Пятая башня

Если все бегали, значит, и она могла — могла доказать, что не трусиха.

— Гля-ка, Нежка побежала!

— Эй, мелюзга! Сейчас шишиги вылезут, за косу тебя в лес утащат!

Кто-то для смеху завыл по-волчьи.

Неженька звонко рассмеялась, противясь страху. Снег под валенками хрустел, дышать становилось всё трудней, но она добежала до столбца, шлёпнула по дереву рукавичкой.

Сердце билось, заглушая голоса мальчишек.

— Я дальше всех! — Неженька побежала дальше, за столбец. — Дальше всех!..

Ночь заткала всё чёрной тканью. Неженька сбавила шаг, всматриваясь вдаль перед собой. За спиной гулом стояла деревня: мальчишки нарочно издавали звериные звуки: рычали и блеяли, поддразнивая, норовя напугать.

В темноте что-то ворохнулось. Белый огонёк отделился от полосы леса и, ступив на поле, медленно двинулся в сторону деревни.

Раздался вязкий скрип, будто кто-то тяжёлый переставлял ноги по насту. И тут же Неженька различила высокую фигуру. Леший! Или ещё какой уродливый дух, кого они раздразнили своими криками.

Неженька пронзительно заверещала и ринулась обратно. На глаза её выступили слёзы, и мир вокруг смазался в одно размытое пятно.

— Радко! Радко! Помоги! — голосок её надломился. — Чудовище! Там чудовище!

***

Свет от фонарика телефона скользит по покосившемуся деревянному столбцу, торчащему из сугроба.

Дышу и чувствую, как воздух обжигает изнутри, будто я глотаю стеклянную пыль. Городские ботики промокли насквозь. Снег забился сверху, и из-за этого ломит стопу. Джинсы холодные и липкие, будто на ногах у меня мокрая тряпка.

Холод лезет глубже, в голову. Не спасает даже капюшон, плотно натянутый поверх шапки. Пальцы в мокрых перчатках не слушаются. Пытаюсь сжать кулак, и не получается. Становится страшно, но не от боли, а оттого, что я теряю управление.

Поэтому, когда до посёлка остаётся совсем немного, я не верю глазам. Странное чувство. Как будто мне показали мираж, а я боюсь моргнуть — вдруг он исчезнет. Именно поэтому я не позволяю себе радоваться раньше времени.

— Кто-нибудь… помогите! — даже если это всего лишь сон, это не отменяет того факта, что мне нужна помощь. Ведь так?

Посёлок похож на фестивальный лагерь, построенный на холме. По краям посёлок ограждён рядом вбитых кольев. Чуть выше темнеют деревянные дома, сложенные из тёсаных брёвен, со щербатыми крышами. Между домами пролегают тропы, потемневшие от постоянного хода.

А затем я слышу звук. Из глубины посёлка доносится музыка. Не привычное звучание динамиков, а живое исполнение. Глухие, упругие удары по натянутой коже, с треском. Барабаны! Подумать только. Ритм их скачет, как шаги по снегу. Поверх визжит и смеётся дудочка.

Мелодия проста и цепляется за слух, будто заклинание. Заклинание, звучащее посреди пустоты, ветра и беспрестанного холода.

Замираю на входе в посёлок, стараясь осмыслить происходящее. Ветер всё ещё грызёт до кости, но музыка держит, не даёт упасть, словно чья-то рука за локоть.

Из оцепенения меня выводит тупой удар в грудь. Снег разлетается липкими крошками. Мне требуется несколько мгновений, чтобы осознать, что в меня бросили снежок.

Из темноты выныривают детишки. Они что-то кричат, но я не улавливаю смысла, только злость.

Дети кидают в меня снегом так, будто хотят прогнать. На них уродливые и жуткие маски, больше похожие на изуродованные лица после болезни: проваленные щёки, кривые рта и вздувшиеся бугры. На свету маски, наверное, выглядят просто деревом или кожей, испещрённой швами. Однако сейчас, в полумраке, эти рожи до отвращения безобразны.

Пытаюсь поднять руки в защитном, неуклюжем жесте.

— Эй! — я нахожу в себе силы подать голос. — Какого чёрта вы вытворяете? Совсем, что ли?

Вскидываю фонарик, и тогда происходит странное.

Как только свет ложится на детей, вся их бравада улетучивается. Дети ошалело кричат и, спотыкаясь, рассыпаются в разные стороны. Хаотично, совсем как тараканы под палящим лучом.

— Да вы издеваетесь? — стискиваю зубы так сильно, что сводит скулы.

Не понимаю, что страшнее: то, что дети на меня напали, или то, как легко они исчезли. Представляю себе здешних взрослых, столь же буйных, но тут же отдёргиваю себя. Нет, хватит. Я устала и выбилась из сил, мозг цепляется за самое страшное. Необходимо просто найти помощь и как можно скорее, пока я ещё способна хоть немного мыслить здраво.

В морозном воздухе угадывается смрад дыма и скота, спрятанного за деревянными стенами.

Выхожу между домами, в сторону колышущегося света.

Передо мной пылает огромный костёр. Пламя вздымается выше человеческого роста, трещит и плюётся искрами. Небо над головой дрожит, опалённое жаром.

Вокруг костра двигаются люди. Они скачут, кружатся, изображая выверчивающуюся, бесовскую пляску. В такт бубнам они задирают колени, хлопают в ладоши и запрокидывают головы. Снег под их ногами растаял до чёрной, влажной земли.

В моей голове вновь вспыхивает паническая мысль: я сплю. Сон продолжается. Но как же тогда из него выбраться?..

Прохожу мимо людей, сквозь рваный хоровод. Никто не оборачивается. А мне тем временем становится легче дышать. Тепло от костра медленно, настойчиво просачивается внутрь, как вода в пересохшую землю.

Подхожу близко к огню. Жар накрывает лицо. Глаза слезятся, внутри разливается сладкая усталость, от которой тянет лечь спать не раздеваясь.

— Всего лишь сон… — губы едва двигаются.

Делаю ещё полшага, и жар обнимает меня полностью. Протягиваю руку к всполохам пламени. Мне кажется, что, если я закрою глаза и сделаю ещё шаг — ничего плохого не случится.

Останется только тепло. И покой… долгожданный покой.

***

Чёрная маска лежала на земле, погруженная в снег.

Мужчина выпрямился, уложив женское тело лицом вверх на еловые ветви, подобно «обмёрзшей кукле». Он так торопился к озеру, что не успел никого предупредить. С собой у него не было ни саней, ни даже верёвки. Пришлось мастерить волокушу из ветвей, что он срубил неподалёку, и связывать их собственным поясом.

Он выполнил свою работу: успокоил упырицу, изводившую жителей деревни. Теперь же тело «зайчихи» следовало предать должному погребению. Пускай даже за оградой кладбища, на пустоши. А для этого нужно было вернуться в деревню.

— Пора ехать, — зачем-то обратился он к «зайчихе», прежде чем укрыть её сверху еловой ветвью.

Мужчина взялся за передние концы полозьев и потянул. Тело «зайчихи» не съехало, только чуть качнулось. Мужчина сделал шаг, второй. Волокуша с упрямством заскользила за ним.

Иногда мужчина всё же бросал взгляд назад. Но «зайчиха» больше не оживала, лишь тянулся низкий шорох под еловыми ветвями, оставляя след. Тогда мужчина снова опускал глаза в снег и шёл, наклоняясь вперёд.

Когда безмолвие становилось слишком плотным, мужчина поднимал взгляд на звёзды. Звёзды можно было зачерпнуть рукой. Над тёмным краем леса угадывалось созвездие Лося.

Против воли мужчина тотчас вспоминал детство.

«Нет, не сейчас», — упрямствовал он, не давая памяти развернуться и потянуть его назад. Затем резко выдыхал, пытаясь сосредоточиться на шаге. — «Рано расслабляться».

Когда потянуло дымом, и послышался глухой собачий брёх, из-за крайнего плетня выбежали двое мужиков. Будто караулили за углом, у сарая, не решаясь выйти на дорогу.

— Где же тебя, лешего, носило?! — разом накинулись они, перебивая друг друга. — Худо у нас… идём! За что тебе, бесстыжему, Будимир платит? Как нужен — шляешься хрен знает где!

Вражбит поводил плечами, разминая спину после того, как волок волокуши.

— У вас найдётся чего хлебнуть? Чтоб покрепче. С собой.

— Нашёл время! Леший тебя задери, пьянь… толку-то от тебя хоть будет?

Пока мужики шумели, вражбит неторопливо, пропуская ругань мимо ушей, обошёл волокуши. Присел и смахнул с тела «зайчихи» сырую еловую лапу; иглы посыпались на снег.

— Эй… — один из мужиков осёкся. — Это… что там у тебя?

Они подошли ближе. Один поднял факел. Пламя дрогнуло, освещая тело на волокушах: по присыпанным снегом волосам и уродливо вывернутой шее.

— Жница божья! — мужик прочертил пальцами в воздухе знак оберега, косясь на тело. — Что ж это ты приволок?!

Вражбит разогнул спину.

— Нечисть, что терзала ваших людей. Я сделал свою работу. Теперь ваша очередь — надо бы похоронить.

Второй мужик в ужасе стянул с себя шапку, будто остужая голову.

— Что же это делается… ещё одна, стало быть!

— Хоронить, говоришь… — просипел первый. — А как такое в землю-то класть?

Вражбит пошёл мимо мужиков, оставив волокуши.

— Это уже вам решать, где ей лежать.

— Эй, стой-ка, куда это тебя понесло?

— В корчму, надо выпить.

— А со второй что делать прикажешь?!

Вражбит остановился, бросил взгляд через плечо.

— Со второй?

Мужики суетливо топтались на месте.

— Ну… с той, что мы в сарае заперли.

— В каком ещё сарае? — голос вражбита сделался опасно тихим.

— Ты, стало быть, и не видел, пока по лесу за этой гонялся. К огню одна из этих вышла. Давай народ стращать: шипит, рычит. Чуть головы всем не поотрывала! Еле-еле её в сарай загнали, да на засов.

Второй мужик сжал крепче шапку.

— Уж было сарай палить хотели… да загорится — вся деревня, не дай бог, вспыхнет. Вот и бегаем, тебя выискиваем.

Вражбит помолчал, изучающе глядя на них из-за маски, будто решая, шутка это или новая обуза. Затем горестно вздохнул, осознав, что у него нагловато выдернули кружку крепкого пойла из-под носа.

— Показывай этот ваш сарай.

***

Кто-то кладёт мне руку на плечо. Распахиваю глаза, очнувшись от наваждения. Мои пальцы в перчатке почти коснулись пламени.

— … ты? — рядом со мной возникает девушка в выструганной маске с острыми ушками. Девушка тяжело дышит после пляски.

— Что? — отступаю.

Девушка смеётся, а я не могу оторвать взгляда от её бурого крепкого полушубка. Неожиданно ко мне приходит осознание. Я не понимаю языка, на котором девушка говорит: звучание его кажется мне наполовину родным, словно песня, которую я знала в детстве, но успела позабыть. Некоторые слова будто бы касаются знакомого корня и тут же ускользают.

Мне удаётся понять слова «ночь» и «чудно». Во всяком случае, мне так кажется.

— Вы не могли бы, пожалуйста, повторить?.. — морщусь, будто от головной боли, ведь мне с трудом удаётся сконцентрироваться на разговоре. Я порядком измучилась, пока пересекала заснеженную пустошь.

Заметно, как девушка смущается. Теперь она говорит короче и чуть тише. И вновь я ничего не понимаю. Кажется, она спрашивает — всё ли со мной в порядке.

Вспоминаю о телефоне. До этого связи не было, но вдруг теперь всё иначе? Достаю из кармана телефон и непослушными пальцами открываю браузер. Значка сети нет. Значит, придётся объясняться без помощи переводчика. Язык жестов никто не отменял, ведь так?

— Интернет, мне нужен интернет, — отчётливо проговариваю. — У вас есть вайфай?

Поднимаю взгляд от экрана и умолкаю.

Сквозь прорези маски вижу распахнутые до белков, остекленевшие глаза девушки. Она смотрит на телефон в моих руках и пятится, будто я показала ей взрывчатку. Не успеваю спросить, в чём дело. Девушка пронзительно визжит и срывается с места. Врезается в приземистую женщину, сбивая ту с ног. Женщина падает с глухим «ух».

Следом вспыхивает запоздалая ругань. Кто-то оборачивается. Какой-то мужчина перехватывает кричащую девушку за плечи, удерживает, чтобы она не рванула дальше.

Девушка пытается вырваться, вытягивает руку и показывает на меня, словно метя источник опасности.

— «Страхолюдина»! — различаю я. — «Страхолюдина»!

Слово будто камнем падает в воду, и по толпе проходит рябь. Кто говорил — осекается, кто смеялся — тот затыкает рот. Люди оборачиваются, смотрят в нашу сторону. Слышно, как скрипит под валенками снег.

Чувствую, как вокруг зреет давление, как на меня смотрят с молчаливой, угрюмой решимостью, будто каждый уже знает, что делать, и только ждёт, кто первый двинется. Моё присутствие на этом празднике выглядит теперь не просто лишним. Оно выглядит запретным.

Замечаю, как какая-то женщина вытаскивает из пазухи образок и тянет вперёд, будто это способно отогнать меня от костра.

— Простите, — мямлю. — Простите, я… я потерялась. Я не хотела… не хотела её пугать. Просто спросила…

Слышу детский крик. В меня летит снежок. Попадает мне прямо в голову. Если бы не капюшон, льдистый комок наверняка бы расцарапал мне щёку.

— … «там ей место»! — различаю.

Несколько мужчин выходят вперёд, отрезая мне путь к отступлению. Выставляют вперёд смоляные факелы — длинные прутья с чадящим огнём на концах.

Пячусь, онемев от удивления.

— «От огня попятилась, видали»? — один из них машет прутом.

— Стойте… — выставляю руки ладонями вперёд, изображая готовность сдаться. — Я не хотела… простите. Я уйду. Я могу уйти, правда. Мне просто нужна была помощь. Я не знаю, где нахожусь, я…

Не замечаю, как по щекам ползут слёзы, теплеющие от близкого огня.

— Я вас не понимаю, клянусь, я… do you speak English? I just… need help. Please.

Брошенный кем-то камень врезается мне в скулу. Кожа лопается, и по щеке тут же стекает тёплая, липкая полоска крови.

***

Горящие в руках смоляные факелы чадили в лица.

— Пожаловал, вражбит… — староста Будимир вышел из тесной полосы людей.

Возле входа топтались мужики, гуртом подпирая дверь. Бабы держались поодаль: кутались в платки, перешёптывались и осеняли себя обережными знаками. Детвора, как всегда, лезла вперёд, но их рывками одёргивали и прижимали к себе.

— Расскажи по порядку, что произошло, — велел вражбит.

Будимир пригладил ладонью бороду, кашлянул.

— Да что здесь говорить? Мужики у меня не робкого десятка. Заметили её сперва у костра. Душанка говорит, вещицу та какую-то вынула, зажгла. Как огнём во тьме сверкнуло. Бабы в визг. Ну мужики её в круг взяли, оттеснили. Она, правда, смирная вышла… не огрызалась. Видать, огня испужалась. С него всякая нечисть задом пятится. Вот заперли. Засов на два клина, мужики караулят. Сидит тихо, не шуршит… Не знаю, вражбит. На душе неспокойно. Отчего эта тварь так на живого человека смахивает?

— Да чего ты несёшь, старик! Глазами обнищал? — из-за плеча старосты высунулся взъерошенный мужик. — Она же на меня чуть не кинулась! Лицо мне выцарапать норовила! Как глядела… Я ей разок вдарил — аж кубарем в снег улетела! Не вру же, мужики, видали?..

Будимир обернулся к нему, как к назойливой собаке.

— Не про твою рожу речь.

Вражбит глухо помычал, как бы споря сам с собой. Затем спросил:

— Кого-нибудь цапнула? Раны от нечисти не по-простому лечат.

Будимир помотал головой.

— Вроде нет. Но я людей поспрашиваю.

Вражбит стянул с пояса топорик с расписным лезвием. Рукоять привычно легла в ладонь.

— Я там, на краю, оставил тело. Пущай у вас в леднике до весны побудет. Не дело так останки бросать. Только без лишнего. Всё-таки человечьи останки. Одной из ваших была.

— Наших? Разве же…

— Потом объясню, — оборвал вражбит устало, чертя золой обережный знак у входа. — Отворяйте засовы. Надо покончить поскорее.

— Вырвется же! — загудели мужики. — Давайте до рассвета держать! Пущай присмиреет на солнышке.

— Наоборот, — отрезал вражбит. — Рассвет ей сил предаст. Надо успеть управиться до зари, а то куда трудней будет.

Пока мужики, споря и огрызаясь, снимали засовы, а староста прикрикивал и подгонял их, будто скотину к ледяному броду, вражбит молчал и думал. Что-то в этом всём ему не нравилось. Почему упырица никого не ранила? На такой породы была, чтоб смирно стоять. Что она делала тогда, у огня? Зачем лезла к пламени так близко? Не сходилось.

Перебирая в уме все возможные исходы, вражбит мрачно хмурился. Чем дальше, тем было яснее: ничего хорошего за этой дверью его не ждало.

— Стойте тут, — буркнул он и шагнул к двери, отбирая из рук одного из мужиков факел.

Он вошёл боком, плечом вперёд, протягивая факел на вытянутой руке. Топорик во второй руке лёг у груди, лезвием к проходу.

В углу, где-то в темноте, раздался шорох сена.

Вражбит резко перевёл свет, обернулся. Замер, уже готовый бросить топорик в цель.

У стены, на полу сидела девушка. Прижав к себе колени, она сутулилась, щуря глаза от света. Она часто и прерывисто дышала, будто ещё миг, и она была способна задохнуться. Девушка смотрела на него во все глаза, и в них не было ярости загнанного зверя, ищущего, куда бы вцепиться. Это был скорее взгляд осиротевшего детёныша, беспомощный, переполненный ужасом.

Одежда девушки казалось чудной, но не рваной. Волосы девушки были тёмные, густые, ровно срезанные по плечо. Не свежая топорная работа. Не верилось, что кто-то вздумал нечисти волосы ровнять. Значит, такой она уже пришла.

Но по лицу девушки была размазана кровь. Тёмные полосы на щеках, запёкшиеся капли у губ.

Кровь. Если никто из деревни не был ранен, значит — её собственная.

Вот только нежить не способна проливать кровь.

Вражбит опустил топор. Девушка шевельнулась, вжалась спиной в стену. Губы её дрогнули, она хотела что-то сказать, но голос её не слушался. Она сглотнула, попыталась вновь.

Вражбит старательно вслушался, но вдруг с тяжестью понял: он не понимал её речи. Ни слова.

— Кто ты такая?

Девушка судорожно вздохнула. Ещё миг, и она разрыдалась бы в полный голос. Её взгляд метнулся к двери. Она явно хотела выскочить отсюда и больше никогда не возвращаться.

— Эй, тише, — повторил вражбит. — Нет, так дело не пойдёт.

Он опустил топор, медленно выставил свободную руку вперёд, ладонью к ней, будто приглашая её поговорить. Сделал медленный шаг, не спуская с неё взгляда.

Девушка выдохнула что-то на своём языке и вдруг дёрнулась, как от удара, прижалась к стене.

— Я не причиню тебе вреда, — выговорил он. — Но тебе надо говорить. Говорить. Мы можем… поговорить?

Он нарочно старался говорить рублеными фразами, вдруг какие-то слова могли быть ей знакомы.

— Моё имя… Овод, — он чуть присел, чтобы не нависать над девушкой. Но та вовсе умолкла от ужаса. — Прозвище. Понимаешь?

Овод коснулся своей груди. Потом чуть повёл рукой:

— Твоё имя? Как тебя звать?

Девушка молчала. Тогда Овод взялся одной рукой за край своей маски и потянул вверх. Маска сошла с лица. Овод опустил её и положил между ними на пол.

И тогда в лице девушки что-то переменилось. На миг Овод подумал, что она сейчас рухнет и замрёт. Задохнётся от звериного ужаса. Будто без маски он стал для неё ещё большим чудовищем.

— Илья?.. — девушка медленно оторвалась от стены. Протянула к Оводу руку, будто слепая.

Покачнувшись, девушка поднялась на ноги.

— Илья…

Овод не стал отталкивать её. Девушка, как молодая вдова, с надрывом рванулась к нему, кинулась на шею. Пальцы её метнулись вверх, но замерли в воздухе, так и не коснувшись его лица.

Губы девушки тронула слабая, печальная улыбка. Оводу уже приходилось видеть такое выражение: так улыбались те, к кому на порог возвращались умершие, которых ждали.

Эпизод 2. Хворь

Слюнявая пасть рванулась к нему. Цепь дёрнулась, плетёные кольца натянулись, бряцая. Челюсти клацнули о прутья решётки, и тварь мотнула головой. Металл дрогнул, по стенам пробежала дрожь.

Густая, нитями тянущаяся слюна потекла по прутьям, капая на пол тёмными кляксами.

— Славный… пёсик, — с презрением высказался Векша, на мгновение утрачивая способность подобострастно лыбиться.

Тварь встала на четыре лапы и отступила, не сводя с Векши косого взгляда. Мерзко думать о том, как эта пасть, кажущейся продолжением черепа, как мощный «клин» могла захлопнуться и больше не разжаться где-то на… человеческом теле.

Впрочем, чего ещё было ожидать от химер? Химеры. Именно так Хозяин называл этих существ, которых он вывел с помощью вражбы. Они были его любимчиками. Эти слюнявые, вонючие четвероногие твари, способные с лёгкостью переломать человеку кости. Ходячие капканы.

Векша без особой весёлости усмехнулся. Чтобы заслужить расположение Хозяина, мало быть верным — надлежало быть для мира уродцем, неугодным естеству. Таким Векша и являлся. К счастью или нет, но лишь наполовину.

— Чуют гнилую кровь, — равнодушно высказался Хозяин, без обиняков намекая на то, что Векша был полукровкой.

— Так зачем… ты хотел меня видеть, господин?

Хозяин стоял к нему спиной, и Векша не мог видеть его лица. Но сейчас бы он Хозяина и в толпе не отличил: тот был облачён в простую рубаху и штаны, перепачканные кровью. Если не знать, можно подумать, очередной работник с длинными поседевшими волосами, забранными в хвост.

Выдавали только руки. По локоть в свежей крови и покрытые татуировкой вражбицких знаков.

Хозяин брал куски мяса из ведра и подходил к решёткам. Химеры царапали лапами пол, раздували ноздри. Если одна из них кидалась на Хозяина, тот остужал их вражбой.

— Запоминай, — проговорил Хозяин, будто самому себе.

Хозяин никогда не позволял слугам заниматься кормлением своих подопечных. Слуги всего лишь подносили вёдра и выгребали за тварями дерьмо.

Кормёжкой Хозяин занимался сам и только сам. Тем самым твари привыкали к Хозяину, запоминали, что сытость приходила вместе с его шагами и голосом у прутьев.

— … выдвигаешься через час, — стало быть, Хозяин обращался не к химере за решёткой, а к нему. — В городе отыщешь лудильщика Жадко. Вотрёшься к нему в доверие. Он водится с Камышовыми Котами, знает к ним дорогу.

«Камышовыми… котами? Неужто тот самый сброд, что лодки в затонах грабит?» — усомнился мысленно Векша, но перебивать не стал — ему ещё была дорога собственная шкура.

— Скажешь, что сбежал от хозяина, вознамерившегося отправить тебя на виселицу, и терять тебе нечего.

Хозяин метнул мясо в пасть ближайшей твари.

— Станешь у Котов своим. Любой их приказ — исполнять.

— Запомнил, — мрачно отозвался Векша, наблюдая за жрущими химерами. — Ну а потом что? У этого ведь есть какая-то… цель?

Хозяин стряхнул с руки кровь.

— Твоя забота — исполнять, не спрашивать.

— Ну… хоть немного ясности не повредит.

— Жди следующего приказа.

— Как же я этот приказ узнаю? От кого?

— Догадаешься.

— От Таволги? — Векша поскрёб отросшую щетину и крохотный шрам на подбородке. — Или… от тебя самого, господин?

Хозяин обернулся. В дрожащем свете масляного фонаря стало видно его лицо. Седые волосы были аккуратно приглажены назад, открывая крепкий лоб и жилистую шею. Хозяин был уже не молод, но в нём не чувствовалось дряхлости, только сухая, выработанная сила.

Векша тревожно застыл. Раскосые глаза Хозяина уставились на него, пристально, безжалостно выверяя каждый изъян. Один глаз Хозяина был светлым, выцветшим, как зимнее небо. Другой — тёмный, напоминающий мутную воду в яме.

— У тебя час до того, как тебя вздёрнут на виселице. Не растрачивай зря время.

Векша поднял руки, наигранно сдаваясь:

— Понял. Не стану больше мозолить тебе взгляд, господин.

— Ступай.

***

В тишине избы было слышно, как трещит лучина.

— Ты нанял меня оберегать вас от нечисти, а не от ваших страхов, — прохрипел Овод.

Будимир не ответил. Он сидел на лавке, не сняв полушубка, весь ссутуленный. Слушая, как внутри него, подобно пламени в печке за заслонкой, скребётся подлая дума.

Его жена Любица, дородная, отяжелевшая совсем после пятых родов, поставила на стол чашки и принялась разливать из глиняного кувшина тёплый взвар. Будимир заметил, как жена, думая, что никто не видит, скоренько осенила себя обережным знаком.

Их старшая дочь Малуша осторожно подсела рядом с избитой девкой, тронула на ней овчину, укутывая покрепче.

Гостья сидела ближе всех к тёплой печи. Лицо её успело стать опухшим, на губах выступала запёкшаяся кровь.

— Потерпи, милая, — промурлыкала Малуша. — Авось отогреешься.

Будимир наморщил лоб. Вина была на нём. Оплошал, дал страху взять верх. Страшно подумать — чуть невинную душу не сгубили! Грех-то какой.

И Будимир, — сам не ведая как, — вдруг представил на месте избитой девушки свою дочь. С расплетённой косой, кровью на щеке и взглядом, каким глядит русак на смыкающуюся пасть гончей.

Будимира затошнило от собственного малодушия.

— Отойди от неё! — зашипела жена, маша ладонью, словно курицу от помойного ведра отгоняя.

Малуша и бровью не повела. Будимир уловил, как в глазах дочери вспыхнуло упрямство. То самое, что некогда жило и в нём самом. Да только годы взяли своё: сердце очерствело настолько, что признавать свою неправоту стало вразы тяжелее.

Малуша тяжело глянула на мать, затем перевела взгляд на него. И в этом взгляде был и упрёк, и просьба и… немой вопрос. Что скажешь, отец? Что же нам всем делать?