
Полная версия:
Меч в ножнах
На одних задерживался, к другим возвращался, а потом начал находить работы, от которых не мог оторваться. Всё было сделано профессионально: композиция, детали, свет, цветовые решения, выражения лиц. Во всём чувствовалась рука человека, который знает, что делает, но главное было не это.
Несколько рисунков совпали с тем, что годами существовало у Павла в голове почти до мелочей. А несколько оказались лучше. Он остановился на одном из них и долго смотрел, потом открыл книгу, нашёл описание героя и перечитал его ещё раз, словно хотел проверить самого себя. Художница не ошиблась. Более того, она увидела в нём то, чего Павел сам не заметил. Он снова посмотрел на рисунок, потом откинулся на спинку коляски и задумался.
Странное чувство. Он привык быть автором, который создаёт мир, а потом объясняет его читателям, если они понимают что-то иначе. Привык знать о своих героях больше всех, потому что именно он давал им прошлое, характер, страхи, желания, даже то, о чём они сами ещё не знали. А здесь какой-то человек взял его текст и увидел в нём больше, чем увидел он сам. Павел впервые за долгое время почувствовал настоящее любопытство к человеку, которого даже не знал.
«Кто она? Сколько ей лет? Откуда у неё это умение видеть? И почему именно так?»
Вечером, закончив работать с учениками и поужинав, Павел снова открыл ноутбук и сел писать ответ.
Он написал сдержанно, как обычно, но на этот раз за сдержанностью было настоящее восхищение. Поблагодарил за работу, отметил, сколько времени и сил должно было уйти не только на прочтение его книг, но и на создание такого количества образов, сказал, что видит профессиональный уровень и именно поэтому особенно удивлён некоторыми решениями. А потом написал:
«Вы совершенно иначе увидели эту сцену, но теперь я понимаю, что вы правы».
Он перечитал фразу несколько раз. Пожалуй, это было самое искреннее, что он мог ей сказать. В конце добавил:
«Откуда у вас такая профессиональная подготовка?»
Павел ещё секунду смотрел на экран, потом нажал «отправить». И только после этого подумал, что впервые ему действительно хотелось дождаться ответа незнакомого человека.
Он не успел закрыть ноутбук. Ответ пришёл почти сразу, и Павел даже замер от такой скорости. Иллюстратор писала, что счастлива получить от него ответ и очень рада, что ему что-то понравилось, а если он захочет, она готова доработать всё, что он сочтёт нужным: любую деталь, любого героя, любую сцену, потому что для неё важно не просто нарисовать то, что она увидела в книге, а максимально точно понять, что видел автор.
А следом пошли вопросы: о героях последней книги, о поступках, о мотивах. О том, почему один персонаж в определённой сцене промолчал, хотя, казалось бы, должен был сказать совсем другое.
Павел перечитал письмо дважды и улыбнулся. Она не просто благодарила его за внимание и не пыталась получить очередную похвалу. Она предлагала диалог, причём задавала вопросы, на которые ему самому было интересно отвечать.
А потом написала:
– А почему вы сделали его таким холодным? Мне кажется, он вообще не холодный. Он просто боится, что его увидят настоящим.
Павел долго смотрел на экран. Перечитал ещё раз. Потом ещё. Медленнее. Она попала. Причём попала не в персонажа. В него самого.
Он откинулся на спинку коляски и некоторое время просто сидел, глядя на эти несколько строк. Почему она это увидела? Он ведь не писал этого в тексте. Более того, сам не формулировал для себя эту мысль именно так, а если бы кто-то спросил его, почему герой ведёт себя холодно, он, скорее всего, придумал бы вполне логичное объяснение, связанное с прошлым, характером и обстоятельствами.
А она одним предложением добралась туда, куда он сам не заглядывал. Павел ответил не сразу. Сначала написал несколько строк, стёр, снова написал, снова стёр, потом оставил короткий, почти осторожный ответ.
Она ответила быстро. С этого момента началась переписка.
Вскоре она представилась Марией, попросила называть её просто Машей, и Павел впервые узнал её имя. До этого она существовала для него только как буквы на экране.
В одном из следующих писем Маша призналась, что плохо представляет себе творческий процесс, но подозревает, что идеи рождаются непосредственно в момент написания и писатель далеко не всегда знает, чем закончится сюжетная линия.
– Это правда? – спросила она. – Вы действительно иногда сами не знаете, что произойдёт дальше?
Павел ответил, что правда. Иногда герой действительно вырывается из-под контроля и уводит сюжет туда, куда автор совершенно не собирался его вести. Иногда он садится писать одну сцену, прекрасно понимая, что должно произойти через десять страниц, а потом какой-нибудь второстепенный персонаж вдруг говорит не то, что ему было положено сказать, делает не то, что было запланировано, и приходится менять всё, потому что иначе получится неправда.
Маша ответила:
– То есть вы сами не знаете, чем закончится книга?
Павел улыбнулся.
– Иногда не знаю даже, чем закончится сегодняшний вечер.
Она прислала смеющийся смайлик, потом написала, что теперь ей немного понятнее, почему некоторые его герои ведут себя так, будто сами управляют автором.
Так они заговорили о литературе, потом о персонажах, потом о психологии, и постепенно Павел обнаружил, что ждёт её писем уже не только потому, что ему интересно обсуждать книги. Однажды Маша привела в пример поступок главного героя, который со стороны выглядел жёстким, почти жестоким: он бросил близкого человека именно в тот момент, когда тот больше всего нуждался в поддержке. Маша написала, что не может его понять. Павел вдруг встал на защиту своего героя.
– У любого активного действия есть позитивное намерение, – написал он. – По крайней мере, так его воспринимает тот, кто действует. Человек всегда стремится к чему-то хорошему для себя, даже если в результате причиняет боль другому.
Ответ пришёл почти сразу:
– А войны?
Павел улыбнулся экрану.
– Конечно, для тех, на кого напали, это катастрофа. Но для того, кто принял решение начать войну, это тоже может быть ярко выраженным позитивным действием. Добыча ресурсов, расширение территории, укрепление безопасности, устранение угрозы. Он ведь не думает: «Я несу зло». Он думает: «Я защищаю своё» или «Я возвращаю то, что должно быть моим».
Маша не согласилась. Павел тоже не отступил. Они спорили, иногда возвращаясь к одному и тому же вопросу через несколько часов или даже на следующий день, искали подтверждение своим словам в литературе, словарях, научных статьях.
Павел поймал себя на том, что иногда открывает ноутбук не для работы и не для комментариев читателей, а просто посмотреть, нет ли от неё нового сообщения. Это было непривычно. И постепенно переписка перестала быть разговором автора с иллюстратором. У неё появился собственный ритм, свои шутки, темы, к которым они возвращались, слова, которые понимали уже без объяснений, и странное чувство, будто они давно знакомы, хотя Павел не знал о Маше почти ничего. Знал только одно: ему всё чаще хотелось открыть ноутбук и увидеть там её имя.
Павел ловил себя на мысли, что ему это нравится. По-настоящему нравится. Раньше читатели либо захлёбывались восторгом, либо больно покалывали, оставляя после себя неприятное чувство, которое приходилось долго вытеснять из головы. Здесь же человек говорил с ним на равных, не как с известным автором, не как с человеком, которому нужно понравиться, а просто как с собеседником, которому действительно интересно, что он думает.
Письма становились длиннее, содержательнее, иногда превращались в небольшие эссе, которые хотелось перечитывать не один раз.
Идею довести иллюстрации до результата, который понравится самому автору, первой предложила Мария. Павел не мог сказать, что ему нечем платить, но и пользоваться бесплатно чужим трудом не хотел. Для него это было вопросом принципа. Поэтому разговор об иллюстрациях остановил. Маша больше к этой теме не возвращалась. Похоже, она почувствовала, что своей настойчивостью поставила Нотмана в неудобное положение, и отступила. Хотя ей, судя по всему, очень хотелось продолжать.
Ей нравилось общаться с ним. Это было похоже на погружение в мир интеллекта и фантазии, где из обычных слов вдруг рождались неожиданные мысли, образы, споры, эмоции, и Маша постепенно обнаружила, что сама начала жить этой перепиской, ждать его ответов, возвращаться к разговорам мысленно, иногда уже заранее формулировать, что хочет ему сказать.
И отчего-то ей становилось страшно от мысли, что однажды он просто исчезнет, растворится в эфире, как исчезают тысячи людей, с которыми случайно сталкиваешься в интернете, и ничего уже нельзя будет вернуть. Подумав, она написала:
– Может, перейдём в чат? Так быстрее.
Павел обменялся с ней телефонами, почти сразу нашёл её и замер. С аватарки смотрела девушка такой яркой, чистой красоты, что у него на секунду перехватило дыхание. Сердце словно споткнулось, а потом забилось сильнее. Он не мог отвести глаз. Пальцы сами сделали скриншот.
Он увеличил фотографию и начал рассматривать лицо медленно, почти благоговейно, будто боялся, что изображение исчезнет, если смотреть слишком долго: линию скул, изгиб губ, глаза, выражение лица, которое он не умел назвать, но почему-то не мог забыть. Всё в ней казалось ему каким-то невозможным. Не просто красивым, недоступным.
И вдруг оказалось, что эта девушка отвечает ему, ждёт его сообщений, существует в одной с ним переписке. Весь день Павел возвращался к фотографии. Открывал, смотрел, закрывал, снова открывал и каждый раз чувствовал внутри странную, острую смесь восхищения, неверия и тихой боли.
Он привык считать свою жизнь устроенной так, что такой девушки в ней просто не могло быть. И вдруг она появилась.
Вечером он взял ноутбук с собой в постель. Лежал в темноте, подсвеченный только экраном, снова смотрел на её лицо, потом открывал иллюстрации одну за другой, словно пытался понять, как внутри такого человека рождаются эти образы, откуда берётся способность видеть людей именно так, почему несколько линий и пятен цвета вдруг могут заставить его самого иначе взглянуть на собственного героя.
Он таял от одной мысли: она вообще отвечает ему. Вот эта девушка с невероятным лицом видит его сообщения и находит для него время. И чем дольше Павел смотрел на экран, тем сильнее проявлялось другое ощущение, горькое. Он прикоснулся к чему-то, что всегда считал для себя недоступным, и теперь уже не мог сделать вид, что ничего не произошло.
С этого момента их разговоры в чате окончательно вышли за пределы книг и иллюстраций. Однажды она спросила:
– А где вы сами бывали, чтобы так интересно описывать места? Наверное, для этого нужно хотя бы по месяцу пожить в каждой стране мира, и даже на некоторых планетах Солнечной и не Солнечной системы.
Павел отшутился, но главного не сказал. Он нигде не был. Ни в одной из тех стран, которые описывал так, словно гулял там вчера. Он мягко перевёл разговор:
– А вы? Вы много путешествуете?
Маша ответила, что была на четырёх континентах и примерно в тридцати странах. Павел перечитал эту фразу ещё раз. Для него эти цифры звучали почти как описание невероятной биографии. Он спросил, где ей понравилось больше всего. Ответ пришёл быстро:
– Италия. Это сказочная страна.
Павел немного подумал и написал:
– Сколько раз вы были в Италии?
– Раз шесть или семь. Итальянский мой профильный язык после английского.
Он посмотрел на экран и вдруг почувствовал знакомое, почти забытое возбуждение от возможности узнать что-то настоящее о мире, который до сих пор существовал для него только в книгах, фильмах и чужих фотографиях.
– Расскажите мне об Италии, – попросил Павел.
Их переписка постепенно превратилась в виртуальное путешествие. Павел вспоминал то, что не мечтал увидеть своими глазами: «Давида» Микеланджело, Сикстинскую капеллу, тосканские холмы, старые площади, где камень под ногами помнит столько веков, что человеческая жизнь кажется короткой случайностью.
Но Маша рассказывала не то, что написано в путеводителях, а реальную жизнь. Однажды она написала:
– Но самые смешные гонки мы с папой увидели в Альбе.
Павел сразу ответил:
– Ferrari?
Маша прислала смеющийся смайлик, а потом написала:
– Ferrari с ушками! Гонки на осликах. На них весь город смеётся, потому что эти животные могут остановиться посреди дистанции, развернуться и пойти в другую сторону, могут лягаться, кусаться и вообще делать всё, что считают нужным.
Павел смеялся один в своей тёмной комнате, а потом ночью искал фотографии этих гонок. Маша рассказывала о Ватикане, но опять не о том, что Павел уже видел на фотографиях и в фильмах, не о толпах у колоннады Бернини и не о туристических маршрутах. А о том, что под собором Святого Петра можно спуститься в настоящий древний некрополь, где находится предполагаемая гробница апостола, о месте, которое кажется почти невероятным, пока не узнаёшь, что оно действительно существует и туда можно попасть.
Она рассказывала о старых церквях, о местах, где до сих пор живут странные, почти еретические легенды, о преданиях, в которых Мария Магдалина вспоминается не только как раскаявшаяся грешница, но и как женщина, стоявшая рядом с Христом ближе, чем принято говорить вслух. Не везде. Не открыто. Но следы этих историй всё ещё можно найти в старых церквях, фресках, книгах и местных легендах.
Павел ловил каждое её слово. Открывал ссылки, читал, искал дальше и обнаруживал, что за каждым её рассказом есть ещё один слой, а за ним следующий, и Италия, которую он раньше воспринимал как красивую, но совершенно далёкую абстракцию, вдруг становилась настоящей.
В ней появлялись запахи. Вкус эспрессо в маленькой кофейне, где чашку ставят перед тобой ещё до того, как ты успеваешь окончательно проснуться. Соль на губах на Амальфитанском побережье. Тёплый камень под ладонью. Звон колоколов на площади. Шум голосов за соседним столиком. И главное – Маша, которая всё это уже видела.
Однажды ночью его вдруг накрыло. Павел сидел в темноте кабинета, ноутбук светил перед ним, и он сам не понял, в какой момент вместо очередной статьи о Тоскане начал искать совершенно другие вещи. Как добраться до Италии человеку в коляске. Какие авиакомпании лучше приспособлены для пассажиров с ограниченной мобильностью. Как организован трансфер из аэропорта. Где можно жить так, чтобы не зависеть от лестниц. Как передвигаться по старым итальянским городам. Сколько стоит месяц жизни в Италии.
Он искал одно, потом другое, потом третье, открывал новые вкладки и постепенно обнаружил, что уже несколько часов изучает маршрут, которого ещё вчера для него вообще не существовало. Павел не понимал, зачем всё это делает. Просто продолжал. Чем дальше заходил, тем сильнее становилось странное, почти забытое чувство, волнение.
Будто впереди действительно могло быть что-то, чего он ещё не видел. Он вдруг подумал, что, возможно, всё это не случайно. Что эта удивительная девушка появилась в его жизни именно сейчас, когда внутри него становилось слишком тихо, и, сама того не зная, открывает ему дверь в другой мир. Мысль показалась ему красивой. Он не стал её прогонять. А потом, спустя несколько дней, пришла другая. Совсем простая. Почти невозможная.
Может быть, стоит попробовать поехать в Италию?
Павел долго смотрел на эти слова в своей голове, словно они были написаны кем-то другим. Потом открыл новый поиск.
С этого момента он всё чаще спрашивал Машу о практических вещах, каждый раз начиная с извинений, будто заранее чувствовал себя виноватым за то, что вторгается в её время.
– Если я покажусь назойливым, простите. Просто вы живой человек, который там был, а для меня Италия до сих пор почти миф. Мне трудно понять, как это устроено на самом деле.
Маша отвечала быстро и легко:
– С удовольствием расскажу всё, что знаю. А может, встретимся в каком-нибудь кафе? Так удобнее.
Павел замер. Рука сама отдёрнулась от клавиатуры, будто он прикоснулся к чему-то горячему. Он ничего не отвечал минут десять. Потом написал:
– Я редко выхожу из дома.
Ответ пришёл почти сразу.
– Жаль.
И всё. Больше она не настаивала. Просто приняла его ответ. И именно это почему-то запомнилось Павлу особенно сильно. Но дело было уже не только в Италии.
Иногда открывал телефон раньше, чем успевал понять, зачем. Иногда видел новое сообщение и чувствовал, как внутри что-то меняется ещё до того, как успевает его прочитать. Он не хотел додумывать эту мысль. Старался не называть её, но она уже была. Где-то глубоко, там, куда он никого не пускал, Павел всё яснее понимал: для него это давно перестало быть просто перепиской.
Глава 5
Глава 5
Желание увидеть Италию росло в Павле тихо, но неотступно. Маша рассказывала о ней так, будто протягивала ему ладонь через экран, не обещая ничего, не уговаривая, а просто показывая то, чего он никогда не видел: запах на узких улицах Сиены после дождя, крики торговцев на болонском рынке, тёплые каменные ступени, на которых можно сидеть под вечер, когда солнце уже спряталось за домами, а нагретый за день город ещё долго отдаёт своё тепло.
И чем больше она говорила, тем сильнее ему хотелось уже не представлять, а оказаться там. Теперь его интересовало только одно: возможно ли это для него на самом деле.
Он снова открывал браузер, но теперь искал не Италию вообще, а то, как устроена поездка человека в инвалидной коляске. Читал про аэропорты и вокзалы, про заранее заказанное сопровождение, про специальные службы, которые встречают пассажира, помогают пройти регистрацию, попасть в самолёт или поезд и пересесть на другой маршрут. Узнавал, что во многих гостиницах есть номера без порогов и лестниц, что существуют оборудованные трансферы, что в городах можно найти маршруты с удобными тротуарами без бордюров.
Он привык думать об Италии совсем иначе. Старые города представлялись ему бесконечными лестницами, узкими улицами, высокой брусчаткой, тяжёлыми дверями и зданиями без лифтов. Казалось очевидным, что там, где нет лифта, никто не станет специально его устанавливать; где нет пандуса, придётся искать чужие руки; где дорогу перегородит ступенька или высокий порог, дальше уже не проехать.
Но чем больше он читал, тем чаще натыкался на вещи, которые никак не укладывались в его прежнюю картину. Лифты в старых зданиях, специальные подъёмники там, где невозможно сделать пандус, оборудованные номера, доступные туалеты, службы помощи на вокзалах, возможность заранее сообщить о своих потребностях и получить сопровождение практически на всём маршруте. Он читал и всё меньше понимал, как мог столько лет быть уверен в обратном.
Даже Помпеи, которые он представлял себе как бесконечные древнеримские мостовые, камни и разрушенные ступени, в значительной части имели маршруты, по которым можно было передвигаться на коляске. Венеция, которую он вообще считал невозможной, тоже оказалась не такой безнадёжной. Да, мосты оставались проблемой, но существовали вапоретто, водные трамваи, на которых можно было перемещаться по городу, а основные достопримечательности имели доступные маршруты.
Павел откинулся на спинку коляски и улыбнулся. Италия не была недоступной. Она просто была сложнее. А сложное, в отличие от невозможного, можно было решить. Он вдруг понял, что все эти годы боялся не того, что существовало на самом деле, а собственного представления об этом.
Мир, который он мысленно закрыл для себя в пятнадцать лет, продолжал существовать. Но больше всего его поразила даже не доступность городов. Если бы он умел водить, можно было арендовать автомобиль со специальным ручным управлением. Он открыл ещё несколько сайтов, проверяя, не ошибся ли. Не ошибся.
Павел смотрел на экран и не мог поверить, насколько простой вдруг стала вещь, которая ещё вчера казалась совершенно невозможной. Он выдохнул. У него было странное ощущение, будто все эти годы он стоял перед закрытой дверью, не решаясь даже прикоснуться к ручке, а дверь всё это время была открыта, просто он не знал, что её нужно толкнуть.
Павел снова посмотрел на экран. Теперь вопрос был уже не в том, можно ли. Можно. Вопрос был в другом. Деньги. Документы. Паспорт, виза, страховка, банковские вопросы, билеты, жильё, медицинские бумаги. Список оказался длинным, но конечным. А значит, выполнимым.
Март прошёл тихо, почти незаметно, а вместе с ним пришло решение, которое Павел принял не в один день и не под влиянием какого-то внезапного порыва, а словно постепенно собрал из десятков маленьких мыслей, расчётов и действий, пока однажды не понял, что уже не сомневается.
Он начал собирать документы через социального работника, и почти сразу поездка превратилась в отдельную, совершенно не предусмотренную им работу. Бесконечные звонки, отказы, повторные заявления, письма, на которые никто не отвечал, и разговоры с людьми, которым приходилось снова и снова объяснять одно и то же, будто каждое новое обращение начиналось с нуля. В особенно тяжёлые дни Павел становился ещё молчаливее и отвечал спокойным, почти безжизненным голосом: он давно понял, что раздражение ничего не ускоряет, а силы, потраченные на злость, уже не вернуть.
Ему говорили, что необходимо личное присутствие, хотя по закону в его ситуации многое можно было оформить без него; требовали справки, о которых не упоминали раньше, отправляли из одной организации в другую и неизменно произносили: «Так положено» или «Без вас нельзя». Однажды его даже попросили предоставить справку о недееспособности. Павел несколько секунд молча смотрел на экран телефона, потом так же спокойно объяснил, что инвалидность и недееспособность – совершенно разные вещи.
Медицинские организации тоже жили по своим правилам: документы задерживались, сроки переносились, обещанные звонки не происходили. Он снова писал заявления, снова ждал, снова звонил, возвращаясь к одному и тому же маршруту, который каждый раз начинался заново.
Фотографа вызвал на дом.
Когда документы были собраны, Павел заказал выездную бригаду МВД для оформления биометрии на дому, но в назначенный день никто не приехал. Перенесли на неделю. Через несколько дней сообщили, что снова придётся подождать. Каждый такой перенос отнимал у него силы почти так же явно, как физическая боль. После очередного разговора Павел ложился на кровать, смотрел в потолок и чувствовал, как внутри него что-то постепенно истирается, становясь тоньше и слабее, но он не сдавался не потому, что считал себя сильным, а потому, что уже не мог остановиться. Италия стала единственной точкой, к которой он двигался, и пока эта точка существовала, существовало и направление.
В мае паспорт оказался у него в руках.
Тонкая книжечка, несколько страниц, фотография, печати, ничего особенного, но Павел держал её долго, словно это был не документ, а доказательство того, что то, о чём он ещё недавно даже боялся думать, действительно может произойти.
Появилась карта иностранного банка, а дальше оставалось самое простое и одновременно самое сложное: чтобы подать документы на визу, требовались даты, билеты, брони отелей, подтверждение маршрута.
И тогда Павел впервые открыл объявления о продаже недвижимости.
До этого квартира существовала в его сознании как единственное место, которое у него осталось, как стены, за которыми прошла почти вся его взрослая жизнь, как последнее пространство, где он мог быть один и никому ничего не объяснять, а теперь он впервые увидел её глазами человека, который должен был уехать.
Он смотрел цены, считал, открывал новые объявления, сравнивал районы, площадь, состояние домов, снова считал, а потом сводил расходы в таблицу, разбивая их на обязательные и те, от которых при необходимости можно было отказаться. Просчитал стоимость месяца жизни в Италии: жильё, еда, транспорт, бытовые расходы, медицинская и техническая помощь, которую при его состоянии нельзя было не учитывать, и цифры неожиданно сложились просто.
Он мог продать квартиру. Денег хватало более чем достаточно. На них он мог прожить в Италии несколько месяцев, не экономя на каждом евро, снять хорошее жильё, путешествовать между городами, есть то, что хотелось, пользоваться транспортом, платить за помощь, если она потребуется.
И не возвращаться.
Эта мысль пришла тихо, почти буднично, без слёз и внутренней драмы – как приходит решение математической задачи, когда все неизвестные наконец становятся известными.
Павел долго смотрел на цифры. Он вдруг понял, что впервые в жизни у него появился не просто ответ на вопрос «как уехать?», а совершенно конкретная возможность остаться там до конца. Там никто не знал его мальчиком, бегавшим по двору, не видел, каким он был до аварии, не знал его прежнего, и не будет ждать, что однажды он снова станет таким.

