Коллекционеры редкостей. Книга вторая

— Но он неуправляем!

— Зато никто не сомневается в его существовании.

— Но как же правила? Ведь Кернунн считается покровителем Благого двора!

— А кто говорит о Кернунне? Дикий Охотник — это не Рогатый бог. Уже нет. А если Финварра упорствует в своём заблуждении, это не наша вина.

— Полагаюсь на твою мудрость, королева, — Дилан зябко передёрнул плечами. — Но до Самайна ещё далеко. Что будем делать сейчас?

— Пошли кого-нибудь к старейшинам… Нет, лучше отправляйся сам. Намекни, что нам известно о лепреконе. Если они проявят заинтересованность в сделке, поторгуйся. Но сначала убедись, что он жив. И будь осторожен, Дилан.

— Я всегда осторожен, — он поцеловал ей руку.

Этайн устало улыбнулась. Бережливость и осторожность — вот новый девиз Неблагого Двора. И пусть этот девиз не напишешь золотыми буквами над королевским троном, зато есть шанс, что сам трон уцелеет.

***

Холодно… как холодно, аж до нутра пробирает! Вихан подтянул под себя руки и ноги. Зазвенели цепи. Вот откуда этот холод! Его заковали в кандалы из холодного железа. «Эх я дурень дурацкий! Дон меня убьёт...»

Вокруг была угольная чернота, как в шахте. Пахло гнилой сыростью, на голову Вихану падали тяжёлые капли. Он перевернулся на спину, поймал капли ртом и тут же выплюнул. Язык обожгло ядрёной солью. «Со всех сторон обложили, суки!»

Кто поймает лепрекона и сумеет удержать его, тот получит клад. Это нерушимое правило. Вот только проще воду из камня выжать, чем золото из сейфа змея! Стало быть...

Додумать Вихан не успел. Что-то скрипнуло, по стене, возле которой он валялся, мазнул луч зеленоватого света и тут же погас.

— Да, — сказал в темноте надтреснутый голос. — Это действительно он.

— Всё как вы приказали, ваше старейшество! — поддакнул второй голос, скользкий, словно угорь.

— Превосходно, — старик сухо кашлянул. — А теперь убейте его.

— Кто обидит лепрекона, — просипел Вихан, едва двигая обожжённым языком, — того дьявол свяжет цепями и проклянёт!

— Дьявола не существует, — ответил старик. — Но даже будь он реальным, нет таких цепей, чтобы удержать гоблинов.

Что-то кольнуло Вихана под левую лопатку. Боль ветвистой молнией прошила всё тело — до пяток и корней волос. Цепи натянулись, выворачивая суставы. Затрещали, ломаясь, кости, от невыносимой натуги лопнули глаза. Вихан кричал, пока не захлебнулся кровью. А потом боли не стало. И темноты тоже. Вихан оказался на бескрайней равнине под сумрачным небом. Пахло мёдом, как на пустошах Ирландии, но плотный ковёр вереска под ногами был чёрным.

«Чтоб мне провалиться! Это я что, помер?!»

Откуда-то сверху донёсся лай — тот самый, с жуткими подвываниями, которой один раз услышишь и больше ни с чем не спутаешь. Лай гончих псов Дикой Охоты.

***

У входа на Ярмарку манурмов встретил рослый гоблин в кожаных доспехах. Рогатый шлем он держал подмышкой.

— Господин Сверссон, господин Эйриксон, счастлив приветствовать! Прошу за мной, вас ожидают.

Стражник повёл их в обход торговых рядов, по короткому туннелю с редкими пятнами светящейся плесени на стенах. Дон сначала щурился, потом глаза вроде бы привыкли к зеленоватому полумраку. Манурм коснулся виска. Боль стихала, словно её вытягивали из головы.

— Что с тобой? — негромко спросил Лорн.

Дон промолчал, качнув головой. Выводы напрашивались сами собой, но когда имеешь дело с гоблинами, лучше не спешить с выводами.

Провожатый остановился, с поклоном отворил дверь под узорчатой каменной аркой. Между искусно вырезанных листьев чертополоха гримасничали остроносые рожи.

Дон мало знал о Совете Старейшин. Последние пятьсот лет, с тех пор, как пропал последний Железный король, у гоблинов не было верховного правителя, только вожди родовых кланов. Совет занимался Ярмаркой, и, похоже, именно это наделяло старейшин немалой властью. Дон видел представителей Совета на коронации Этайн, и вели они себя, как хозяева жизни.

Дон нащупал в кармане каменное кольцо. После смерти Буна остатки мятежного клана были объявлены вне закона, что фактически лишало кольцо смысла. Но на состоявшихся в январе переговорах старейшины дали понять, что заинтересованы отловить выживших приспешников Буна. В ответ Дон заявил, что готов отдать кольцо в обмен на голову заклинателя, изготовившего пули, едва не оборвавшие жизни манурмов. С тех пор прошло три месяца и надежды на сделку таяли быстрее скудного зимнего снега.

— Господа! — Навстречу манурмам из-за широкого стола, обитого зелёным сукном, поднялся лысый гоблин в чёрном сюртуке. Самый младший из Совета. Его старшие коллеги на переговоры явились только один раз и то не в полном составе.

Гоблин распахнул лапы в демонстративном жесте добрых намерений.

— Доброй ночи, господа!

— И да будет она воистину доброй, — вежливо ответил Лорн.

— Для нас, но не для наших врагов, — закончил ритуальную фразу Дон.

— Как приятно встретить знатоков древних обычаев! — Гоблин расплылся в улыбке, наводящей на мысли о глубоководной рыбе, питающейся отнюдь не водорослями. — И вдвойне приятно, что ваше пожелание целиком и полностью соответствует действительности.

Он щёлкнул пальцами. В стене за столом открылась неприметная дверь и двое стражников в кожаных доспехах внесли блюдо для пудинга, накрытое серебряным колпаком. Торжественно поставили на стол и встали рядом, опустив лапы на рукояти мечей. Из-под серебряного колпака выползла тёмная струйка. Лорн глубоко вдохнул и поднял брови.

— Если это…

— Да-да! — радостно подхватил старейшина. — Это голова заклинателя, посмевшего заговорить ружейные пули, хотя Совет категорически не одобряет огнестрельного оружия. Вуаля!

Он снял колпак. На блюде действительно лежала отрубленная голова гоблина. Редкие пряди пепельных волос прилипли к впалым щекам, острый нос обвис, мёртвые глаза смотрели куда-то за край мира.

«Убит совсем недавно, — подумал Дон. — Даже четверти часа не прошло. Вероятно, именно в тот момент, когда нас сюда вели».

— Это не он, — сказал Лорн. — И я надеюсь, что произошла ошибка, а не намеренный обман.

— До что вы, господин Сверрсон! — Гоблин всплеснул лапами. — Как вы могли подумать…

— Это он, — Дон тронул Лорна за локоть. — Ручаюсь тебе. Моё зрение и… общее самочувствие значительно улучшились. А это возможно только в случае смерти того, кто наложил проклятье.

— Но я продолжаю его чувствовать! Это проклятье… — Лорн осёкся. — О боги, их было двое! Двое заклинателей! Вот почему проклятье подействовало на нас по-разному!

Дон прикусил язык, останавливая готовый вырваться вопрос. Сейчас не время и не место выяснять, как сказалось проклятье на Лорне, и почему он об этом молчал.

— Это нетрудно проверить. — Дон расстегнул сумку и достал свинцовую коробку, в которой хранил два патрона с заговорёнными пулями. Стреляные гильзы он отдал старейшинам, чтобы гоблины-нюхачи взяли след заклинателя.

Дон вытряхнул патроны на ладонь. Повертел, проверяя, и протянул Лорну.

— Видишь? Даже следа от наговора не осталось.

— Жаль, что мою пулю не нашли. — Лорн ковырнул ногтем едва заметные царапины на патронах, оставшиеся от гоблинских рун. — Не с чем сравнить.

Старейшина тревожно переводил взгляд с одного манурма на другого.

— Двое заклинателей? — повторил он. — Это осложняет дело. Но вы не можете не признать, господин Эйриксон, что по отношению к вам мы свои обязательства выполнили.

— Верно. — Дон достал из кармана кольцо Буна и бросил на стол. — Со мной вы в расчёте.

— А с вами, господин Сверрсон, мы готовы заключить новую сделку. Разумеется, если будет таково ваше желание. — Старейшина выжидательно уставился на Лорна.

— Желание будет, — кивнул тот. — А что касается оплаты, то я готов обсудить этот вопрос. Скажем, слиток золота, равный по весу голове заклинателя?

— О, мы не сомневаемся в вашей платёжеспособности, — старейшина подёргал себя за отвисшую мочку уха с массивной золотой серьгой, — однако не испытываем нужды в золоте. Возможно, какой-то артефакт из вашей обширной коллекции… Скажем, Ту Самую Флейту?

— Исключено!

— Тогда услугу? — Старейшина быстро, как змея, облизал губы острым языком. — Помогите вернуть реликвию, похищенную у нашего народа. Мы предполагаем, что она находится либо у дварфов, либо в казне Неблагого Двора. Но вести с ними переговоры напрямую нам не желательно. По ряду причин.

— Позволь высказать предположение, — сказал Дон. — Имеется в виду Железная корона?

— Восхищён вашей проницательностью, господин Эйриксон! — Гоблин зааплодировал. — Может быть, вы знает, где она?

— Увы, нет.

— А если корона уничтожена? — спросил Лорн. — Предположим, дварфы её перековали.

— Нет! — Гоблин оскалился, глаза его загорелись красным. — Только не эти земляные черви! Они никогда не посмеют уничтожить истинную вещь! — Он зажмурился и с заметным усилием вернул себе любезный вид. — Прошу прощения за несдержанность, господа. Так мы договорились?

— Корона или надёжные доказательства её уничтожения? — уточнил Лорн.

— Именно так.

— Договорились.

Пока Лорн с гоблином пожимали друг другу руки, Дон следил, как истаивает отрубленная голова. Возможно, виновато было неверное освещение, но манурм готов был поклясться, что в последний момент в мёртвых глазах вспыхнули злорадные огоньки.

Какую игру ведут гоблины? Дон ни минуты не сомневался, что старейшины знали о планах Буна и просто выжидали, чем всё закончится. Пусть таскает каштаны из огня, а если сгорит — невелика потеря. И что они предпримут теперь, когда мятеж окончился неудачей? Едва ли откажутся от своих планов уничтожить Неблагой Двор, просто будут действовать тоньше. А союз с Этайн ставит манурмов в положение врагов Совета Старейшин. Но и разрывать этот договор пока что неразумно.

На обратном пути Дон молчал, пока они не добрались до выхода с Ярмарки.

— Даже не думай уезжать, ничего не объяснив, — сказал он, подхватывая Лорна под руку. — Ты уже намолчался.

— Хорошо-хорошо. Только сначала... — Лорн огляделся и кому-то махнул. — Нар, я здесь!

Из крайних рядов, где торговали ювелиры, вынырнул коренастый дварф в сбитом набекрень кожаном колпаке. Всклокоченная борода и закатанные рукава рубашки красноречиво свидетельствовали о только что пережитом бурном торге.

— Слышу и вижу! — Он хлопнул Лорна по ладони увесистой пятернёй и остро глянул на Дона. — Рад встрече.

— Это Нар, — представил знакомца Лорн. — Они с братом Наином подыскивают спокойное местечко для мастерской. Я тебе говорил, помнишь?

Дон неопределённо хмыкнул. Он ещё не решил, пускать ли арендаторов. Хотя Нар производил впечатление основательного дварфа, не склонного к дебошам.

— Плату вносить будем вовремя. — Нар приосанился, засунув большие пальцы за наборный серебряный пояс. — В средствах не стеснены, не беспокойся. Дело расширять надумали, по людским ярмаркам хотим поездить, сталбыть. Ну, и жильё требуется надёжное, где-нибудь в глубинке, но и от городов недалече.

— Я думал викканцев пускать, — сказал Дон. — На сезонные праздники.

Все трое улыбнулись. У фэйри приверженцы движения под названием «Викка» не вызывали ничего, кроме насмешек. Впрочем, пользы от чудаков, возомнивших себя ведьмами и друидами, было больше, чем вреда. Особенно таким умельцам, как Нар, изготовлявшим стилизованные под старину амулеты. Кованые поделки шли нарасхват на любом фестивале нью-эйдж.

— Ничего, небось, не помешают. — Дварф пригладил бороду. — Только на Бельтайн не пускай. Замучаешься за кострами следить. Вот Йоль или Вассейл — дело другое.

— Мудрое замечание. — Дон пожалел, что упустил время в этом году. Вассэйл связан с садами и яблоками, а этого добра на купленных усадьбах хватало.

В середине января, когда отмечается праздник, многие фермеры неплохо зарабатывают, собирая плату за вход с любителей напиться горячего сидра, а потом, распевая традиционные песни, палить из ружья по яблоням. Считается, что это отпугивает злых духов и обеспечивает хороший урожай следующей осенью. Главное, заранее озаботиться, чтобы патроны были холостые.

— Ладно, — сказал Дон. — Приезжайте. Если понравится, обговорим условия. Только учтите, что через пару лет у меня может стать шумно.

— Дубовый народец разводить надумал? Слышали уже, — Нар ухмыльнулся. — Дело полезное. Ну, так мы сегодня и заглянем? Часам к пяти?

— Буду ждать. — Дон пожал дварфу руку. Хватка у Нара была крепкая, но мериться силой он не стал, и Дону это понравилось.

Выйдя в прохладу весенней ночи, он потянулся и глубоко вздохнул. Жизнь без паутины в глазах и тупой головной боли показалась прекрасной.

— А теперь рассказывай.

— Ну, не здесь же.— Лорн достал ключи от машины. — Давай ко мне поедем.

— Лучше ко мне.

— Почему?

— Потому что я бы с ума сошёл от боли и ослеп, если бы не носил с собой золотые монеты из клада Вихана. Вдруг они и тебе помогут? Кстати, — Дон расстегнул куртку и достал из внутреннего кармана замшевый мешочек, — можем прямо сейчас проверить...

Он замолчал. Из мешочка, вместо золотых монет, высыпался серый порошок. Холодный и безжизненный, как зола.

Глава 5. Сидит баба на дубу

Дуб был здоровенный. Даже наполовину сгоревший он возвышался над просекой, как убитый, но не сдавшийся великан. Бензопилы его не брали, вот и подожгли.

— Славная смерть… — Серый Волк склонил морду, прощаясь с деревом, которое знал всю жизнь.

— Глупости! — фыркнула Яга. — Смерть — она и есть смерть, а славная или бесчестная — без разницы.

Она развернулась и, сердито стуча клюкой, заковыляла по еле заметной в зарослях папоротников тропинке. Вырубка всё ближе подбиралась к сердцу Заповедного леса. Скоро разрежет пополам и что тогда?

— Будет два леса, — сказал Баюн, как всегда, угадавший мысли приятеля.

— А Яга как же?

— Приспособится. Она в колхозе полвека прожила. После такого, знаешь ли, к чему угодно приспособишься. Да и всё равно она, считай, на пенсии. Огненная иссякла, мост рухнул.

Волк печально покивал. Огненная река была придумкой Яги. И даже в те стародавние времена не все её одобряли. На Ту сторону можно и без спецэффектов провожать и без напрасной траты волшебной силы. Но с богинями лучше не спорить. «Чем бы Яга ни тешилась, лишь бы не со мной», — как любил повторять Леший.

Кончились потешки. Мыслимое ли дело — позволить людям свой родной дуб погубить! Конечно, если уж договорились в дела человеческие не вмешиваться, надо слово держать. И всё же… Какое дерево было! Про такое говорят: ветвями небо подметает.

— А помнишь то лето, когда она в последний раз гнездилась? — спросил Волк.

Баюн поморщился.

— Такое разве забудешь...

Небо тем летом казалось чисто выметенным — ни единого облачка, даже самого завалящего. И ни одной капли дождя с той поры, как снег сошёл. По церквям служили молебны, крестным ходом обходили священные родники, какие ещё не пересохли. Деревенские, в тайне от попов, водяницам жертвы приносили. Начали с курей, дошли до жеребцов. Леший с Водяным об заклад бились, когда вспомнят люди о прежних обычаях — девицу невестой обрядят, да в омут кинут.

Баюну всё это не нравилось. Водяному, знамо дело, лишняя пара рук в хозяйстве завсегда пригодится, но ведь такое не скроешь. Прознают власти, пылать деревням ясным пламенем. А пожар в засуху поди уйми. Загоряться поля, за ними лес, Леший озлится, а кому за всё отвечать? Не стрельцам же.

Коту солнышко не мешало, наоборот. И сверху греет, и железный столб снизу горячий, не хуже печки. Вот только тревожные думы не давали лежать спокойно.

Спрыгнув со столба, Баюн скорым шагом направился в чащу леса. Заросли ежевики расступались на пути, деревья услужливо отводили ветки. Подлизывается Леший, стало быть, и его засуха обеспокоила.

— Куда бежим? — Из-под ракитового куста выглянул Серый Волк.

— На Кудыкину гору, мышей ловить и тебя кормить! — огрызнулся Баюн.

Волк ему сейчас был нужен, как пятая нога — никакого толку, вред один. Сколько лет прожил, а ума не нажил, дуралей серый. Всё верит, что сказки должны хорошо заканчиваться. И каждый раз одно и то же: выберет себе царевича и бегает за ним, словно приворожённый. А царевич, как на трон воссядет, так и норовит благодетеля своего в клетку посадить. А вызволять кому? Утешать, раны зализывать?

Баюн сплюнул. В последний раз пришлось Волка не из клетки — с костра снимать. Прошло время колдунов-оборотней, теперь от людей лучше держаться подальше, шкура целее будет.

Сзади послышалось сопение. Волк догнал Баюна, побежал рядом, вывалив язык.

— Сгинь! — прошипел Кот. — Я тебя не звал.

— Когда позовёшь, поздно будет. Она тебе все кости переломает, птицеед! А вместе, глядишь, уболтаем.

— Тебе-то какой интерес костями рисковать?

— Де есть тут один…

— Опять царевич?!

— Не, пастушок. На свирели, как бог, играет. Слушаешь и душу теряешь. А его невежы деревенские в омут бросить наладились.

— С каких это пор Водяному в жертву парней приносят?

— Так в той деревне всего одна девица и та старостина дочка. А Иванушка мой круглый сирота, за него заступиться некому.

Баюн хотел было высказать Серому всё, что на сердце накипело, но смолчал. Всё равно ведь кинется своего пастушка защищать — под дубьё, косы и цепи железные. Баюну-то на железо начхать, а прирождённому оборотню кованой цепью по морде получить — всё равно что горящей головнёй. Хуже только от серебра. И ничего с этим не поделаешь, за силу платить надо.

Бежали долго, солнце успело за лес опуститься, мимо промелькнул всадник на чёрной лошади, накрыл мир своим плащом. Когда добрались до поляны с вековечным дубом, всё небо часты звёзды утыкали и луна взошла — недобрая, щербатая, как разбойничья рожа.

Остановились в десятке шагов от необъятного ствола, за пределами шатра из могучих ветвей.

— Спит поди, — прошептал Волк. — Может, до утра подождём?

— С утра она злее. — Баюн встряхнулся от студёной росы и заорал во всю глотку: — Яга, спускайся! Дело есть!

От кошачьего вопля над дубом взметнулась стая летучих мышей.

— Дипломат… — простонал Волк. — Переговорщик хренов!

— Ежели перед ней лебезить, только хуже будет. — Кот напыжился, став втрое больше. — Яга-а!!!

— И незачем так орать! Чай не глухая, с первого раза услышала!

С вершины дуба спикировала огромная, с орлом сравнить — орлу польстить, птица с женской головой. Обыкновенно поражающее дивной красой, лицо её было перекошено от ярости. Волк присел и отступил за Кота. Змеиный хвост чудо-птицы хлестнул по траве, сшибая сухие колоски.

— Фу-ты, ну-ты! — Яга наморщила изящный, хоть и малость длинноватый, нос. — То кошачьего духа слыхом не слыхать, видом не видать, а ныне сам пришёл! Вот будет мне пожива: Кот на ужин, Волк на завтрак, да ещё и на обед останется. И шкуры сгодятся — деточкам на обновки.

— Не дели шкуры, не сняла покуда. — Баюн демонстративно выпустил и снова втянул когти. Каждый — словно кривой кинжал. Ягу эта демонстрация не впечатлила. На её птичьих лапах когти были длиннее. Одна радость, что лап всего две. — Ты что творишь, Яга? Зачем тучи гоняешь?

— Хоть над Заповедным лесом да вокруг него дозволь дождю пролиться, — вступил в разговор Серый Волк. — С весны ведь сушь, того и гляди, до беды дойдёт, заполыхает лес.

— Давно ли ты огня стал бояться, Волчек? — Яга ехидно улыбнулась. — Не переживай, как загорится, так и потушу. Я тебе не шиш-ворона, дело своё знаю. А дождя не будет, пока детки мои из яиц не вылупятся. Так и заруби себе на носу.

— И кого на сей раз высиживаешь? — спросил Баюн.

В начале времён из гнезда Яги жизнь так и сыпалась. В первый раз выползли гады земные. Во второй раз вылетели птицы небесные. В третий — насекомыши всяческие. С тех пор Яга не гнездилась и птичий облик принимала редко. Всё больше в ступе летала.

— Доченек жду, — Яга оскалилась так, что Волк с Котом попятились. — Доченек-лихоманочек. Вот вылупятся и полетят по свету, понесут погибель роду людскому. А то расплодились людишки не в меру, всем прочим скоро места не останется. Или скажешь, не права я?

Баюн задумался. Он не любил людей. Шумные, жадные, мирно жить не способные — ни с иными, ни друг с другом. Но, ежели подумать, не худший вариант. Баюн содрогнулся, вспомнив долгие века, когда на Земле хозяйничали Ледяные Великаны. Ему тогда пришлось отращивать шубу, как у мамонта. О тех временах, когда миром владели драконы, Кот и вспоминать не желал. Нет уж, люди лучше. Тем более, что живут они в тёплых домах, стало быть, есть куда пристроить его, Баюна, многочисленных отпрысков. А там, глядишь, век за веком, тихо и незаметно коты людей переживут и цивилизацию их наследуют. Вот только, наступит ли это светлое будущее, решается здесь и сейчас.

Кот наступил на заднюю лапу Волка. «Отвлекай».

— А хорошо ли ты подумала? — спросил Серый. — Людей извести — дело нехитрое, да ведь сделанного не воротишь. Готова ли ты детей своих на Ту сторону провожать? Дочерей, внучек да правнучек? Марью помнишь ли? Дочурка у неё родилась, Василисой назвали. Неужто не дашь правнучке своей пожить на этом свете? Где же твоя справедливость, Яга? За что жизни ломаешь? Племяшка твоя, Варвара-краса, только-только свадьбу сыграла. Елена с Купавой приданое шьют, Ванда ещё даже не заневестилась…

— Хватит! — Яга двинулась на Волка. — Чтоб твою память черви источили, Серый!

Волк попятился. Кот отпрянул в сторону от раскинувшей крылья Яги. Один шаг — сквозь ночные тени на Изнанку. Второй шаг — обратно на Эту сторону, к подножию дуба.

— Устыдить меня решил?! — кричала Яга, продолжая наступать на Волка. — Только мне стыдиться нечего! Я в своём праве — сама жизнь дала, сама и забрала!

— Да ты послушай... — скулил Волк, на полусогнутых лапах отползая к краю поляны.

— Не желаю ничего слушать! Да и поздно уже. Лихоманки мои вот-вот вылупятся.

Кот полез по стволу, стараясь даже когтем не скрипнуть. Если повезёт, Яга в запале ничего не почует, пока он до гнезда не доберётся.

— Не по правилам поступаешь! — Волк подпрыгнул, уворачиваясь от удара змеиного хвоста. — Хоть один шанс дай на спасение!

— Надоели мне ваши правила! Впрочем… — Яга остановилась. — Хотите геройствовать — мешать не стану. Как вылетят лихоманки, я им больше не указ. Ежели сумеете с ними справиться — ваша взяла. А не сумеете, стало быть, судьба у людей такая. У всех, без разбору! Вот такая у меня справедливость.

— Да какая же это справедливость, тудыть тебя за ногу!

— Другой не будет! — Яга вдруг насторожилась. Крутанулась на месте, одним махом крыла отбросив Волка в заросли орешника. — А где Кот?!

Она взлетела. Волк выскочил из кустов, но ухватить Ягу не успел. С вершины дуба послышался вопль, потом шипение. Затрещали ветки, и на землю, рассыпая свалявшийся пух, свалилось огромное неряшливое гнездо. Следом на все четыре лапы приземлился Баюн. Покачнулся и рухнул на бок.

— Да чтобы тебя разоврвало, проглотово отродье! — Яга кружила над поляной, завывая зимней бурей. — Чтоб вы утопились оба! Чтоб…

Последние слова поглотил раскат грома. На Заповедный лес со всех сторон наползали тучи. Яга сделала ещё один круг и умчалась на запад, туда, где, разделяя два мира, текла Огненная река и где терпеливо ждала хозяйку изба на курьих ногах.

— А может, она права была? — Серый Волк отвернулся от погубленного дуба. — Как думаешь?

— Думаю, что всё должно идти своим чередом. Да Яга и сама хотела, чтобы её остановили. Ни на тебя всерьёз не нападала, ни на меня. Только с дуба скинула, да покричала для видимости.

— Ага, а потом чутьнас не утопила. Сколько тогда дождь лил?

— Месяц. Реки из берегов вышли.

— И логово моё залило. Пришлось тебя на гору волочь. На ту самую, Кудыкину.

Баюн поёжился, вспоминая, как трепали его нутро проглоченные целиком, вместе со скорлупой, лихоманки, и как выхаживал его Волк, отогревая и отпаивая на редкость противным отваром.

— Лучше бы ты гнездо вместе с яйцами сбросил, — проворчал Серый. — На двоих бы разделили.

— Нет, скорлупа могла треснуть. Да и у тебя не девять жизней, чтобы тридцать три лихоманки глотать.

— Жизнь… — Волк вздохнул. — Да, жизнь ты мне долгую подарил. Не все боги столько живут.

Кот дёрнул хвостом. Признаваться, что вернулся с Той стороны без живой воды, было горько. А Волк, хоть и выглядел получше после огородных работ у Яги, всё равно тревожил нездоровой худобой и растерянностью, порой мелькающей в глазах. Так смотрят потерявшиеся дети, не понимающие, где они и как здесь оказались.