Пятая башня

Будимир измученно потёр переносицу.

— А есть ли у тебя доказательства повесомее? — простонал он, будто за последнюю соломинку хватаясь. — Чтоб народ унять, пока беды не натворили. Ох! Не привыкли мы с такой пакостью связываться. Я, окромя того случая, как мальцом был, ходячих мертвецов не встречал. Да и тогда — издали только приметил.

Овод разом опрокинул чашку, поглотив кипяток даже не поморщившись.

Будимир сглотнул, проталкивая ком в горле. Неужто у этого вражбита нутро было состряпано из железа?!

— Если взглянете на тело, что я привёз, — начал Овод, опустив чашку на стол, — увидите не кровь, а белую гниль. Её ещё называют «беломутью». На воздухе она помалу портится, а как подсохнет — трескается, будто глина на припёке. Беломуть держит плоть на ходу, не даёт каменеть на морозе, а гнили — разрастаться. Поэтому мертвец ходит, будто в нём неостывшая кровь.

— Тьфу ты, Господи! — молчавший до этого момента старший сын Судимир чуть было не сплюнул на пол. — Эка пакость. Чего только лукавый не измыслит! Видать, при жизни-то грешны эти мертвецы были, раз с телами их такое творится.

Будимир хотел было осечь сына, чтобы тот не молол попусту языком, но отчего-то удержался и промолчал. Слова сына побудили в нём тихую, стыдливую надежду: а ведь правда, не могло же подобное случиться с праведными и добрыми людьми...

— От этого не убережёшься, — отрезал Овод. — Не только грешники поднимаются. Бывает, и доброго человека зацепит. Это больше похоже на хворь. Словно злое поветрие… Где пройдёт, там оставит на телах отметину. Впрочем, изыскания об этом ещё не окончены. Больше догадок, чем знаний…

— Грех это, против веры такое говорить! — не сдюжила Любица, сорвавшись на крик: — Неужто не ясно, что это суд Господень? Души ведь искры Единого Господа, не просто так живём! Стало быть, они свою искру загасили, зло в себя пустили! Вот и ходят теперь не упокоенные! Вам бы, дурням, не языками чесать, а молиться как следует, чтоб нас божья кара стороной обошла!..

— Цыц! — рявкнул на жену Будимир. — Не встревай, женщина.

Жена было раскрыла губы, но под его горячечным взглядом притихла, смяла пальцы на переднике.

— Как я уже сказал, — спокойно отозвался вражбит, — нам в этом мире ещё многое неведомо. Может статься, вера в Единого и вправду как-то держит эту хворь в узде. По моему опыту скажу одно: тех, кого хоронят с прощанием и молитвой, редко видят встающими из могил. Непогребённые — другое дело. Они будто бегут от смерти. Или... от памяти о том, что случилось с ними в самый последний миг.

Будимир пытался перевести дух. Грудь его ходила ходуном, на языке горчило.

— Стало быть… — он повернулся к вражбиту, — ты уверен, что эта девушка — человек. Тогда откуда она взялась? Не с неба же свалилась! И что за речь у неё, скажи на милость? На каком бесовском наречии она лопочет?

Вражбит помолчал, не отводя взгляда.

— Не знаю. Но если дадите время… я попробую выяснить.

— Что, если она опасна? — встрял Судимир.

— Опасна? — недоверчиво повторил вражбит, словно не понимая значения этого слова. — Взгляните. Сейчас она не опасней зайца, попавшего в ловчую петлю. Я же сказал. Прежде чем вывести её к людям, я провёл должный осмотр.

Будимир заставил себя глянуть на побитую девку. Жалкое было зрелище. Он сжал губы, дёрнул бороду, будто пытался выдрать из себя слабину. Затем окинул взглядом детей, — старшую дочь и младших на печке, сына, жену, — и тяжело вздохнул. Опустил глаза.

— Я давал клятву беречь деревню. Потому и… не вправе испытывать судьбу. Пускай она и вправду лишь заблудшая девка, да люди нынче, как сухой хворост. Тронь, и полыхнёт. Случись хоть малая напасть, — у кого корова молоко убавит, или дитя прихворнёт, — всё на неё свалят. Накинутся и слушать не станут. А если я возьму её под свой кров, под удар попадёт и моя семья.

— Но, отец! — вспыхнула было дочь, но Будимир зыркнул на неё, и она тут же умолкла.

— Могу выторговать ей два дня, — продолжил Будимир. — Народ поприжать, чтобы не совались. Дам девке срок оклематься. А там в город бы ей, или в монастырь. Пусть там, где люди грамотные, с ней и разбираются.

Вражбит с пониманием кивнул, будто и ждал именного такого исхода. Видать, был научен с разными людьми дела иметь, хоть и был молод на вид.

— Я вас услышал, — Овод встал, лавка под ним скрипнула. — Дайте нам немного времени передохнуть, и мы уйдём.

— За поимку той… — Будимир замялся. — Я тебе должен денег. Получишь сполна, да ещё сверху прибавлю. Мне жаль, вражбит, да большего я не осилю.

Будимир глянул в сторону, на обережь, вывешенную в углу: медную бляшку с выбитым знаком.

Вера Истока, некогда навязанная его деду, Будимиру сызмальства стала родной. Прежде их род держался на поклонении лесным духам и на поминании пращуров. С Единым Истоком стало проще: людям не приходилось метаться меж разных сил, прикидывая, кому нынче кланяться и чем откупаться.

Где много хозяев, там вечная грызня и страх. Будимир это понимал, ведь и сам был представителем власти.

Однако в деревнях духов ветхих лет не забывали, перед важным дело и нынче одаривали по-тихому. Церковь двоеверие бранила, да где той церкви до деревенской нужды? Ей бы в городах да при княжьих дворах порядки чинить, а не где кругом лес и голодное зверьё рыщет. Здесь всякая была защита впрок.

И всё бы ладно, кабы не одно. Почему никто не усмотрел? Ни Исток, ни духи? Как допустили, чтоб мёртвые вставали и шастали по земле?

От этой мысли Будимиру делалось страшно и обидно, как сопливому дитяти. Неужто выходило, что человека никто не укроет, окромя него самого?..

— К востоку отсюда есть приют при божьем доме, — Будимир упёрся ладонями о колени. — Попробуй её туда пристроить. Авось примут, разберутся. А если сладится — возвращайся. Нынче времена лихие, туго тебе одному придётся. А уж если лошадь держать неподобно — и вовсе беда. Зимой дерут втридорога.

Вражбит и бровью не повёл.

— Благодарен, — голос его не дрогнул, — но возвращаться я не намерен.

Будимир растерянно помолчал. В словах вражбита ему почудилось презрение.

— Дело твоё, вражбит. Дело твоё.

***

Дыхание девушки сбилось, стало чаще.

Овод напрягся, как от внезапного шороха в тёмном лесу. Лёжа на краю полатей, он не сводил взгляда с лучины, зажатой в железном светце. Под светцем стоял горшок, куда осыпалась зола.

Девушка шевельнулась, то ли в полубреду, то ли просто хотела улечься поудобнее, но боялась потревожить его, лежащего рядом. Она оставалась лицом к стене, закутанная в полушубок по самую макушку. Овод же лежал на краю, стараясь занимать меньше места, чем ему требовалось.

Настил едва заметно качнулся, отозвался под рёбрами: девка поджала ноги, словно никак не могла согреться. Овод ловил её движения всем тело.

В избе хозяева давно спали. От лавок тянуло ровным сопением и редкими, тяжёлыми вздохами.

Один лишь Овод, хоть и уставший до головокружения, не мог провалиться в сон. Следить за девушкой не было нужды: она ослабла так, что стала беспомощней самого малого ребёнка в горнице.

Нечто иное, стервозное, как мышь под полом, глодало Овода изнутри, не давая отпустить мысли и хоть немного дать себе вздремнуть.

— Мне хватит места в сенях, — сказал Овод ранее.

— В сенях мы собак держим, не гостей, — староста отмахнулся от его слов, как от какой-то несусветной глупости. — Лезь наверх. Да и жене моей так спокойнее будет: чужачка будет под присмотром, если вдруг обратится в чудовище и ринется пить кровь из наших детей.

Жена старосты, услыхав мужа, торопливо опалила себя обережным знаком.

Овод почувствовал, как к лицу подкатывает жар. Но не только от печи или духоты, а от мысли, что его собирались уложить на почётное место в доме. Редко кто обходился с ним уважительно, а уж чтобы в избе на самые тёплые полати класть — такого с ним не бывало вовсе.

— Я… не думаю, что… — начал было Овод, но староста уже приставил к полатям лесенку.

— Залезай. Как-никак, почётный гость. Деревню уберёг. Мы перед тобой в долгу.

«Почётный гость, стало быть», — мрачно размышлял Овод, лёжа спиной к девушке. — «Вроде, этот старик говорил искренне. Не в том он положении, чтобы насмехаться над вражбитом».

Может, он всё же что-то упустил? Недоделал? И деревне и правда ещё грозила беда? Например, упырей было несколько, и эта девушка пострадала от них? Допустим, она ехала с обозом, на обоз напали и…

Нет, это всё пустые догадки. Никакой ясности! Надо бы сперва поспать, хоть немного смежить глаза, а поутру как следует расспросить девушку.

Овод вспомнил, как девушка сидела возле печи, глядя в пустоту, будто не слыша, что происходило вокруг. Вряд ли она понимала, что с ней собираются делать.

Овод нахмурился, думая, что старосте он высказался не до конца. Происходило что-то неладное. Но сеять смуту сейчас было не время. Овод подавил горестный вздох. Он успел отлежать себе бок и терпеть дальше не было мочи. Ещё немного, и он вовсе глаз не сомкнёт. Овод перевалился на другой бок, сложил руки на груди и уставился на затылок девушки. Одеяло тихо приподнималось и опадало на её плече.

И тогда до его обоняния добрался иной запах, выбивающийся из привычной смеси дыма, печного жара и человеческого пота. Едва уловимый, но из-за вынужденной близости весьма отчётливый.

От волос девушки пахло чем-то странным, словно размятыми в ладони цветами, пополам с какой-то морской пряностью.

Овод закрыл глаза, ощущая рядом с собой не просто человека, но будто кусочек иного, незнакомого мира. От этого становилось тревожно, но отчего-то тянуло приблизиться и вдохнуть запах глубже. Овод как бы невзначай подался к девушке плечом. Подстилка еле слышно шевельнулась.

Овод сделал вдох.

Запах ударил яснее. Значит, не показалось… Незнакомый дух с пряной горчинкой. На миг голову кольнуло, будто от крепкого вина натощак. Овод задержал дыхание, прислушался. Затем неспешно отстранился, вжал подбородок в мех на плаще и попытался загнать себя в сон, как зверя в тесную загородку.

***

— Что скажешь, козлёночек? — женщина расхохоталась.

Овод помнил первую встречу с наставницей столь ясно, будто это случилось вчера. Впрочем, сложно забыть вещи, которые будят страх такой силы, что тот будто въедается в кости.

Случилось это ранней весной, в ту пору, когда снег уже сошёл, а земля ещё не успела оттаять. В тот вечер козы не вернулись с пастбища. Видно, ушли далеко в лес за кормом и решили заночевать где попало, а не в хлеву.

Тогда Овод звался другим именем, и было ему всего двенадцать лет. Дед его, узнав, что козы не вернулись, выругался и отправил внука на поиски со словами:

— Сам прохлопал — сам и ищи. Чтоб к утру все были дома.

Начинал накрапывать мелкий дождик; в лесу подвывал ветер, шумел в голых ветвях.

Овод уже почти отчаялся, что не успеет отыскать коз до темноты, как вдруг услышал короткий, жалобный крик.

Ругаясь вполголоса, Овод полез на звук.

Одинокий белёсый козлёнок, завидев знакомого человека, радостно устремился навстречу из зарослей.

Овод подхватил козлёнка под брюхо, прижал к себе.

— Ну и куда вы делись? — проворчал. — Мне же дед за вас шкуру спустит…

Он присвистнул, созывая стадо, и прислушался. Над головой завыл ветер, ветки гудели, будто корчась в невидимых муках. Овод продрался сквозь мокрые кусты ещё немного вперёд, но никто не вышел ему навстречу. Лишь из самой чащи тянулось невнятное звучание.

Стало боязно, по спине прошла холодная дрожь. Овод вспомнил деда, его тяжёлую руку, розги, и крепче прижал к себе тёплое дрожащее тельце козлёнка.

Всё нутро его кричало, рвалось вон. Но когда он выглянул на поляну, прижавшись плечом к шершавому дереву, его ноги будто примёрзли к сырой земле. Овод стоял, не в силах ни шагнуть назад, ни отвести глаз от того, что творилось посреди тёмной, заросшей поляны.

По пояс в мокрой траве стояла женщина. Дождевая вода стекала по ней ручьями, рубаха липла к грудям. Тёмная грива волос была откинута за спину и металась вихрем при каждом движении.

В руках женщина держала короткие серпы.

Напротив, сгорбившись, стояли двое мужчин в рваных одеждах. Овод не знал их, но что-то сразу показалось ему неладным. В том, как они двигались, как сутулили плечи, было нечто неправильное.

Когда один из них рванулся к женщине, Овод подумал, что сейчас тот повалит её на траву. Может, стоило бежать и звать на помощь? Но он не успел опомниться.

Женщина шагнула навстречу. Серпы вспыхнули короткими, тусклыми дугами. Взмахи её были быстры и точны, словно это движение она повторяла сотни раз. Один серп ударил мужчину по лицу, врезавшись в глазницы. В тот же миг женщина крутанулась, уходя в сторону, присела, и второй серп рассёк сухожилия под коленом.

Мужчина страшно взвыл и рухнул на землю.

Второму она будто нарочно дала время. Тот метнулся, пробуя достать её, как зверь, не понимающий, почему добыча не давалась в лапы. Женщина уходила от ударов легко, с ленцой, будто сражение наскучило ей ещё до начала. Когда мужчина рванулся в очередной раз, она одним коротким движением отсекла ему кисть…

Овод бросился бежать. Ему казалось, что весь лес слышит, как у него колотится сердце.

Неожиданно что-то с размаху сбило Овода с ног. Он ткнулся щекой в моховую кочку. Рядом тонко, жалобно заблеял козлёнок.

— А-а… — протянул над ним властный женский голос, с досадой, будто добыча оказалась мельче ожидаемого. — Так ты тот мальчишка с хутора.

Овод поднял голову и обомлел.

Та страшная женщина стояла прямо над ним, и теперь он мог видеть её вблизи. Глаза её были подведены углём и оттого казались мутными ледышками. На женщине была мужская одежда: штаны, заправленные в сапоги, и рубаха, надетая навыпуск. Всё промокло насквозь, ткань облепляла стройное, поджарое тело.

Любой зрелый мужчина понял бы цену увиденному. Женское тело читалось открыто, и сама женщина, казалось, ничуть не смущалась этому. Напротив, будто нарочно не скрывала своей доступности. Вот только…

Она страшила его пуще самой смерти.

— Пощади! — завопил Овод, голос его дал петуха.

— Ай-яй, — женщина зловеще улыбнулась. — Нехорошо подглядывать за взрослыми, козлёночек.

— Я не… я не хотел! Прошу, пощади! Я не… умоляю, я никому не скажу! Боже, пожалуйста… Кто-нибудь! Сюда!

Женщина с раздражением поморщилась.

— Вот поэтому я ненавижу детей.

— Не убивай, не надо!..

— Заткнись, от твоего визга голова раскалывается, — женщина коснулась его лба пальцем и быстро начертила неясный знак.

Овод умолк. Тело враз отяжелело, плечи налились свинцом. Страх притупился, и женщина вдруг сделалась ему куда ближе, почти родной. Захотелось слушать её, узнавать о ней всё. Мысль, что незнакомка могла уйти и оставить его одного, показалась Оводу невыносимой.

— Если кому сболтнёшь лишнего, — женщина погладила Овода по волосам, — я приду и перережу всю твою семью. Ясно тебе?

Овод с готовностью кивнул. Угроза его не тревожила. Всё, о чём он мог думать, так это то, как бы оставаться смирным и послушным, чтобы эта женщина хвалила его и оставалась рядом.

Не иначе то была сила морока! Она напустила на него подлую вражбу!

— Вы, людишки, такие забавные, — протянула женщина и упёрла руки в бока. — Ну и ну, какая у тебя славная мордашка. Интересно, каким ты станешь, когда подрастёшь? Вы ведь растёте, как сорная трава. Моргнуть не успеваю, как вы уже…

Женщина сказала это и вдруг помрачнела, будто собственные слова задели её по больному. Она встряхнула головой, и в следующую же секунду растянула губы в уродливом оскале, становясь похоже на волчицу.

— Ладно, впрочем, чего мы зря время теряем? Беги-ка к своему стаду, козлёночек. И не смей больше мешаться под ногами. Сейчас я отпущу тебя. Пообещай, что не станешь делать глупостей.

— Обещаю…

Женщина вновь коснулась его лба. Прежде чем невидимая цепь подчинения разорвалась, и разум Овода успел освободиться, он торопливо выдохнул:

— Как… как твоё имя, госпожа?

Она помедлила, задумчиво глядя на него сверху вниз, как на досадное недоразумение, нечто мимолётное и ничего не значащее. Словно он был равен однодневке, что на миг подлетела и села на палец, прежде чем исчезнуть без следа.

— Имя мне Хворь. Запомни это и будь паинькой. Не люблю, когда приходится подтверждать его делом.

Эпизод 3. Обитель страждущих

Вспышка воспоминаний. Высокая тень, вычерченная огнём: чёрная, рогатая, с козьей мордой вместо лица. Тень нависает надо мной, сжимая рукоять топора.

Распахиваю глаза.

Над головой низкий потолок: толстые балки, пятнистые от копоти.

Не узнаю комнаты, поэтому не шевелюсь. Вдруг это всё ещё сон, и мне следует подождать, пока я проснусь до конца? Да, мне ведь снился зловещий сон. Только почему тогда тело болит так, будто всё случилось взаправду?

Снизу доносятся шум и чужие голоса. Один из них, женский, вдруг отдаляется. Это больше походит на сонный паралич, когда мозг дорисовывает реальность, и ты не можешь пошевелиться.

Я пробую двинуть рукой, и мне удаётся это сделать. Со стоном приподнимаюсь на локте, инстинктивно хватаясь за лицо. Пальцы натыкаются на ссадину и опухшее место. Шиплю от боли.

Голова изнутри раскалывается, будто кто-то долбит в висок маленьким молоточком в такт сердцу.

Двое кудлатых ребятишек шаркают по полу. Тот, что постарше, взбирается ко мне по приставной лесенке. Таращится на меня, как на зверюгу в клетке. А затем вдруг берёт и тычет мне в бок прутиком.

— Эй! — раздражаюсь. — Отстань!

Мальчишка охает, роняет прутик. Скатывается по лесенке вниз, оступается, падает на пол. Его братишка взвизгивает. Как два перепуганных гуся, они бегут звать на помощь.

— Боже… — проверяю связь на телефоне.

Пытаюсь воззвать к памяти. Вот я зашла в подъезд, вот попыталась вызвать лифт… а затем погас свет. Снег на ступенях. И холод. Жуткий холод.

Страх подкатывает к горлу. Сердце колотится так бешено, что я невольно хватаюсь за грудь.

Может, со мной что-то случилось, и мне отшибло память? Я ведь читала истории, когда люди пропадали, а потом очухивались где-нибудь за сотни километров от дома. Неужели, и я?.. Неужели со мной произошло что-то настолько страшное, что мозг просто вырвал эти воспоминания, как страницу, чтобы не видеть написанного?

Шурша шерстяными чулками по полу, ко мне спешит девушка-подросток. Жестами приглашает сесть за стол. Девушка кутается в кафтанчик без рукавов; русые волосы её заплетены в косу, обвитую лентой. На щеке у девушки чёрная полоска сажи. Видимо, испачкалась, пока возилась у печи.

Проверяю карманы куртки, ища хоть какие-нибудь доказательства случившегося. Но все вещи до сих пор при мне: телефон, ключи от дома, перцовый баллончик, сигареты, зажигалка и даже немного мелочи. Меня не ограбили, вот тебе и раз!

Девушка подходит к печи, отодвигает заслонку и достаёт небольшой глиняный горшочек.

— «Твоя», — она постукивает ложкой по краю горшка.

Может, я забрела к староверам, и эта какая-нибудь община? Скит? Но почему они говорят на чужом языке? Не могла же я в беспамятстве сесть на самолёт и улететь в соседнюю страну? А вдруг меня и вовсе похитили и собираются разобрать на органы?

Пристально оглядываю избу, цепляясь за детали. Ни одной иконы. Стало быть, не просто староверы, а сектанты?

Девушка ставит горшочек на стол, разворачивает сукно.

Времени разбираться нет. Нужно найти вышку и поймать сеть. Это единственный выход, который мне видится.

Растерянно присаживаюсь за стол. Нет, мне ещё рано умирать. У меня ещё ипотека не закрыта!

В избу вбегает встревоженная женщина. Я уже видела её ночью, когда она подавала мужчинам на стол. Даже не понимая её языка, нетрудно догадаться: моему появлению в доме она категорически не рада.

— Здрастье, — стараюсь вести себя спокойно и не делать резких движений.

Женщина бледнеет, и я пугаюсь, что у неё проблемы с сердцем. Глупо, но может, этим сектантам придётся вызывать скорую помощь, и тогда я смогу сбежать?

Женщина взмахами и взглядом даёт понять, чтобы я убралась из её дома немедленно. В этом наши желания неожиданно совпадают.

Девушка, решившая угостить меня кашей, вступает с женщиной в неравный спор. Мне начинает казаться, что они мать и дочь.

Воспоминаю о лютом холоде и той ветряной пустоши. Едва не плачу при мысли, что придётся вновь брести по снегу наугад.

В дверях вслед за хозяйкой вырастает мужчина, вынужденный пригнуться, чтобы пройти в низкий проём. На нём тяжёлый плащ с мехом на вороте. Мужчина распрямляется, медленно поднимает голову и смотрит прямо на меня.

Меня будто прошибает током, от макушки до пят.

Илья!

Нет… нет, этого не может быть. Это не может быть он. Глаза такие же серые, но слишком уж давящий взгляд. Разве что это человек, до безумия похожий на Илью. На вид ему под тридцать. Худощавый, с угловатым лицом, заросшем щетиной. Волосы тёмные, взъерошенные, будто их давно не причёсывали.

В избе виснет молчание. Снаружи раз за разом раздаются глухие удары. Кто-то колет дрова.

— Ты ведь не Илья, да?

Мужчина качает головой.

— Ты меня понимаешь?

Мужчина старательно щурится, будто пытаясь уловить смысл слов по интонации. Чем дольше он молчит, тем яснее мне становится, что поговорить открыто нам не удастся.

Женщина продолжает недовольно квохтать, будто курица, которой в гнездо положили чужое яйцо. Указывает в мою сторону подбородком.

Мужчина стаскивает с плеч тяжёлый плащ и бросает его на лавку. Остаётся в чёрном, грубо сшитой кафтане. Затем подходит и садится напротив. Хозяйка дома всё ещё ворчит. Из сеней показываются взъерепененные детишки.

Мужчина с лицом Ильи кладёт ладонь вниз: «тихо». Подносит палец к губам и к груди: «слушай внимательно, что я буду говорить».

— «Откуда ты?» — повторяет несколько раз, прежде чем я пойму.

— А вы не знаете? — уловив недоумённое выражение его лица, тру лоб и стараюсь ответить проще. Но все мои попытки тщетны. Языковой барьер слишком плотен!

— «Слушай», — он указывает на себя. — «Ты. Ты и я. Вместе идти».

— Куда? Зачем?

Он снова пытается объяснить.

Мои мысли расползаются, внимание ускользает. Не выдерживаю и закрываю лицо ладонями. Как же он похож на Илью! Невыносимо видеть его сидящим напротив.

Мужчина умолкает, и я слышу, как он водит углём по дощечке. Отвожу ладони от лица. Он пытается что-то нарисовать.

— Мне нужно позвонить, — прерываю его. — Я могу от вас позвонить? Телефон. Интернет? СМС?..

Делаю пальцы трубкой и прикладываю к уху. Не понять этого жеста невозможно, так мне кажется. Мужчина делает вид, будто не понимает, лишь настойчиво продолжает гнуть свою линию:

— «Мы идти. Ты вести себя спокойно. Помощь. Понимаешь?»

— Вы отвезёте меня в город?

— «Ты…»

— Что? Не понимаю. Можно ещё раз?

Мужчина рисует угольком дорогу. Человечка, идущего в лес. Качает ладонью, мол, нельзя.

— «Оставаться со мной, иначе…».

Нервно сглатываю. Он хочет, чтобы я пошла с ним и не сопротивлялась? Интересно, чему это я должна буду сопротивляться?

Мужчина рисует что-то рядом с лесом. Приподнимает дощечку, чтобы я могла как следует разглядеть. Не будь я сбита с толку, усмехнулась бы.

Он изобразил кривую собачку. Или волка. Явно что-то злющее и четвероногое, поджидающее меня в лесу.

— Миленько… — всем своим видом выражаю несогласие. — Значит, у вас здесь водятся… волки? Медведи? И если я попытаюсь от вас удрать, меня сожрут? Да?

Мужчина пальцем показывает на себе клыки и делает глухое: «Ар-р».

— Эм… Ладно, я поняла расклад. Можешь больше не утруждаться.

Подкравшиеся к столу дети тычут пальцем в дощечку. Младший из мальцов отнимает у мужчины уголёк и начинает рисовать что-то своё.

Дрожащей рукой беру ложку и буквально заставляю себя есть кашу из горшочка. Каши совсем немного, наверное, это остатки завтрака, которые девушка приберегла для меня.

Куда бы меня ни повёз этот мужчина, мне нужны силы. Если вдруг представится шанс, я должна быть в состоянии бежать. Может удаться оглушить его по голове и угнать машину? Да, точно. Должен же у них здесь быть какой-нибудь внедорожник… Не могут же они жить в полной дикости?

***

Кобылка тихо фыркнула.

Овод снял с гвоздя потник и бросил его кобылке на спину. Выпрямил складки, разгладил.

— До приюта отсюда версты две, не больше, — староста стоял рядом, кутаясь в шубу.

Пока Овод возился с подпругой, староста объяснял дорогу. Овод слушал вполуха.

Девушка, которую Овод собрался везти в приют, стояла у стены и наблюдала за ними с каким-то странным выражением страха и недоверия, будто в жизни ещё не видела ни лошади, ни седла.

— А уж от приюта до города…