Пятая башня

Кобылка была мышастой масти, приземистая, с лохматыми щёточками на путовых суставах. Уже второй год таскала Овода по дорогам. Он купил её на торгу у разорившегося крестьянина, отдав почти все сбережения.

Сколько Овод ни гнал от себя жалость к лошади, всё равно поневоле к ней прикипел. Иной раз стал баловать кобылку угощениями, а потом и вовсе назвал Сивкой.

Скверное это дело — имя давать. Случись беда, придётся не просто прощаться с животинкой, но и себя надламывать.

— Приют бедный, — продолжал староста. — Братьев с десяток, не больше. При них хоромина особая стоит. «Лечебница» называется. Туда свозят проклятых да бесноватых. Люди сказывают, их там в клетках держат, словно зверьё. Но уж лучше так, чем чтоб по дворам шастали да на людей кидались…

Снаружи хлева доносился глухой собачий лай.

Овод проверил, ровно ли сидело седло. Затем принёс холщовую сумку, набросил через луку и стал привязывать.

— Ты там поосторожней, — староста замялся, отвёл глаза. — Поглядывай в оба. Мало ли какой бесноватый наружу вырвется.

Овод почуял, что староста что-то затаил, но выпрашивать не стал. Когда всё было на месте, Овод ещё раз проверил подпругу, отвязал повод и вывел Сивку из хлева во двор.

У калитки их догнала Малуша. Она взяла чужачку за руки, крепко сжала и чистосердечно пожелала ей поскорее найти дорогу к своему дому. Чужачка в ответ лишь кивнула, словно догадываясь, что ей пожелали добра.

Здесь староста не выдержал. Он подошёл к Оводу, оглянулся по сторонам и тихо, громким шёпотом, проговорил:

— Если по дороге чего стрясётся, ты уж не серчай. Скажи им: Будимир вас прислал. Поклон игумену передать велел…

Будимир похлопал Овода по плечу.

— Доброй дороги, вражбит. Доживи до весны, а там уж как Господь распорядится. Может, и до седых лет… дотянешь.

Овод склонил голову в знак благодарности.

— Мир твоему дому, староста.

***

Векша брезгливо поморщился.

Казематы выглядели не шибко милее Хозяйских псарен. Та же прелая, звериная вонь.

— И на кой ляд вы их тут держите? Как же смердит…

Казимир, прозванный Гробовщиком, шагал рядом. Он был ниже Векши на голову и двигался не столь порывисто, а с тугой, возрастной статью. На нём висел сорок восьмой год, но он был ещё крепок, напоминая обтёсанный корень. Нос с застарелым изломом кривил его лицо набок.

Гробовщик был у атамана правой рукой; монастырский устав знал так, будто сам его по ночам переписывал, потому-то и годился выступать меж разбойничьей братвой и монахами, не давая им сцепиться.

Впрочем, монахами их можно было назвать разве что с большой натяжкой. Надо ж до такого дойти, чтобы людей в клетках держать, во всей этой сырости, вони и мраке, где и зверь-то долго не протянет.

— Ради прикрытия, — обронил Гробовщик, не замедляя шага. — Сборщики податей сюда не полезут. Побрезгуют. Не станут через этот зверинец ходить — носы зажмут и назад.

Они шли узким каменным коридором, зажатым меж решёток. За решётками, в темноте, тянули своё жалкое существование подопечные лечебницы.

Векша знал: сюда свозили «проклятых», тех, кого надобно было отмаливать, службой Господу возвращать к разуму. Только чем дольше он смотрел на людские оболочки за решётками, тем яснее ему становилось: сюда просто-напросто свозили неугодных, чтобы избавить от них раз и навсегда… Ведь проклятием ни от кого из них не веяло. Он бы почуял.

— Умно… — протянул Векша.

Он зацепился взглядом за исхудавшую женщину за решёткой. Кожа на ней казалась натянутой на кости, будто перед ним был живой скелет, которого забыли похоронить.

Заслышав их шаги, женщина кинулась к прутьям, припала к ним грудью и стала тянуть в коридор руку с сухими, узловатыми пальцами:

— Не пускайте! Не пускайте его ко мне! Он уже здесь... слышите? — её взгляд метнулся на Векшу. — Я спрятала хлеб, чтобы он не отнял… но он уже скребётся под полом! Когти… звериные когти, я видела, как он отбирает хлеб, который должен был достаться детям!

Векша оцепенел.

Интересно, такой эту несчастную сделали здесь, в этих подвалах, или привезли надломленной? Может ли быть, что она тронулась от горя и её отвели сюда за исцелением? А вышло так, что она стала лишь удобным инструментом для разбойников, выбравших приют своим становьем, где можно было без помехи прятать награбленное, а весной, как сойдут снега, потихоньку сбывать.

Жестокая игра, хитрее и придумать сложно.

Порой Векша стыдился больше не той части себя, что досталась ему от чудовища, а той, что была в нём от человека.

Векша остановился и метнул взгляд в сторону, задержав его на кудлатом старике, что сидел на соломе, поджав под себя ноги. От старика тянуло странным, недобрым чувством. Векша замедлил шаг и прислушался к чутью.

— Эй, мужик, — окликнул Векша узника. — Тебя как звать?

Старик медленно поднял голову и глянул на Векшу исподлобья.

— Ян Новак, — он качнул головой, будто в знак почтения. — Но все зовут меня Хонза. Рад приветствовать. Не всякий день здесь выпадает случай скоротать время за разговором. Как нынче погода?

Векша усмехнулся.

— За что сидишь?

— Зимую.

— Не смеши мои подмётки! Нашёл место!

— Всяко лучше, чем в снегу.

— Да ты и впрямь безумец, если так рассуждаешь…

— Эй, — одёрнул его Гробовщик, — мы сюда не языками чесать пришли. Шевелись!

— Прошу простить, — Векша махнул старику. — Срочные дела.

Старик с пониманием кивнул.

— Вечно молодые суетятся… всё куда-то спешат. Возвращайся, парень. Буду рад послушать вести из мира живых.

— Уговор.

С лица Векши сползла натянутая улыбка. Он догнал Гробовщика, уже без прежней беспечности размышляя о происходящем. Тот довёл их до крайней двери. Достал из-за пазухи связку ключей и отпер замок.

Они вошли на склад. Гробовщик чиркнул огнивом, зажёг факелы один за другим. Жёлтый свет пополз по стенам, выхватывая из темноты груды награбленного.

Гробовщик кивнул Векше на ряд сундуков, сбитых из тёмных досок.

— Вот этот. На нём вражбицкая печать. А ты сказывал, что понимаешь немного в этих… как их там? Ну ты понял.

Векша задумчиво поскрёб подбородок, внимательно оглядывая сундук.

— Гляди, если там окажется ерунда, я, право слово, сильно разочаруюсь.

— Открывай давай.

— Чудно, давай-ка поглядим…

Векша присел на корточки возле сундука, вгляделся. На скобе, у самого язычка, лежал знак.

Векша невольно отдёрнул руку, как от раскалённого железа.

Этот знак… Как же это могло так просто попасть в руки этим олухам?! Или это какая-то приманка?

Он наклонился снова, в этот раз осторожней, глядя на знак, точно на змею, свернувшуюся кольцом.

— Напомни-ка… где вы это взяли?

— На тракте. Купчина шёл, богатый, при охране. Возы полные. Ну ребята и решили на нём испытать то сухое зелье… как же его там?

— Ты про огневое зелье?

— Да, огневое. Вышло, правда, что его, купчину, разорвало к чёртовой матери. Охрана вся полегла. Не разбой вышел, а пожарище. Телегу разнесло в щепки. Всё сгорело! Уцелел только этот сундук, его, видать, эта вражбицкая печать сберегла. Теперь бы её снять да поглядеть, что внутри.

Векша слушал, и внутри у него всё холодело. Этим лбам повезло так, что и сказать было страшно. Им в руки попали крохи редкого огневого зелья; за одну пригоршню такого иной мужик мог бы не дом, а целую деревню выкупить, и ещё бы сдача осталась. А эти идиоты, обрадовавшись, как мальцы на ярмарке, вздумали с этой штукой забавляться. Или просто не оказалось связей для сбыта?

Как ни удивительно, удача повернулась к ним самым неприглядным местом. С помощью огневого зелья они ограбили того, кого им грабить не следовало.

Векша смотрел на печать. Он узнал бы её из тысячи, так как видел множество раз. Метка одного из постоянных поставщиков Хозяина. Снимать такие умел лишь сам поставщик да несколько приближённых Хозяина. Векша знал это наверняка. Он сам снимал эти печати, когда принимал груз. Значит, этот сундук шёл к Хозяину.

Эти дурни ограбили его Хозяина, и даже не поняли, в какую яму шагнули.

И что теперь? Перерезать всем глотки, вернуть добычу законному владельцу? Неужто ради этого он месяцы терпел их тупые разговоры, втирался в доверие и ел с ними из одного котла?

Нет, Хозяин приказа действовать не давал…

Векша попробовал улыбнуться, скрывая волнение.

— Прости, Гробовщик, — он выпрямился. — Я не могу это вскрыть.

— А, прах с тобой!

Пришлось солгать. Отпереть этот сундук значило бы выпустить на волю погибель.

И тогда его внезапно осенило.

— Эй, по поводу того огневого зелья… а как оно вообще к вам попало?

Эпизод 4. Гробовщик и вдова

Из растопленной бани выбился надсадный крик матери.

Овод бежал с ведром воды, запыхавшийся, с мокрыми от пота волосами на лбу. Бежал и не чуял под собой ног. Вода выплёскивалась через край, облизывая холодом запястья.

Тем летом ему должно было исполниться тринадцать лет, и он уже давно не носился по двору, а держался степенно, перенимая неторопливые повадки взрослых.

Овод слышал, как собачились между собой родные. Роды шли худо и грозили обернуться бедой. Роженицу могли не спасти… Мамку могли не спасти.

От этого понимания мир вокруг Овода становился блёклым, как линялое полотно, замаранное рыхлой, разбухшей грязью со двора.

Овод добрался до бани и вдруг сбился с шага, обронил ведро. Вода выплеснулась на тропинку, обдав на ногах лапти и онучи.

Возле бани стоял отец с соседками. И рядом с ними… Хворь! Та самая баба из леса, из-за которой он по ночам просыпался, тяжело дыша. Она являлась к нему в страшных снах, хохоча, как обезумевшая бесовка.

Неужто Хворь прибыла, чтобы исполнить обещанное? Но ведь он никому и словом не обмолвился о том, что произошло на опушке леса!

«Перережу всю твою семью», — в памяти шевельнулся язвительный голос.

Нужно было предупредить всех об опасности. Хворь готовилась зайти в баню к повитухам. Времени было в обрез!

Овод схватил топор, наспех оставленный отцом у чурбака после колки дров.

— Что ещё? — отец грозно воззрился на сына. Под глазами его пролегли тени.

Хворь обернулась, и внутри Овода всё враз стянуло холодом.

— А-а, пастушок, — скучающе протянула она, словно приметила знакомого щенка во дворе, вертящегося под ногами и требующего ласки.

Овод хотел было крикнуть: «Убирайся!», но от страха перехватило дыхание. Вспомнилось, как Хворь играючи умертвила тех чужаков на опушке. Словно не жизни лезвиями срезала широкими взмахами, а траву на покосе.

— Я пришла помочь, — Хворь сузила веки.

Овод нервно сглотнул. Нет, его было не обмануть! Как эта злодейка могла помочь его матери? Скорей уж добить её пришла или унести ребёнка!

Дверь бани распахнулась, и на крыльцо вывалилась краснощёкая, запыхавшаяся повитуха.

— Ой, беда… — заскулила старуха. — Умирает, родимая… Умирает. Иди, хозяин, прощайся с женой своей…

Хворь оттолкнула повитуху в сторону и скрылась за банной дверью.

— Кто это? — повитуха всплеснула руками. — Богомерзкая вражбитка?! Совсем с ума посходили!

— Замолчи, — отрезал отец. — И не вздумай мешать.

Топор выскользнул из ослабевших рук Овода.

Как же они без мамки? Кто же будет по ночам качать люльку с сестрой, приговаривая шёпотом? Кто станет прясть пряжу, у окна, при свете лучины? Кто будет ждать его возвращения: пускай он вновь в грязи по колено, или с ободранными штанами, но всё равно глядеть на него так, словно он ей самое дорогое на свете?..

Бабка на крыльце плакала навзрыд, а вместе с ней и сгрудившиеся вокруг соседки.

От бабьего воя в груди становилось тесно.

Как только разнёсся тонкий, пронзительный крик младенца, отец кинулся к бане, будто на пожар. Отца пытались придержать, загородить путь, но он только съездил куму в глаз и, оттолкнув прочих, ворвался в банную горенку.

В поднявшейся суматохе про Овода забыли, и он смог подкрасться ближе. Сквозь визгливый крик младенца ему мерещились тихие, рваные стоны матери.

Овод хотел уже было рвануть следом за отцом: влететь в горенку, прижаться к мамке и разреветься, не стыдясь никого вокруг. Но на дороге его возникла Хворь.

Он отшатнулся. Женщина была вся в крови.

— Куда это ты собрался? Ступай. Дай матери передохнуть. Ей сейчас не до тебя.

Хворь подошла к корыту и принялась полоскать руки.

— Кто ты? — Овод дрожал, зуб на зуб не попадал от волнения.

— Вражбитка. Разве не слышал? Ты туговат на ухо или просто туповат?

Соседки рядом шептались и спорили по поводу вмешательства вражбитки в роды.

Хворь устало вздохнула.

— Я спасла их землячку от смерти, а они всё равно осыпают меня упрёками. За то, что я знаю больше, чем их скудные умы в силах постичь. Люди… вас так много развелось на этих землях, а вы по-прежнему просты, как маковые зёрнышки!

Овод опомнился.

— Я думал, ты пришла убить всех, как убила коз и… тех людей.

— Коз? Каких ещё коз? А-а… — Хворь горестно усмехнулась. — Значит, ты вступился за мать. Ну что же… Смелости тебе не занимать. Вот только ты неверно всё истолковал. Те двое, что ты видел, людьми не были. Упыри. Или… ожившие мертвецы. Называй как хочешь. Они твоих коз и погрызли. Если бы я не вмешалась, они бы и тебя обглодали до косточек.

Хворь помолчала, будто прислушиваясь к потаённым мыслям, и вдруг пожала плечами:

— Людей я напрасно не убиваю. По крайней мере, пока они сами не сделаются слишком настойчивыми. Как мухи, понимаешь? Или нет, не просто мухи — оводы. Цепки сволочи.

— Я…

— Хватит мямлить! Ну?

Овод уставился на свои ладони, будто это его руки, а не руки Хвори были испачканы кровью.

Беспомощность наводняла его подобно болотной мути. Хотелось сорваться, убежать в чащу и никогда больше не называть себя человеком.

— Возьми меня в ученики.

Лицо Хвори вытянулось от изумления.

— О-о… Занятно! Не каждый день человеческое дитя просит меня его… приручить. Одомашнить? Неважно. Сколько тебе лет? Когда вы, люди, становитесь взрослыми? Хм. Нет, ты явно ещё не дорос, чтобы принимать решения самостоятельно. Беги-ка, спроси разрешения у родителей. Уверена, они будут в восторге!

— Я просто… — Овод смахнул рукавом предательскую сырость с лица и поднял на Хворь размытый взгляд. — Я не хочу больше… чувствовать себя настолько слабым. Сделай меня сильнее! Прошу. Ты ведь… вражбитка. Когда мне посчастливится снова встретить кого-то вроде тебя?

— Да, это что-то любопытное… — Хворь стряхнула воду с рук и приблизилась. — Прости, козлёночек. Сейчас мне не охота брать под крыло кого-то из вашего вида. Не пойми превратно: княжич или пастушок, мне разницы никакой.

Она потрепала его по волосам.

— Просто вы, люди… Нет, скажу проще. Мне сейчас некогда возиться с человеком.

***

Ложка лежала в пальцах, но от одного только взгляда на здешнюю стряпню становилось не по себе. Голод отползал, уступая место брезгливости.

«Ну и ну», — Векша подавил вздох разочарования. — «Как же меня разбаловала жизнь при дворе Хозяина…»

Векша оглядел трапезную, забитую народом после окончания молельной службы.

Возле стены, за длинным столом, плечом к плечу притулились монахи в изношенных рясах. Насельники сидели смирно, уткнув глаза в стол, надеясь не зацепиться взглядами за разбойничью рожу. Иногда кто-нибудь из них вздрагивал от резкого, режущего хохота.

Один монашек, молодой, с вихром на лбу, и вовсе единожды пролил на себя кипяток. Векша приметил, как монашек сжал кулаки и сквозь сцепленные зубы что-то злобно прошептал соседу. Тот только украдкой тронул парня за локоть, понукая молчать и не высовываться.

Векша скучающе ковырнул ложкой в миску. Что ж… такова была доля у здешних хозяев. Приходилось терпеть паскудство гостей, ведь те не скупились и отсыпали приюту долю и с награбленного, и со сбыта.

Монастырёк-то был беден: поля вокруг скудные, земля тощая, а подати с поборами, — не приведи Исток! — могли и в могилу свести. Зимой было и вовсе худо: ни паломников, ни подаяний, хоть волком вой.

А ватажники, хоть и вели себя, как зверьё, объедков после себя оставляли столько, что весь приют мог насытиться. Они набивали амбары съестным, и, если уж прижмёт, могли встать против других лиходеев, ещё голодней и лютей их самих.

Так что монастырёк в тяжёлые времена держался не на одной лишь святости.

Ватажники шумели у печи, как в корчме: говорили с полными ртами, чавкали, перебивали друг друга. Один по прозвищу Прыщепа, разгорячённый брагой, рассказывал, стремясь блеснуть своим остроумием:

— А вот, братцы, было давеча на торгу… Стоит молодуха, жеребца продаёт. Ну, я подошёл, поглядел, а у коня под брюхом хозяйство болтается. Я и спрашиваю, мол: «Сколько лет коню?». Она и говорит: «Три года». А я ей: «Бог ты мой, это ж надо! А мне вон тридцать, а хуй поболе будет, чем у твоего жеребца! И такой, что ладонью не обхватишь! Показать?».

Прыщепа захохотал, запрокинув голову. Вокруг тотчас подхватили. Кто-то даже ногой бухнул в пол от веселья.

Векша скривил губы в подобие улыбки, тщась не выделяться из ватаги.

— Дурак ты, право! — подхватили за столом.

— Эй, — Мирко, сидевший сбоку, ткнул пальцем в миску Векши. — Ты чего это не ешь? Захворал?

— Ага… — лениво отозвался Векша. — Живот ноет. Забирай, если влезет.

Мирко с готовностью закивал. Суетливо вцепился в миску, будто на неё предъявлял права кто-то ещё.

— Влезет-влезет! Признателен, братец! А ты, это… Сходи, у монахов спроси. Может, отвар какой сварганят? Должен же от этих затворников хоть какой-то прок быть, а?

Векша угрюмо вышел из-за стола.

— Чего это с ним? — услышал он за спиной.

— Да срать попёрся.

Двор лежал пустой, выстуженный, с редкими тёмными пятнами земли у порога. На ветру поскрипывали ворота, постанывали обледенелые жерди.

Векша вдохнул полной грудью.

Как же он устал от этого места! Не то чтобы Векша считал себя образцом для подражания, но среди этих тупоголовых говноедов он чувствовал себя как бисер в навозе. Жизнь в богатом тереме изнежила его, сделала чересчур высокомерным, и теперь пребывание среди этих вшивых бродяг обкарнывало ему душу с кощунственной небрежностью.

Если ещё атаман и несколько его главных помощников могли посоревноваться в сообразительности, то с остальной массой Векша понукал себя кривить лицо в улыбке с таким усердием, что порой сводило скулы.

От горестных дум Векшу отвлёк птичий крик.

В белёсом зимнем небе мелькнули крылья. Хлопнули над самой головой, словно тёмные лоскутья на ветру. На стреху тесовой крыши над крыльцом опустилась ушастая сова. Птица качнула хвостом и притихла, уставившись вниз своими янтарными глазками, больше походящими на капельки смолы, блестящие на солнце.

— Ну наконец-то! — оживился Векша. — Таволга? Это ведь ты? Проклятье, я устал ждать! У меня тут для Хозяина вести…

Сова дёрнула головой.

— Что ещё? — Векша упёр руки в бока. — Да здесь никого нет! А, ладно… давай отойдём.

Он направился к воротам. Заглянул в пустующую караульную нишу. Затем, не мешкая, поднялся по приставной лестнице на стену.

Стена представляла собой высокий частокол из потемневших брёвен на земляном валу. За стеной белело поле, местами прорезанное торчащими кустами. Чуть дальше начинался тёмный еловый лес.

Векша выпрямился. Налетевший ветер зашуршал по стене, ударил в скулу. Векша накинул меховой капюшон и отвернулся лицом к монастырю.

Таволга, вернее, сова, чьим телом овладела вражбитка, устроилась рядом на одном из кольев частокола. Узкие перьевые «ушки» совы шевелились от ветра. Вблизи Векша разглядел на её лапе кожаный ремешок с маленьким свёртком.

— Ну? Какие будут указания? — Векша потянул было руку к сове, чтобы отнять свёрток, но птица недовольно отстранилась, будто он мог запачкать её своим прикосновением.

Таволга издала хриплый резкий звук.

— Что? — возмутился Векша. — Ладно, понял. Сперва мне нужно выложить всё, что знаю, да?

Сова вкрадчиво ухнула.

Без долгих предисловий Векша поведал Таволге о том, что ему удалось разузнать. Камышовые Коты ограбили Хозяина с чьей-то помощью. Кто-то снабдил их огневым зельем.

— Ещё здесь под замком сидит один старик, — Векша с серьёзным видом уставился на смотровую башню. — Не знаю, что-то с ним неладное. Попробую разузнать о нём побольше. На этом всё. Ну? Теперь я могу узнать, что мне делать дальше? Мне опостылело здесь прозябать…

Сова не отозвалась, и Векша принял её молчание за знак согласия. С сомнением косясь сове в морду, будто она могла клюнуть его промеж глаз, Векша осторожно принялся развязывать ремешок на её лапе.

— Проклятье, надеюсь, теперь-то Хозяин позволит мне вернуться?..

Векша снял свёрток, но прочесть не успел. Сова вдруг раскрыла крылья и, зачерпнув морозный воздух, взмыла в небо. Векша отшатнулся, выругался вполголоса.

— По морде чуть не задела…

Векша размотал свёрток и вчитался в послание. По лицу его пробежала судорога. Готовность действовать быстро сменилась удивлением, затем отвращением и наконец — горестным пониманием неотвратимости.

Неожиданно снизу возле ворот с внешней стороны донёсся чей-то голос:

— Эй! Откройте ворота! Есть там кто?

— Что за?.. — огрызнулся Векша, сминая свёрток. — Бесовщина! Вы ещё кто?

Он сделал шаг и выглянул из-за частокола.

На дороге перед воротами стояли двое. Тот, что был выше, в чёрном плаще, подбитом мехом, держал за уздцы серую лошадь.

— Что вам нужно? — крикнул Векша, не скрывая раздражения.

— Помощь.

Векша не сдержался. Он ещё не успел осмыслить прочитанный приказ, как в ворота стали долбиться какие-то очередные проходимцы.

— Так валите искать её в другом месте! — залаял Векша.

Мужчина в плаще заметно растерялся.

— Со мной девушка, — он указал пальцем на своего спутника. — Ей бы… кому показаться, из ваших.

— Иди показывай свою девку другим желающим! — Векша не сдержался и пригрозил мужику кулаком.

— Я могу… заплатить, — растерянно отозвался мужик.

Векша сцепил зубы, сдерживая ругань. Эти двое внизу были не виноваты в том, что он злился. Но они попались ему под руку не в самый подходящий момент.

— Ах да, — мужик словно вспомнил что-то подходящее. — Будимир просил передать поклон игумену. Мы от него.

— Что? — Векша подозрительно сощурился, нагнул голову, будто старательней прислушиваясь. — Какой ещё Будимир? Проваливай, ты! Полудурок!

— Будимир, староста из деревни…

— Ты тупой? Проваливай, сказал! А, погоди-ка… Будимир?

Векша брезгливо поморщился. Он неожиданно вспомнил, что атаман заключил со старостой близлежащей деревеньки соглашение о сотрудничестве.

— Твою мать! — Векша захотел было сплюнуть через частокол, но сдержался. Не хотелось оскорблять гостя ещё больше, если его плевок сдуло бы ветром тому в морду. — Стойте там, мы откроем ворота…

Векша бросил взгляд на девушку. На ней была мужицкая одежда странного покроя, легко было не признать в ней женщину. Наверное, очередная безумица, которую привели лечить молитвами.

Впрочем, какое ему до неё дело?

Вдруг внутренности его стянулись в тугой узел. Векша снова обратил внимание на мужика в плаще. Из-за расстояния и следа Таволги он не почувствовал сразу, но… теперь всякая догадка сменилась уверенностью. Вот почему Таволга поспешила убраться отсюда так быстро!

Это был вражбит! Какого лешего он здесь забыл?

***

Место, куда меня привёл Лже-Илья, выглядит в точности, как я и боялась: сколоченный из дерьма и палок «скит» на отшибе. Можно даже не сомневаться, если я туда зайду, то уже больше никогда не выйду. Сектанты будут морить меня голодом и холодом, и в итоге я лишусь рассудка.

Перспектива чересчур радужная, от неё даже глаза щиплет.

Лже-Илья ведёт лошадку под уздцы внутрь ворот, но вдруг останавливается и смотрит на меня, замешкавшуюся позади.

— «Пойдём», — зовёт он.

— Не, — качаю головой, начинаю пятиться. — Не, мы так не договаривались. Ты меня туда не затащишь.

— «Всё хорошо», — Лже-Илья увещевательно продолжает. — «Нам нужно туда, помощь, нам нужна там помощь».

— Да, помощь… ага.

Что же мне делать? Бежать не выход — догонят моментально. Отбиваться? Лишат зубов точным ударом по челюсти.

Сжимаю в кармане перцовый баллончик. Нужно было использовать баллончик раньше, когда мы были одни на дороге! Но я засомневалась, решила дать шанс этому Сусанину привести меня в безопасное место. И зачем я так опрометчиво себя повела? Сходство с Ильёй ещё не делает его достойным доверия.

Из скита встречать нас выходят двое. Первый — хромоногий мужик в меховой шапке, с землистым лицом и косматой бородой. Второй — куда приятней на вид. Тот самый, что общался с нами из-за забора.