку. Гувернантка оборачивается — на неё налетает пышнотелая дама в лиловом, судя по всему, какая-то давняя знакомая, и начинает тараторить о погоде, дочери и каком-то сире Бариле.

Рамон не упускает момент — его пальцы смыкаются на запястье Иланы, тёплые, уверенные, и он увлекает её с дорожки, за высокую живую изгородь, подальше от чужих глаз.

— Что… зачем? — лепечет она, хотя внутри всё сладко замирает от предвкушения.

— Затем, — его голос низкий, хриплый, — что я думаю о тебе постоянно. Есть не могу, пить не могу. Дышу одной тобой с того самого приёма, едва увидел… — и он целует её.

Не так, как в её девичьих фантазиях, робко, нежно, едва касаясь губ. Нет… это другое.

Он целует её жадно, страстно, умело, да так будто умирает от жажды, а она — единственный источник воды в иссушенной пустыне. Его губы горячие, требовательные, и Илана задыхается, тонет в этом поцелуе, цепляется за его плечи, чтобы не упасть, такая сладкая истома овладевает ею, разжигает внутри пламя, сильное, всепоглощающее, настолько, что она отвечает на этот поцелуй.

Сама не понимая, что делает, притягивает его ближе, запускает пальцы в тёмные волосы на затылке, прижимается к широкой груди. Его руки обхватывают её талию, крепко, властно, и она чувствует его тепло сквозь тонкую ткань платья, чувствует, как бешено колотится его сердце, как восстаёт мужская плоть около её бедра…

А потом по телу прокатывается обжигающая, ослепительная волна силы, доходит до кончиков пальцев и откатывается обратно, к плечу, где жжёт так, будто её клеймят. Кожа вспыхивает нестерпимой болью, Илана вскрикивает, отстраняется.

— Что… — она смотрит на своё плечо.

Сквозь тонкую светлую ткань что-то сияет ярким тёмно-синим цветом. Рамон отстраняется, его глаза широко распахнуты, в зрачках пляшут золотые искры.

— Неужели, — шепчет он хрипло, — это то, о чём я думаю?

— Не знаю… — голос Иланы дрожит, ноги подкашиваются от пережитой боли, от первого поцелуя, от близости этих золотых искр в глазах Рамона. — Что со мной?

Его пальцы властно, без спроса тянутся к ткани, резко отодвигают её, обнажая кожу и дракон протяжно выдыхает, увидев… рисунок. Тёмно-синий, в виде пасти дракона, сияющий. Он пульсирует в такт биению сердца, медленно угасая, впитываясь в кожу.

— Это мой знак, — голос Рамона срывается. В нём — изумление, благоговение, что-то похожее на надежду и безудержная, почти детская радость. — Ты… ты моя истинная.

Он снова притягивает её к себе, но теперь нежно, бережно, будто она создана из тончайшего стекла.

— Моя истинная, — повторяет он ей в волосы. — Я так ждал тебя… Не верил, что когда-нибудь встречу, думал, обречён...

Откуда-то издалека доносится голос гувернантки:

— Госпожа Илана! Госпожа Илана, где вы?

Но Илане всё равно, она прижимается к широкой груди, слушает стук его сердца, вдыхает его запах, древесный, пряный, ставший таким родным за эту неделю, и чувствует такое безграничное счастье, что хочется плакать.

И только где-то глубоко внутри, на самом дне души, шевелится мерзкое, липкое чувство — червячок сомнения, которого она старательно давит, не даёт ему выползти на свет.

«Ты лгунья, — шепчет он. — Ты обманщица… Эта метка — ненастоящая, а ты… поддельная истинная, и рано или поздно Рамон об этом узнает».

Но Илана не хочет слушать. Ведь его руки такие ласковые, его губы такие горячие, и впервые в жизни она чувствует себя… нужной, желанной и любимой мужчиной.

Пусть даже эта любовь построена на лжи…

Воспоминания обрываются, в груди щемит от чужих чувств, открываю глаза: серая тюремная стена, колючая солома, кашель сокамерниц и вонь. Где-то в коридоре лязгает что-то железное, раздаются шаги, эхо от них гулко отдаётся в ушах.

Дотрагиваюсь до губ, на которых всё ещё горит призрак того поцелуя: «Как далека я сейчас от того дня… Впрочем, так же далека, как и от московских сугробов, около которых меня прикончила Вика».

Шаги всё ближе.

«Может это ко мне?» — вспыхивает надежда.

— Эй, ведьма! — грубый голос стражника. Другого, не того, что угрожал. — К тебе пришли, подойди к решётке.

Вскакиваю, сердце колотится. Подхожу к двери, дотрагиваюсь до холодных прутьев и вижу мать Иланы.

Эстер стоит в коридоре в тёмно-бордовом платье, волосы убраны под строгий чепец, лицо непроницаемое: ни тревоги, ни материнского беспокойства. Только бледность, которую не скрывает даже толстый слой румян выдаёт, что у этой красивой женщины тоже есть чувства.

«Буду играть роль Иланы, — быстро решаю я, — если вскроется, что внутри её дочери кто-то другой, меня точно вздёрнут».

— Мама! — выдыхаю с облегчением, представляя свою родную мать. — Мама, ты пришла…

— Ты не смогла справиться даже с такой простой задачей, — голос Эстер тихий, но в нём столько яда, что я невольно отшатываюсь. — Почему пропала метка истинности? Ты что, не в состоянии была вовремя принять зелье?

— Мама, — шепчу я, — я не знаю, как так вышло… я делала всё, как ты велела… Мама, помоги, вытащи меня отсюда. Я не знаю, почему метка пропала. Рамон угрожает меня казнить…

— Да я бы сама тебя казнила за то, что ты такая дура! — шипит Эстер, и её глаза вспыхивают лютой злобой.

— Что? Но мама… — разыгрывать удивление не приходится, я действительно обескуражена реакцией этой женщины на угрозу жизни дочери.

— Растила тебя, кормила, поила, как родную дочь, — она цедит слова сквозь зубы, — а ты не в состоянии отплатить благодарностью в нужный момент!

«Как родную дочь?» — внутри что-то холодеет.

— В смысле… как родную дочь? — голос срывается, пока я судорожно копаюсь в воспоминаниях Иланы, пытаюсь вспомнить, может, Илану удочерили… но нет, память Иланы подсказывает: Эстер — родная мать, она всегда была рядом, с самого детства, с первых воспоминаний, оберегала, кормила, ходила гулять со своей златокудрой малышкой…

Но что-то тревожное шевелится на задворках этой памяти, какие-то застарелые подозрения, но я не могу уловить их, они ускользают.

— В прямом, — холодно отвечает Эстер. — Ты не задумывалась, почему ты одна у нас в семье такая светленькая? Папаша твой чернявый, у меня волосы и глаза тёмные, Аурика, — голос немного теплеет, — смугляночка. А ты светловолосая да голубоглазая?

— Н-нет, — заикаюсь, — что ты… что ты хочешь сказать, мама?

— Не мать я тебе, не поняла, что ли, пустоголовая? — от боли в груди мир будто схлопывается. Звуки становятся глухими, далёкими.

— Ч-что ты говоришь… — меня на удивление трогают слова Эстер.

— Нагулял тебя твой папаня с ведьмой северной, пока в отъезде по государственным делам был. Потаскуха та умерла при родах, и он мне условие поставил: воспитать тебя должна, только тогда не разорвёт нашу помолвку после скандала моего с герцогом Сурресом, — Эстер кривит губы. — Мне деваться некуда было: кому я, обесчещенная, нужна была? Пришлось соглашаться на всё и изображать твою мать.

— Я… не твоя дочь? — слова выходят с трудом, будто каждое весит тонну, чувства Иланы ещё сильны, хоть её самой внутри меня и нет.