Пятая башня

И вдруг я понимаю — снаружи никого нет. Эта мысль проносится в моей голове и взрывается цветными кругами перед глазами, подобно фейерверку. Сознание предательски отключается.

Выхватываю из кармана перцовый баллончик. Палец привычно ложится на кнопку под навесной крышкой (я усердно тренировалась всё это время, сидя в этой подсобке, словно ковбой перед дуэлью). Раздаётся шипение струи, и я чувствую частичный запах аэрозоля. В носу возникает лёгкое жжение, на глаза наворачиваются слёзы.

Кот, про которого я совсем забыла, с яростным шипением выбегает из кладовки.

Мой залитый струёй «надзиратель» страшно кричит, надсаживая горло. От этого вопля мне становится по-настоящему жутко, будто я ослепила вовсе не человека, а бешеного зверя. Прежде чем выбежать наружу, успеваю увидеть, как он складывается пополам, хватаясь за лицо.

Спотыкаясь и ощупывая стены, чтобы не упасть, взбегаю по ступеням и оказываюсь в тесном коридоре. Оказавшись наверху, порывисто оборачиваюсь, нащупываю дверь.

Дверь не запереть без ключа, но я шарю вокруг, подыскивая хоть что-нибудь, чем бы её подпереть.

Чужая ладонь с силой бьёт в дверь с противоположной стороны. Меня отшвыривает назад, едва удерживаюсь на ногах.

Дверь распахивается, и я вижу руку, тянущуюся ко мне из проёма. Сперва думаю, что виной всему игра света, или это мерещится мне от страха; ногти на этой руке растут, выуживаясь в угловатые когти.

Мужчина, сгибаясь от боли, переставляет ногу на следующую ступень. Когти его левой руки скребут по дереву. Правой он по-прежнему сжимает лицо, яростно вдавливая основание ладони себе в глазницу.

— «Умереть», — хрипит он со рваной свирепостью, вскидывая взгляд. — «Захотела»?

Стою, словно прибитая к полу, не в силах отступить. Но загипнотизирована я не его безумной ухмылкой: растянутым ртом, будто он сам не понимает, хочет ли он оскалиться, или расхохотаться в голос, давая волю месиву чувств.

Всё моё внимание приковано к его глазу — сплошь чёрному, словно искусственному, с узким белёсым зрачком посередине.

Мужчина делает шаг, и я с визгом вскидываю перед собой перцовый баллончик, снова «нажимая на курок».

Эпизод 6. Таволга

Медовое лакомство липло к зубам.

Овод жевал, без восторга следя за ярмарочным представлением. В каждой его руке было по увесистой коврижке.

Звенел бубенец, тонко выла сопёлка. На сколоченных досках плясали скоморохи. Их одежды были все в заплатах, как в пёстрых лишаях.

— Гляди! Гляди! — смеялся кто-то за спиной.

Один из скоморохов в рогатой личине ходил по краю помоста, изображая согбенного вражбита. Он кланялся во все стороны, шептал в ладонь, а затем швырял слова в толпу, словно горсть горячих углей. Народ пугался, отступал. Разом гремел дружный хохот.

Покончив с раздачей «порчи», скоморох вступил в схватку с невидимым чудищем. Оно тянуло скомороха за волосы, пинало под зад и заставляло ползать на коленях, кряхтя и кривляясь.

«Вот же», — фыркнул Овод про себя, пережёвывая коврижку. — «Высмеивают вражбитов, даже не понимая, какую пользу мы несём»!

Овод облизнулся и двинулся прочь.

Тем летом ему исполнилось пятнадцать лет, и он шёл твёрдо, будучи выше ростом многих мужчин с согбенными спинами.

Полуденное солнце жарило пыльные ряды с товаром, выставленным на продажу: мешки с зерном и мукой, связки баранок на верёвках, кадки с мёдом и насыпи яблок. Торговцы прятались в тени навесов; одни выкрикивали зазывные слова, другие, разморённые жарой, лишь лениво кивали прохожим.

По проходам текла людская сутолока: мужики с яркими кушаками, женщины в пёстрых сарафанах и платках, и вездесущая чумазая ребятня, тащащая коврижки и орехи в меду.

В жарком воздухе тянуло квасом, дёгтем от тележных осей и дымом костров.

— А, вот ты где! — Овод узнал голос наставницы.

Хворь махала ему рукой. Наставница стояла, широко расставив ноги, уверенно, совсем не по-бабьи.

Овод с облегчением выдохнул. Прошло уже два дня, как он ждал её под стенами города.

— У меня тут осталась… — он подошёл и протянул было наставнице оставшееся угощение, но вдруг заметил тощую светловолосую девчонку, жмущуюся к ней, как птенец к мамкиному боку.

— А это ещё кто? — Овод глуповато раскрыл рот.

— А? А, это… — Хворь положила девчонке увесистую ладонь на голову, отчего та покачнулась. — Знакомься, это Таволга. Моя новая ученица.

— Чего?! — Овод едва не выронил коврижку в пыль.

Он вновь во все глаза уставился на девчонку. Та залилась румянцем и поспешно отвела взгляд.

— Смеяться надо мной вздумала? — обозлился Овод на наставницу.

Хворь вырвала из его руки коврижку, откусила и с наигранной обидой насупилась.

— Какой-то ты смурной. Живот от сладкого разболелся? Не стоило оставлять тебе так много денег…

— Да я!.. Да я полгода за тобой ходил, спал в грязи, чтобы ты… чтобы ты согласилась меня учить! А эту… эту соплю худосочную за два дня?!

Таволга печально свела брови, словно он её нечаянно толкнул и прошёл мимо.

— М-да, умений обходиться с женщинами у тебя никаких, погляжу, — Хворь скучающе поковыряла мизинцем в носу, скатала катышек и швырнула в пыль. — Моё попущение.

Овод вспыхнул от смущения и осознания собственной дубовости.

— Так ты не хочешь мне ничего сказать, Хворь? — он вынудил себя звучать твёрже.

Наставница состроила жалобное лицо, нагнулась и заботливо приобняла Таволгу за плечи.

— Всегда мечтала воспитывать человечью маленькую женщину! Молодые самцы твоего возраста такие… — она обвела его жестом, будто напоказ. — Легко возбудимые. Можете боднуть, укусить… С вами возиться лишний раз неохота. Не переживай, Таволга. Этот грубиян лучше, чем кажется с первого взгляда. Его легко задеть. Душа у него нежная, сама увидишь.

Таволга осмелилась поднять на Овода взгляд, и тому поневоле пришлось прикусить язык. Девчонка ведь была не виновата, что Хворь воспринимала людей за баранов и овец.

— Ты её, что, украла? — он опомнился и принялся облизывать пальцы после коврижки. — Как же её родители?

— У неё никого нет.

— Как это? Постой… они, что, все умерли?!

Таволга задрожала, готовая разрыдаться.

— Не мог бы ты выражаться помягче? — одёрнула его Хворь.

— Помягче? Кто бы говорил… Эй, как тебя там? Прости. Я буду следить за языком. Не хотел… не хотел тебя расстраивать. Я Овод. Это моё ненастоящее имя, но… Можешь звать меня так.

— Имя… — тихо повторила Таволга, утирая рукавом слёзы.

Губы её тронула слабая улыбка, и девчонка проговорила с чужеземным говором:

— Рада нашей встрече, Овод.

Овод заворожённо застыл. От этой улыбки нутро его порывисто сжалось, будто сердце подхлестнули плетью.

***

В неглубокой нише стены торчал покрытый ржавчиной светец, сжимавший тонкую смоляную лучину. Мерцания её едва хватало, чтобы создать тусклое пятно на стене. Скоро и она должна была угаснуть, уступая место полной, беспросветной темноте.

Овод нащупал пяткой уголок онуча, прижал к земле и дёрнул ногу. Намотка чуть съехала. Он повторил действие. Тряпка поползла вниз, сбиваясь в комок у щиколотки. Овод сдёрнул намотку со ступни, обнажая пятку.

Задумка вживить эрхву не только в руки, но и в ноги, — над которой Хворь когда-то глумилась, — уже не раз спасала ему шкуру.

Овод вытянул босую ногу. Сила болезненно стянулась к ступне, просачиваясь сквозь землю и камень. Жилы тронуло холодом. Большим пальцем Овод медленно вывел на земле знак: кривой полукруг, короткий штрих, ещё один. На мгновение знак тускло вспыхнул изнутри, как тлеющий уголёк, и сразу погас. Солома, что лежала рядом, стала чернеть, закручиваться. Возник тонкий язычок дыма, а за ним — махонькое синее пламя.

Овод раздул огонь и подсел к нему задом. Жар лизнул запястья. Запахло палёной кожей и жжёной пенькой. Овод отдёрнул руки, перевёл дыхание, и вновь поднёс верёвку к огню. Стиснул зубы, выжидая, пока та не начнёт тлеть. Когда верёвка ослабла, он, морщась от боли, рывком освободил руки.

Кисти обгорели по краю, кожа стянулась. Но пальцы слушались. Овод развязал на голове следующую верёвку, удерживающую кляп, и принялся отплёвываться.

— О-о… этому месту не хватало системы отопления, — одобрительно отозвался алхимик, сидящий в клети напротив. — Надо же! Вражбицкий огонь. Давненько я его не видывал…

Остальные заключённые заворошились, стеная и припадая к решёткам, чтобы взглянуть на разгоревшееся в их тёмном царстве серебристо-синее диво.

Овод не ответил. Он внимательно оглядывал дверь: её держал деревянный засов в железных скобах; на одной из скоб висел кованый навесной замок. И до него было не дотянуться. Овод просунул руку через решётку и прочертил знак на скобе.

Эрхва вновь откликнулась. Сила холодной струёй влезла в металл. Скоба нагрелась, будто её вынули из горна. Дерево вокруг скобы начало тлеть.

Овод встал боком и ударил плечом в дверь. Продолжал бить, пока обугленное гнездо не выдержало: кусок доски вылетел в коридор. Путь был свободен.

— Эй! — на лестнице послышались голоса. — Что здесь происходит?

Овод торопливо запер дверь и дождался, пока спустившийся с факелом монах встанет напротив.

Завидев полыхающую синим пламенем солому за его спиной, монах в ужасе округлил глаза.

— Что за?..

Овод ударил ногой дверь. Монаха задело створкой, и он попятился, закрывая ушибленный нос рукой. Ударился спиной в решётку позади и застыл, схваченный высунутыми оттуда руками.

— Прошу меня простить, — вздохнул алхимик, теснее вжимая монаха спиной в прутья.

Монах закричал, попытался отмахнуться факелом, но было уже поздно. Овод увернулся от взмаха и рывком приблизился. Его пальцы легли монаху на лоб, прочерчивая знак.

Веки монаха дрогнули, лицо приняло вялое, осоловевшее выражение. А затем монах обмяк, погружаясь в насланный сон.

Овод отнял из его ослабевшей хватки факел и выпрямился. Поднял взгляд на алхимика, скорбно ожидающего за решёткой.

Старик невозмутимо пожал плечами.

— Пожалуй, и мне настало время вернуться к своим делам.

— Что здесь вообще происходит?

— Ну, если говорить точно, у нас вышло стихийное, но неплохое сотрудничество.

— Я не об этом. Разве во всех богадельнях принято навязывать «помощь» и запирать людей в подвалах? С церковниками я стараюсь не связываться, так что о монастырских порядках сужу плохо.

— А, так ты об этом. Не думаю. Хотя… я нечасто бывал в подобных местах. Но, полагаю, дело скорее в том, что приют используют как прикрытие. Камышовые Коты. Приходилось слышать? Ватага разбойников. Они здесь зимуют.

— Хм. Это немного проясняет всю эту… Кхм, обстановку.

Овод взглянул на свободную руку. Она едва заметно дрожала. Эрхва пульсировала, насытившись силой.

Слишком частое обращение к эрхве разрушало тело. Следовало приберечь знаки и впредь больше рассчитывать на себя, а не на вражбу.

— Боюсь показаться навязчивым, — алхимик кашлянул, прочищая горло, — но не мог бы ты помочь мне с этим замком? Взамен я поделюсь своими изобретениями. Их держат дальше по коридору, вместе с прочей награбленной добычей.

***

Векша всегда считал женщин куда более жестокими созданиями, нежели химеры.

— Сука! — он запрокинул голову, да так сильно, что хрустнули позвонки.

Ему казалось, что сотни ос жалили его в лицо. Глаза заволокло красной пеленой. Векша упал, смачно ударившись коленями о ступени, да так, что кости жалобно задребезжали.

— Чтоб тебя в три прогиба!..

Векша попытался сделать вдох, но воздух царапнул горло. Он закашлял, зафыркал, обтирая нос ладонями. Не помогало. Глаза не открывались, слёзы текли по лицу, будто он ревел над могилой близкого родственника.

На четвереньках, ослеплённым зверем, он выскочил в коридор. Всё сливалось в один давящий проход. Векша устремился на веяние морозного сквозняка.

Он вывалился на крыльцо. Холод на миг остудил боль. Векша спрыгнул в сугроб и принялся окунать лицо в снег снова и снова: вдавливая его в щёки, лоб, втирая в веки.

Дыхание отзывалось резью, горло нещадно саднило. Дождавшись скромного облегчения, Векша с трудом поднялся, горбясь, как будто позвоночник стал чужим. Снег таял, капал с подбородка.

Векша бросал взгляд из стороны в сторону, пытаясь собрать мир воедино. Свет резал глаза, всё двоилось, любое слабое движение сбивало с толку.

Куда? Куда запропастилась эта шельма? В голове мелькали образы расплаты над ней.

Отгрызть бы ей пальцы, чтобы она больше не смогла швырять ему в морду жгучее зелье! А затем пугать её обращением до седых волос. Или нет… лучше уж он зальёт ей это зелье в задницу.

Пусть ёрзает по снегу, как собака с зудящей подхвостницей.

Метания его длились не дольше пары мгновений, но он уже успел потерять счёт времени.

Векша расслышал чей-то крик и порывисто обернулся. Замер, моментально осклабившись:

— Чего ещё?!

На него, оцепенев от ужаса, уставились двое монахов. Стоило Векше обернуться, как один выронил коромысло, расплескав воду, и с диким воплем ринулся прочь.

Оставшийся стоять пентюх осенил себя обережным знаком и с трясущейся челюстью пролепетал:

— Господи… Господи, помилуй!

— Что не так? — Векша клацнул зубами и вдруг опомнился.

Он с тоскливым воем уставился на свою левую руку.

— Вот ведь срань! — выронил он, углядев на той выпеченные когти.

Правая рука оставалась не тронутой обращением и выглядела сносно. Стало быть, и морду, или её часть, у него перекосило так, что любо-дорого смотреть. Зрение исказилось не только из-за жгучего зелья. Потрясающе!

После каждого обращения требовалось время, чтобы тело снова приняло человечий облик. А если обращение сорвало не волей, а всплеском чувств, чистым звериным влечением — дело было совсем плохо. Такое держалось долго, вопреки всяческим стараниям.

Из конюшни выскочила потревоженная братия. Кто-то встал как вкопанный, кто-то ринулся хватать вилы.

Векша рыскал взглядом по двору. Куда же запропастилась эта стерва? Впрочем, сейчас его должны были волновать дела посерьёзней.

Ведь он только что провалил приказ Хозяина.

От осознания произошедшего Векша зашатался. Вся его сущность колотилась от смятения. Кровь чудовища вскипала в жилах, кружа голову и понукая обращение.

В последней попытке хоть как-то повлиять на обстоятельства, Векша изобразил радушную улыбку и, убрав когтистую руку за спину, махнул мужикам.

— Эй! Друзья! Чего какие морды кислые?

— Чудовище! — вскричал Мирко, сдирая с кудлатой головы шапку. — Упырь!

— Упырь? — надулся Векша. — Да ты хоть раз в жизни живого упыря видел, вахлак?!

— Векша в упыря обратился!

— Пентюх несчастный! — Векша увернулся от плотницкого топора, брошенного в него одним из ватажников. — Совсем глазами обнищали? Это ведь я!

Векша бросил взгляд на правую руку и осёкся. Сдерживать обращение больше не имело смысла…

Звериным рывком он вскочил поверх пустой телеги. Пустил взгляд вниз, на охнувших разбойников. Те сгрудились возле ворот в конюшню, как овцы, глядящие на восход солнца.

— Последний раз повторяю, — он прищурил глаза, — поймали тишину.

— Брысь, сволочь! — один из разбойников пригрозил ему лопатой.

И тогда прогремел взрыв. Все обернулись.

Векша вскинул взгляд. С ближайшей крыши, хлопнув крыльями, вспорхнула сова.

Эпизод 7. Грозовой узел

Прерывистое дыхание срывалось с бледных губ. Девушка металась в горячке, стиснув зубы, с отчаянной силой подавляя стоны. Одеяло под запястьями её почернело от следов крови.

Овод приблизился, опустился на дышащий мягким синим свечением мох. Протянул было руку, чтобы смахнуть с лица девушки налипшие волосы, но Таволга внезапно отпрянула, будто его прикосновение могло вызвать боль.

— Не надо, — тихо взмолилась Таволга. — Не смотри… на меня.

За два месяца, что они добирались до Галлу-Дар, — обители вечного света, выжигающего мысли и лишающего сна, — Таволга достигла определённых успехов в изучении ирийского. И тем не менее речь её упорно сохраняла чужеродную огранку. Слова у неё выходили жёсткими, словно обточенными, совсем не под стать её хрупкой, нежной внешности.

— Нужно сбить жар.

— Я… — в попытке спрятаться, она накрыла сгибом локтя глаза. — Я ужасно выгляжу. Не красиво.

Овод отстранил девичью руку. Взгляды их встретились, и он увидел, как из глаз её по вискам стекают слёзы.

— Ты всегда красивая, — рассудительно парировал Овод.

Таволга не успела ничего ответить. Он провёл по её лицу влажной тряпицей, мягко и нерешительно, будто боясь и вправду причинить вред.

— Овод…

— Да?

— Я умру?

— Нет. Просто потерпи. Это скоро пройдёт.

— Ты тоже… терпел?

Овод помолчал, подбирая слова. Он не хотел врать, однако и правду, — что вживление эрхвы в его тело прошло без сучка без задоринки, — он счёл несвоевременной.

Эрхва пожирала тело Таволги, и она была не в силах её обуздать. Подобного исхода Хворь не предвидела. Может, просто отказывалась верить в это? За время, что они провели вместе, Хворь сильно привязалась к Таволге. Привязалась настолько сильно, что, кажется, сама устрашилась этому обстоятельству.

Уже в первые часы после вживления эрхвы Хворь предугадала, что девушка окажется не в силах справиться с преображением во вражбитку. Хворь велела Оводу стеречь Таволгу, а сама отправилась на поиски кровоцвета — редкого цветка, растущего возле подземных разломов. По словам наставницы, нектар кровоцвета был способен ослабить воздействие эрхвы.

Оводу ничего больше не оставалось, как вновь отдаться на растерзание собственной беспомощности.

Лица Хвори перед уходом было не узнать, настолько оно было искажено смятением.

Овод невольно решил, что наставница специально сбежала из убежища, чтобы не видеть смерти любимцы, бросив его одного. Что это, если не предательство?

— Я кое-что тебе покажу, только не говори об этом Хвори, договорились? — переводя разговор в другое русло, Овод указал на груду поклажи.

Таволга слабо кивнула.

Овод выпрямился, отошёл и принялся суетливо рыться в вещах Хвори. Наконец, он нашёл, что искал: ларец из белого дерева размером с ладонь.

Овод вернулся к Таволге. Увидев ларец, Таволга тихо ахнула.

— Это… нельзя держать. Это принадлежит Хвори. Зачем?

— Видишь? — Овод показал выпуклую крышку ларца с тянущейся по ней резьбой в виде узора лозы. — Вражбицкая печать. Хворь хвасталась, что это она изобрела эту печать, и её невозможно открыть ни одним из известных или забытых знаков. Так вот. Я подглядел, как она открывает эту штуку. И запомнил. Смотри.

Овод коснулся круглой вставки в центре из мутного полупрозрачного камня и медленно прочертил отворяющий знак. Ларец дрогнул, будто внутри дерева зазвучало крохотное сердцебиение. Раздался щелчок, и крышка поднялась.

Из ларца вытек свет, подобный мерцанию зимних звёзд. Вслед за светом пришли голоса, несущие созвучия, которыми некогда нарекали звенья этого мира.

Голоса звучали из прошлого, сквозь сгустившуюся ткань столетий, и от них веяло неизбежностью. Неизбежностью жизни, сменяемой смертью. И началом, что неизбежно наступало вслед за всяким концом.

Пение усиливалось, складываясь в многоголосие, ведомое гармонией древней крови. Крови альвов, существовавших задолго до.

Овод поставил ларец на моховую кочку и коснулся руки Таволги. Девушка слабо сжала его ладонь. Он устроился рядом, и они лежали, не размыкая пальцев, прислушиваясь к голосам, доносившимся из глубины веков.

Впоследствии они возьмут в привычку одалживать ларец Хвори без спроса. Месяцами станут ловить редкие моменты уединения, которые с годами выльются в страстную привязанность и вслед за этим — в зачерствевшую спаянность.

И однажды, став взрослыми, они будут лежать в объятьях друг друга, и Овод станет вдыхать запах тела возлюбленной, чувствуя, как вздымается её нагая грудь, и всё столь же ревностно сжимать чужую ладонь в своей.

И ларец продолжит лить песню, освещая тёмный потолок.

Но это окажется их последняя ночь, проведённая вместе.

***

— Это ведь…

Овод потерял дар речи. Среди разномастных плодов грабежа в хранилище обнаружился сундук, запертый на вражбицкую печать. И эта печать была ему слишком хорошо знакома. Ведь она была придумана никем иным, как Хворью.

Вот только наставница погибла много лет назад.

Из ныне живущих знанием этой печати владели только он и…

— Таволга.

Если только она не продала их заветную тайну, имея возможность извлечь личную выгоду.

Овод почувствовал себя оплёванным. Печать Хвори! Неужто Таволга пала настолько низко, что не пощадила даже память о наставнице?

— Прости? — алхимик обернулся. — Я не расслышал.

— Тебе известно, откуда здесь этот сундук? На нём вражбицкая печать.

— Боюсь, что нет. О! Ну наконец-то. Вот и они! Моё барахло. Здесь не всё, но, полагаю, этого нам должно хватить…

Овод поколебался, не спуская смурного взгляда с печати. Стоило ли расходовать оставшиеся силы на вскрытие? Впрочем, для этого требовалось не так уж много.

Он наклонился и прислонил кончики пальцев к печати, перекрывая её вскрывающим знаком должным образом. Печать погасла, поддавшись без малейшего сопротивления.

Овод почувствовал озноб, будто коснувшись собственного прошлого, которое он столь усердно прятал за дверьми сознания.

Среди войлока и ткани в глубине сундука Овод обнаружил обёрнутый льняным платком предмет. Осторожно, боясь добавочной вражбы, Овод извлёк предмет на свет, размотал ткань да так и застыл, не веря увиденному.

Он держал в руке зубчатый диск с тремя подвижными долями. В центре удерживался полупрозрачный камень, по окрасу напоминающий мглистый лёд.

Шуд'урме. Или в переводе на ирийский — Грозовой Узел. Оводу уже доводилось видеть это приспособление альвов, когда Хворь показала ему Хранилище Покинутых Знаний.

Кому бы этот сундук ни предназначался, подобное орудие не должно было находиться в руках людей.

Заперев сундук, Овод убрал Грозовой Узел в рогожу из-под зерна и заплечную суму, взятую среди прочих вещей, намереваясь унести с собой.

Алхимик тем временем закончил рыться в коробах и разложил их содержимое поверх тряпья.

— Показывай, — Овод приблизился к нему.

— Вот, — начал алхимик деловито, — примитивные «гранаты».

Хонза указал на глиняные сосуды с рельефными бороздками для лучшего хвата. Размером они были примерно с кулаки и запечатаны смолой.

— Гранаты?.. — Овод недоумённо изломил бровь.

— Эти сосуды заполнены зажигательной смесью. Поджигаешь фитиль, бросаешь в противника. Когда сосуд разбивается, смесь загорается.

— Хм. Звучит слишком шумно. Разбойники удерживают в заложниках девушку. Мне нужно вытащить её отсюда. Она оказалась здесь по моей глупости.

— Ну… тогда бери и дымные гранаты тоже. Может сработать, как отвлекающая хитрость. Если поблизости окажется твоя пани, лучше прибереги запасы. Внутри гранат металлические осколки.

Алхимик взял в руку предмет, чуть короче локтя, кованый из железа с ложем из тёмного дерева.

Овод впервые видел подобную диковинку.

— А здесь у меня пушка… Слава богу, что эти стервятники не догадались, как её использовать, — алхимик с облегчением выдохнул. — Оружие опасное, — как для противника, так и для стрелка, — но более или менее рабочее. Мне помог создать её один вражбит. Умелый, совсем как ты. Но ей я, пожалуй, воспользуюсь сам. Если ты, разумеется, не будешь против.

***

Сознание птицы во много раз ограниченней сознания человека. Именно поэтому долгое сопряжение с телом птицы могло оказаться гибельным для вражбита.

Таволга это знала. Как знала и то, что её человечье тело лежало мертвенно-бледное, носом шла кровь, и белки глаз под опущенными веками приобрели тот же цвет.

Но она не могла позволить себе разорвать связь с птицей сейчас. Сейчас, когда на земле развёртывалось такое зрелище!

С чего бы начать рассказ Хозяину?

Наверное, с того, что Векша осрамился. Напустил в штаны. Ударил в грязь лицом. Не оправдал пожеланий и, вероятно, стал очередным претендентом на роль испытуемой жертвы.

Бедный полукровок. Таволге стало его по-настоящему жаль. За десяток лет Векша успел наскучить Хозяину и, поскольку достиг вершины своего преобразования, не представлял для него никакой ценности.

Да, Хозяин вложил в Векшу достаточно средств, но в то же время он был слишком жаден, чтобы довольствоваться подобным результатом. Нет, потраченные средства Хозяина не заботили.

И всё-таки, что же следовало упомянуть в рассказе следующим? Ах да. Овод…

Сова совершила взмах. Последовало долгое скольжение по воздуху.

Овод. Овод. Овод. Проклятье! Что он здесь делал? Почему объявился так невовремя?