Меч в ножнах

Может быть стоит попробовать? Поехать в Италию?

Павел долго смотрел на эти слова в своей голове, словно они были написаны кем-то другим. Потом открыл новый поиск.

С этого момента он всё чаще спрашивал Машу о практических вещах, каждый раз начиная с извинений, будто заранее чувствовал себя виноватым за то, что вторгается в её время.

– Если я покажусь назойливым, простите. Просто вы живой человек, который там был, а для меня Италия до сих пор почти миф. Мне трудно понять, как это устроено на самом деле.

Маша отвечала быстро и легко:

– С удовольствием расскажу всё, что знаю. А может, встретимся в каком-нибудь кафе? Так удобнее.

Павел замер. Рука сама отдёрнулась от клавиатуры, будто он прикоснулся к чему-то горячему. Он ничего не отвечал минут десять. Потом написал:

– Я редко выхожу из дома.

Ответ пришёл почти сразу.

– Жаль.

И всё. Больше она не настаивала. Просто приняла его ответ. И именно это почему-то запомнилось Павлу особенно сильно. Но дело было уже не только в Италии. Месяц ежедневной переписки не мог пройти бесследно. Он стал ждать её писем. Иногда открывал телефон раньше, чем успевал понять, зачем. Иногда видел новое сообщение и чувствовал, как внутри что-то меняется ещё до того, как он успевал его прочитать. Он не хотел додумывать эту мысль. Старался не называть её. Но она уже была. Где-то глубоко, там, куда он никого не пускал, Павел всё яснее понимал, для него это давно перестало быть просто перепиской.

Глава 5

И чем больше она говорила, тем сильнее ему хотелось уже не представлять, а оказаться там. Но искать информацию он начал осторожно, почти украдкой, словно боялся спугнуть собственную мысль. Сначала просто набрал в поиске:

Италия для человека в инвалидной коляске.

Через три часа он всё ещё сидел перед открытым браузером и не мог заставить себя закрыть вкладки. Это был совершенно другой мир. Мир, о существовании которого Павел даже не подозревал. Он привык думать об Италии как о бесконечных лестницах, старой брусчатке, узких улицах, высоких порогах, древних зданиях, в которых человек на коляске обречён смотреть на достопримечательности снизу и ждать, пока кто-нибудь поможет ему преодолеть очередное препятствие. А оказалось, что многое там устроено совсем иначе.

На крупных вокзалах существовали специальные службы: можно было заранее сообщить о необходимости помощи, и тебя встречали, помогали попасть в поезд, сопровождали, помогали при пересадке. В больших музеях были лифты, доступные маршруты, отдельные входы. На некоторых пляжах специальные кресла, на которых человека можно было провести сразу в воду по специальным пандусам. В гостиницах были номера без порогов, с широкими дверями, приспособленными ванными комнатами.

И это были не больничные помещения, которые Павел почему-то представлял себе при слове «доступность», а нормальные, красивые отели, в которых люди приезжали отдыхать, пить вино, смотреть на море и просыпаться от солнца за окном. Он читал и всё меньше понимал, как мог столько лет быть уверен в обратном.

Даже Помпеи, которые он представлял себе как бесконечные древнеримские мостовые, камни и разрушенные ступени, в значительной части имели маршруты, по которым можно было передвигаться на коляске. Венеция, которую он вообще считал невозможной, тоже оказалась не такой безнадёжной. Да, мосты оставались проблемой, но существовали вапоретто, водные трамваи, на которых можно было перемещаться по городу, а основные достопримечательности имели доступные маршруты.

Павел откинулся на спинку коляски и улыбнулся. Италия не была недоступной. Она просто была сложнее. А сложное, в отличие от невозможного, можно было решить. Он вдруг понял, что все эти годы боялся не того, что существовало на самом деле, а собственного представления об этом.

Мир, который он мысленно закрыл для себя в пятнадцать лет, продолжал существовать. Но больше всего его поразила даже не доступность городов. Если бы он умел водить, можно было арендовать автомобиль со специальным ручным управлением. Он открыл ещё несколько сайтов, проверяя, не ошибся ли. Не ошибся. Нашёл службы такси, автомобили которых были оборудованы автоматическими пандусами: коляска могла заехать внутрь целиком, без пересадки.

Павел смотрел на экран и не мог поверить, насколько простой вдруг стала вещь, которая ещё вчера казалась совершенно невозможной. Он выдохнул. У него было странное ощущение, будто все эти годы он стоял перед закрытой дверью, не решаясь даже прикоснуться к ручке, а дверь всё это время была открыта, просто он не знал, что её нужно толкнуть.

Павел снова посмотрел на экран. Теперь вопрос был уже не в том, можно ли. Можно. Вопрос был в другом. Деньги. Документы. Паспорт, виза, страховка, банковские вопросы, билеты, жильё, медицинские бумаги. Список оказался длинным, но конечным. А значит, выполнимым.

Март пришёл тихо, почти незаметно, а вместе с ним пришло решение, которое Павел принял не в один день и не под влиянием какого-то внезапного порыва, а словно постепенно собрал из десятков маленьких мыслей, расчётов и действий, пока однажды не понял, что уже не сомневается.

Он начал собирать документы через социального работника, через бесконечные звонки, отказы, повторные заявления и разговоры с людьми, которым приходилось снова и снова объяснять одно и то же. В те дни, когда усталость становилась особенно тяжёлой, он делался ещё молчаливее, отвечал спокойным, почти безжизненным голосом, потому что давно понял: если раздражаться, требовать и повышать голос, ничего не изменится, а силы, которые уходят на злость, потом уже не вернуть. Ему говорили, что необходимо личное присутствие, хотя по закону в его ситуации многое можно было оформить без него, требовали какие-то справки, отправляли из одной организации в другую, произносили привычное «так положено» и «без вас нельзя», а однажды даже попросили справку о недееспособности, после чего Павел несколько минут молчал, глядя в экран телефона, и только потом очень спокойно объяснил, что инвалидность и недееспособность – совершенно разные вещи.

Медицинские организации тоже тормозили, документы задерживались, сроки переносились, кто-то обещал перезвонить и не перезванивал. Он снова писал заявления, снова ждал, снова звонил.

Фотографа вызвали на дом.

Когда документы были собраны, Павел заказал выездную бригаду МВД для оформления биометрии на дому, но в назначенный день никто не приехал. Перенесли на неделю. Через несколько дней сообщили, что снова придётся подождать.

Каждый такой перенос отнимал у него силы почти так же сильно, как физическая боль. После очередного разговора Павел ложился на кровать, смотрел в потолок и чувствовал, как внутри него что-то постепенно истирается, становясь тоньше и слабее, но он не сдавался не потому, что считал себя сильным, а потому, что уже не мог остановиться. Италия стала единственной точкой, к которой он двигался, и пока эта точка существовала, существовало и направление.

В мае паспорт оказался у него в руках.

Тонкая книжечка, несколько страниц, фотография, печати, ничего особенного, но Павел держал её долго, словно это был не документ, а доказательство того, что то, о чём он ещё недавно даже боялся думать, действительно может произойти.

Появилась карта иностранного банка, а дальше оставалось самое простое и одновременно самое сложное: чтобы подать документы на визу, требовались даты, билеты, брони отелей, подтверждение маршрута.

И тогда Павел впервые открыл объявления о продаже недвижимости.

До этого квартира существовала в его сознании как единственное место, которое у него осталось, как стены, за которыми прошла почти вся его взрослая жизнь, как последнее пространство, где он мог быть один и никому ничего не объяснять, а теперь он впервые увидел её глазами человека, который должен был уехать.

Он смотрел цены, считал, открывал новые объявления, сравнивал районы, площадь, состояние домов, снова считал, а потом сводил расходы в таблицу, разбивая их на обязательные и те, от которых при необходимости можно было отказаться. Открыл стоимость месяца жизни в Италии: жильё, еда, транспорт, бытовые расходы, медицинская и техническая помощь, которую при его состоянии нельзя было не учитывать, и цифры неожиданно сложились просто.

Он мог продать квартиру. Денег хватало более чем достаточно.

Он мог прожить в Италии несколько месяцев, не экономя на каждом евро, снять хорошее жильё, путешествовать между городами, есть то, что хотелось, пользоваться транспортом, платить за помощь, если она потребуется.

И не возвращаться.

Эта мысль пришла тихо, почти буднично, без слёз и без внутренней драмы, как приходит решение математической задачи, когда все неизвестные наконец становятся известными.

Павел долго смотрел на цифры. Он вдруг понял, что впервые в жизни у него появился не просто ответ на вопрос «как уехать?», а совершенно конкретная возможность закончить всё там, где никто не знает его, где нет больничных коридоров, нет сочувствующих взглядов, нет людей, которые помнят его мальчиком, бегавшим по двору, а потом видели, как он оказался в коляске.

Можно было просто уехать. Не возвращаться. И почему-то именно эта мысль принесла ему спокойствие. Не счастье, не надежду, не страх – спокойствие.

Павел не воспринимал её как трагедию. В его голове это постепенно превращалось в ещё один проект, который можно было разложить на этапы, просчитать, подготовить и однажды довести до конца. Его писательский ум, привыкший строить сюжетные линии, мгновенно подхватил эту мысль и начал выстраивать её дальше, но он не позволял себе задерживаться на подробностях, потому что главное уже было понятно: у него появился путь, по которому можно уйти.

И странным образом именно в этот момент Маша стала интересовать его всё сильнее.

Сначала она была для него источником информации об Италии, человеком, который много путешествовал и мог рассказать то, чего не найдёшь в путеводителях, потом удивительным собеседником, с которым можно спорить о литературе, психологии, человеческих поступках, а теперь Павел всё чаще ловил себя на том, что задаёт ей вопросы, не имеющие никакого отношения к книгам. Что она любит? Чего боится? Почему вообще продолжает ему отвечать? Что она делает, когда ей плохо? Какие люди ей нравятся?

Он иногда перечитывал собственное сообщение перед отправкой и удивлялся самому себе, потому что ещё месяц назад никогда бы не задал незнакомому человеку таких вопросов.

Но Маша тоже спрашивала. И некоторые её вопросы заставляли его замолкать над экраном на несколько минут, потому что ответ на них приходилось искать не в памяти, не в книгах и не в интернете, а где-то внутри себя, куда он давно перестал заглядывать.

Однажды она написала:

– Что бы вы сделали, если бы завтра могли встать и пойти куда угодно по шкале времени? Куда бы вы ушли?

Он сначала улыбнулся, потому что вопрос показался ему красивым, почти детским, из тех, которые задают не для того, чтобы получить правильный ответ, а чтобы посмотреть, куда человек уходит внутри себя, когда ему наконец разрешают невозможное. Потом улыбка исчезла. Он положил руки на стол и долго смотрел на экран. Ответ пришёл так быстро, что Павел даже не успел подумать. В будущее он не хотел. Ни на десять лет вперёд, ни на двадцать. Он не видел себя там.

Будущее давно перестало существовать в его воображении. Когда-то он умел представлять его до мельчайших деталей: города, в которых побывает, книги, которые напишет, родителей, которых однажды отвезёт на самый красивый закат в мире. Потом случился тот день, и будущее оборвалось, а всё, что появилось после него, он уже не строил, а просто проживал. День за днём. Год за годом.

Павел вдруг с болезненной ясностью понял, что хочет в прошлое, до 17 февраля того года, в какой-нибудь совершенно обычный вечер, когда ещё ничего не произошло. Чтобы открыть дверь квартиры и услышать мамин голос из кухни:

– Паш, руки помой.

Чтобы крикнуть ей в ответ:

– Сейчас!

И услышать, как отец усмехнётся:

– Вот это «сейчас» мы уже минут двадцать слушаем.

Он хотел войти ногами на кухню. Сесть так, как садился тысячи раз, даже не замечая, что у него есть ноги. Потянуться за хлебом. Случайно задеть отца плечом. Услышать, как мама ругается, что они опять оставили кружки на столе. И чтобы никто не понимал, какое это счастье. Никто. Ни мама. Ни отец. Павел не сразу понял, почему экран расплывается. Потом слеза упала на клавиатуру. Он застыл, глядя на неё, и только тогда понял, что плачет. Тихо. Без звука. Слёзы шли сами, одна за другой, и Павел даже не пытался их остановить, потому что вдруг почувствовал, как внутри него поднимается такая старая, такая огромная боль, что он уже не мог понять, где она начинается.

Он плакал о том, что больше никогда не сможет войти в квартиру и услышать голос матери из кухни. Никогда не сыграет с отцом ещё одну партию, пока «статья не остыла». Никогда не услышит:

– Твой раунд, Пашка. Но завтра я беру Набокова.

Отец умер. Мама умерла. И вся та жизнь, которую он тогда, в пятнадцать лет, считал просто жизнью, не замечая её, не ценя, иногда даже раздражаясь на неё, исчезла вместе с ними. Он никогда больше не сможет вернуться в один обычный вечер. Никогда не обнимет мать. Не скажет отцу, что любит его. Не отвезёт их смотреть самый красивый закат в мире.

И от этой мысли Павел закрыл лицо руками. Ему вдруг стало так больно, словно он снова оказался в том возрасте, когда ещё не научился терпеть. Когда можно было просто позвать:

– Мама.

И мама пришла бы.

Он плакал долго.

А потом, когда слёзы закончились и перед глазами снова стал виден экран, вытер лицо ладонью, несколько секунд смотрел на вопрос Маши и написал:

– В прошлое. Туда, где меня ещё ждут родители.

Он перечитал сообщение. Нажал «отправить».

А потом ещё долго сидел неподвижно, глядя на экран, будто вместе с этими несколькими словами отправил Маше что-то гораздо большее, чем сам хотел ей показать.

Однажды Маша написала:

– Вы так много знаете о местах, в которых никогда не были.

Павел замер. Несколько секунд смотрел на сообщение, потом ответил коротко, почти защищаясь:

– Есть интернет.

Ответ пришёл почти сразу:

– Нет. Интернетом так не пишут.

Он перечитал. Эти несколько слов задели его сильнее, чем все похвалы, которые он получал за свои книги. Маша начинала видеть его. Не автора с сотнями тысяч читателей, не человека, который умеет красиво описывать чужие города, не собеседника, способного часами спорить о литературе и психологии, а его самого. Человека, который никогда не был ни в Риме, ни в Сиене, ни в Венеции, но каким-то образом знает, как может пахнуть нагретый солнцем камень, как звучит пустая площадь ранним утром, как ветер проходит между старых домов и приносит запах моря.

Он сам не понимал, откуда всё это знает. Наверное, из книг, фильмов, фотографий, чужих рассказов, из той странной способности воображения, которая иногда позволяла ему построить в голове целый мир, не имея возможности сделать даже несколько шагов по собственной комнате. Но никто никогда не говорил ему, что это видно. Никто не замечал. Она заметила.

Павел не знал, что на это ответить, потому что впервые почувствовал: человек по ту сторону экрана смотрит не на то, что он показывает. Он не был уверен, что готов к тому, чтобы его увидели.

В мае Павел обратился к риелтору и выставил квартиру на продажу. Сделал это спокойно, почти деловито, словно продавал не единственное место, которое оставалось ему домом, а вещь, которой просто перестал пользоваться.

И именно тогда снова возник разговор о встрече. Маша написала легко, почти между делом:

– Если будете когда-нибудь в Москве, дайте знать.

Павел прочитал сообщение и не ответил. Он долго смотрел на эти несколько слов, а потом впервые по-настоящему представил её напротив себя, и тогда он понял, чего на самом деле боялся всё это время. Её взгляда.

Он мог сколько угодно писать умные письма, спорить, шутить, рассказывать о книгах, строить из слов человека, которым хотел казаться, но всё это заканчивалось там, где начиналось его тело. Она увидит коляску и неподвижные ноги. Тело, которое не слушается. Может быть, сначала удивится, а потом испугается и обязательно постарается скрыть это. Потом начнёт жалеть. А потом ей захочется уйти. Павел закрыл глаза.

Почему-то именно эта последовательность казалась ему совершенно очевидной. И всё же он страстно хотел увидеть её. Даже если цена этого желания будет слишком высокой.

Наверное, он впервые понял это именно тогда: сам он никогда не решится оборвать переписку. Не сможет однажды написать ей «больше не будем общаться», потому что слишком сильно привык к её присутствию, к её вопросам, к этим длинным сообщениям, которые иногда приходили поздно вечером и заставляли его улыбаться.

Но если она увидит его, всё будет гораздо проще. Он примет это. Даже будет благодарен.

Тогда всё закончится естественно. Он представлял её взгляд и почти физически чувствовал, в её глазах: страх, испуг, брезгливость, жалость. То самое короткое мгновение, когда человек понимает, что перед ним не тот мужчина, которого он успел придумать в своей голове.

А потом желание поскорее закончить встречу. Павел сглотнул.

«Всё правильно.Так будет лучше».

Он снова посмотрел на экран.

«Я оборву эту зависимость и спокойно уеду. Потому что терять мне нечего».

И всё же где-то глубоко внутри он знал, что лжёт самому себе. Ему было что терять. За последние месяцы у него впервые появилось то, чего не было уже много лет: человек, которого он ждал.

Именно поэтому он хотел увидеть её ещё сильнее. Хотел один раз получить ответ на вопрос, который не решался задать прямо: что ты почувствуешь, когда увидишь меня настоящего?

И чем больше он об этом думал, тем сильнее в нём крепло желание не спрятаться от боли, а наоборот, пройти через неё до конца, почувствовать всё, что только сможет почувствовать человек, прежде чем окончательно закрыть за собой дверь.

***

Он выложил двенадцатую главу, зная, что через полчаса, в почте увидит письмо Маши. Она быстро читала и сразу реагировала на размещение. Так и случилось. Они начали с обсуждения поступка героя, его желания, которое тот озвучил в главе. И вдруг Маша спросила:

– А что вы хотите испытать в жизни?

Павел посмотрел на экран и долго не отвечал. Потом написал:

– Весь спектр эмоций.

Она не поняла.

– Каких?

Павел задумался. Он мог бы назвать: любовь, радость, счастье. Но написал другое:

– Страх. Стыд. Позор. Пренебрежение. Брезгливость. Жалость, если она будет.

Несколько секунд сообщение оставалось непрочитанным. Потом появилась надпись: «Печатает…» Она исчезла. Снова появилась. Наконец пришло:

– Зачем?

Павел долго смотрел на это слово. А потом написал то, что уже давно зрело внутри него и чего он сам до конца ещё не понимал:

– Чтобы больше ничего не бояться.

Он не просто хотел увидеть девушку, с которой говорил последние два месяца. Он ставил себя перед последним испытанием, хотел увидеть настоящую реакцию человека, который до сих пор знал его только по словам, и после этого уже ни от чего не зависеть, понять, как выдержит удар и что будет делать потом. Один.

Павел долго смотрел на пустое поле для сообщения. Пальцы слегка дрожали над клавиатурой, в груди было тесно от странного, острого ощущения, будто он действительно стоял на самом краю и ещё мог отступить, пока не сделал последний шаг. Он начал писать, стёр всё, посидел неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию, и снова начал:

– Мария, я хочу предложить вам одну вещь. Если вам будет неловко, просто скажите, и мы сделаем вид, что этого сообщения не было.

Он отправил и замер. Ответ пришёл сразу.

– Поверите ли, только села вам писать, и вдруг письмо от вас! С интригой! Конечно. Очень интересно, что вы имеете в виду.

Павел сглотнул. Ладони стали влажными.

– Мы переписываемся уже два месяца. И я… очень хотел бы вас увидеть. Не на экране, по-настоящему. Но я почти не выхожу из дома, мне сложно. Поэтому я могу пригласить вас только к себе.

Он замолчал, чувствуя, как сильно колотится сердце, потом добавил:

– Я понимаю, как это звучит. Незнакомый мужчина, дом… Если вам хоть на секунду будет некомфортно от этого предложения, я буду искать другой вариант. Или мы просто не будем встречаться. Я не хочу вас пугать.

Пауза оказалась долгой. Павел откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Ему казалось, что он слышит собственную кровь, тяжело и гулко ударяющуюся о виски. Наконец пришло:

– Вы хотите, чтобы я пришла?

Он почти физически ощутил тепло, разлившееся под рёбрами.

– Да. Очень.

Несколько секунд ничего не происходило, потом появилась надпись: «Печатает…» Она исчезла. Снова появилась и наконец пришло:

– Я тоже хочу вас увидеть. Просто… это немного неожиданно. Я никогда не ходила в гости к человеку, с которым знакома только по переписке.

Павел кивнул сам себе, хотя она не могла этого видеть. Руки похолодели.

– Я понимаю. Полностью. Можете взять с собой кого угодно. Или мы сначала созвонимся по видеосвязи, чтобы вы увидели, кто я такой. Как вам будет спокойнее.

Маша долго смотрела на это сообщение. В нём не было ни попытки уговорить, ни обиды, ни даже скрытого ожидания, что она обязана согласиться. Только уважение к её страху и какое-то удивительно спокойное тепло, которое почему-то заставило её улыбнуться.

– Ну что вы, Павел. Видео не нужно. Я почему-то вам доверяю. Наверное, потому что за два месяца вы ни разу не сделали ничего лишнего. И сейчас говорите очень осторожно.

Павел задержал дыхание. Он перечитал сообщение дважды.

– Я приеду, – написала она. – Напишите адрес, дату и время. Я могу в любой день недели, работаю удалённо.

Он отправил адрес и предложил среду, пять часов вечера. Маша согласилась почти сразу. Потом появилась ещё одна строчка:

– И… я немного поволнуюсь.

Павел улыбнулся. Впервые за весь вечер по-настоящему, тихо, почти по-мальчишески.

– Я тоже очень волнуюсь.

Он отложил телефон и прижал ладонь к груди. Сердце колотилось так сильно, будто действительно пыталось вырваться наружу, а внутри одновременно смешалось всё, чего он так долго ждал и чего боялся: страх, стыд, надежда, предчувствие боли и ещё что-то совсем другое, тёплое, живое, почти забытое. Он посмотрел на экран ещё раз.

«Среда. Пять часов. Она приедет».

И вдруг понял, что впервые за много лет у него появилось будущее, которое измерялось не месяцами и не годами, не тем, сколько ещё он сможет выдерживать свою жизнь, а совершенно конкретным днём, часом и одним человеком, которого он будет ждать. Он хотел написать Маше что-нибудь ещё, но не стал, потому что уже отправил ей гораздо больше, чем собирался показать. Он отправил ей своё доверие. И, сам того ещё не понимая, впервые за два года – своё завтра.

Г