
Полная версия:
Меч в ножнах
«Война́ за жизнь нача́лась. И́ли, точне́е, за то, ско́лько ему́ ещё оста́лось».
Он не знал, возмо́жна ли побе́да, но отступа́ть не уме́л никогда́. За окно́м ста́ло заме́тно светле́е, и вдруг пришла́ проста́я мысль, почти́ бытова́я, но почему́-то уда́рившая сильне́е са́мого диа́гноза.
«Ско́ро весна́ оконча́тельно всту́пит в свои́ права́. Пото́м бу́дет ле́то. Пото́м о́сень. Пото́м сно́ва зима́. Всё повтори́тся, как повторя́лось всегда́. То́лько в како́й-то моме́нт его́ уже́ не бу́дет».
Впервы́е за всё у́тро он по-настоя́щему поду́мал о до́чери. О том, что с ней ста́нет, когда́ она́ оста́нется одна́.
Ма́ше неда́вно испо́лнилось два́дцать три. Год наза́д она́ око́нчила МГИМО́ по специа́льности «Междунаро́дные отноше́ния» – вы́бору, кото́рый когда́-то сде́лал за неё он. Бере́стов был убеждён, что дочь должна́ получи́ть серьёзное образова́ние, открыва́ющее широ́кие возмо́жности. Сам он в про́шлом успе́л побыва́ть в кре́сле мини́стра, сохрани́л мно́жество свя́зей и без осо́бого труда́ мог устро́ить её в посо́льство, министе́рство или любо́ю кру́пную госуда́рственную структу́ру.
Но по́сле оконча́ния институ́та Ма́ша неожи́данно заяви́ла, что всё э́то ей неинтере́сно. Она́ увлекла́сь компью́терным диза́йном и на все вопро́сы роди́телей неизме́нно отвеча́ла, что хо́чет «поня́ть мир», а не «рабо́тать в систе́ме», потому́ что ещё не нашла́ себя́.
Бере́стов всегда́ боле́зненно относи́лся к подо́бным поворо́там. Он ре́зко вы́сказался, назва́в поведе́ние до́чери безотве́тственным и инфанти́льным.
Его́ вообще́ раздража́ло всё, что каза́лось пове́рхностным. Бесконе́чные ри́лсы в телефо́не, разгово́ры ни о чём, ночны́е клу́бы, спо́ры ра́ди са́мих спо́ров. В како́й-то моме́нт он пойма́л себя́ на неприя́тной мы́сли, что Ма́ша вы́росла краси́вой, до́брой... но соверше́нно несерьёзной. Снача́ла он свя́зывал с до́черью больши́е наде́жды, пото́м постепе́нно отказа́лся от них. Э́то расстра́ивало.
Впро́чем, он тут же одёрнул себя́. У мно́гих знако́мых де́ти оказа́лись куда́ ху́же. Одни́ спива́лись, други́е подса́живались на нарко́тики, тре́тьи безду́мно прожига́ли роди́тельские де́ньги. Ма́ша хотя́ бы око́нчила университе́т, никогда́ не выпра́шивала ли́шнего и не попада́ла в сканда́льные исто́рии.
И всё же с во́зрастом Бере́стов всё ча́ще лови́л себя́ на мы́сли, что ему́ не хвата́ет сы́на. Насле́дника. Челове́ка, кото́рому одна́жды мо́жно бу́дет переда́ть де́ло всей свое́й жи́зни.
Алексе́й Ви́кторович впервы́е за у́тро глубоко́ вздохну́л.
«И вну́ков я то́же, пожа́луй, не уви́жу... Не успе́ю».
Он не мог бы сказа́ть, что Ма́шка пустоголо́вая или отлича́ется осо́бенно сло́жным хара́ктером. Упря́мая, да. Зна́ния в её голове́ бы́ли. Бере́стов то́лько не понима́л, како́го колёсика не хвата́ет в э́том механи́зме, что́бы он наконе́ц зарабо́тал, а не про́сто краси́во поблёскивал.
Впро́чем, догова́риваться ему́ с до́черью бы́ло несло́жно. Бере́стов знал, что она́ привя́зана к нему́. И о́чень хоте́лось ве́рить, что э́та привя́занность объясня́лась не то́лько тем, что он по́лностью обеспе́чивал её жизнь.
Ма́ша люби́ла путеше́ствия, как и он. Снача́ла они́ е́здили всей семьёй, а по́сле сме́рти Окса́ны путеше́ствовали уже́ вдвоём. За не́сколько лет объе́хали почти́ всю Евро́пу, не раз бы́ли в Ю́жной и Се́верной Аме́рике. Для Ма́ши э́ти пое́здки бы́ли важны́ ещё и потому́, что она́ и́скренне интересова́лась други́ми стра́нами, людьми́, культу́рой. Она́ уме́ла замеча́ть то, ми́мо чего́ он проходи́л, и иногда́ Бере́стов лови́л себя́ на мы́сли, что начина́ет смотре́ть на мир её глаза́ми.
А вот то, что дочь соверше́нно не интересова́лась его́ импе́рией, трево́жило всерьёз. Для неё всё э́то бы́ло чужи́м, холо́дным, почти́ безду́шным ми́ром ци́фр, перегово́ров и бесконе́чной борьбы́ за влия́ние. Она́ не хоте́ла в него́ входи́ть. И как измени́ть э́то, Бере́стов не понима́л.
Он перевёл взгляд на не́сколько распеча́ток, лежа́вших на журна́льном сто́лике. Ма́шины рису́нки к люби́мым кни́гам, напи́санным в жа́нре фэ́нтези. Она́ увлекла́сь э́тим жа́нром не́сколько лет наза́д и постепе́нно затяну́ла его́. Снача́ла он то́лько отма́хивался.
– Ска́зки для взро́слых, Ма́ша. Несерьёзно.
Она́ тогда́ рассмея́лась.
– Пап, ты не понима́ешь. Ты живёшь в постоя́нном напряже́нии. Твои́ реше́ния сто́ят миллио́ны, оши́бки измеря́ются каки́ми-то невероя́тными ци́фрами. Ри́ски, юриди́ческие лову́шки, чужи́е амби́ции...
– Ока́зывается, ты непло́хо представля́ешь, чем я занима́юсь.
– Поэ́тому и говорю́. Позво́ль себе́ хоть иногда́ ро́скошь оказа́ться там, где не всё мо́жно просчита́ть. Хоро́шее фэ́нтези говори́т о вла́сти честне́е мно́гих книг по управле́нию. Там власть – э́то не де́ньги и не свя́зи. Это всегда́ отве́тственность. Иногда́ одино́чество. Иногда́ вы́бор, кото́рый невозмо́жно сде́лать пра́вильно.
Бере́стов тогда́ усмехну́лся.
– Мне бы хоте́лось, что́бы бы́ло наоборо́т. Не я уходи́л в мир фанта́зий, а ты, наконе́ц, пришла́ в мир реа́льности.
Но одна́жды, когда́ они́ е́хали по Ита́лии и он, уста́в по́сле до́лгой доро́ги, почти́ засыпа́л за рулём, Ма́ша включи́ла аудиокни́гу своего́ люби́мого а́втора Па́вла Но́тмана. И неожи́данно Бере́стов заслу́шался. Его́ удиви́ло всё. Лёгкий язы́к, то́нкий ю́мор, внима́ние к дета́лям, мы́сли, кото́рые возника́ли сло́вно ме́жду строк, и сюже́т, постоя́нно уходи́вший туда́, куда́ он соверше́нно не ожида́л.
Пото́м он сам купи́л кни́гу Но́тмана. Пото́м ещё одну́. В ито́ге перечита́л всё. Пра́вда, как и в би́знесе, бы́стро по́нял: настоя́щих ма́стеров в э́том жа́нре немно́го. Оди́н-два а́втора. Остальны́е ча́ще всего́ лишь повторя́ли уда́чные нахо́дки друг дру́га. Таки́е кни́ги Алексе́й Ви́кторович откла́дывал по́сле пе́рвой главы́, а иногда́ – уже́ по́сле пе́рвых страни́ц.
Почему́ он вспомина́л об э́том и́менно сейча́с? Наве́рное, пыта́лся хоть ненадо́лго уйти́ мы́слями от того́, что лежа́ло пе́ред ним на журна́льном сто́лике. В заты́лке появи́лась тупа́я тя́жесть. Бере́стов машина́льно потёр ше́ю ладо́нью, взял оди́н из Ма́шиных рису́нков и до́лго рассма́тривал его́. Она́ действи́тельно хорошо́ рисова́ла. О́чень хорошо́. Иллюстра́цию хоте́лось изуча́ть, возвраща́ться к ней взгля́дом, замеча́я всё но́вые дета́ли. Но... Не сего́дня. Сего́дня ну́жно бы́ло дожда́ться нача́ла рабо́чего дня и нача́ть де́йствовать.
Ма́ша ещё спала́. Расска́зывать ей о боле́зни он не плани́ровал. Алексе́й Ви́кторович ме́дленно сложи́л листы́ в си́ний пласти́ковый файл и аккура́тно застегну́л его́. Он не собира́лся прои́грывать. Про́сто впервы́е за пятьдеся́т семь лет не понима́л пра́вил. Проти́вник оказа́лся неви́дим. Его́ нельзя́ бы́ло купи́ть, запуга́ть, перестро́ить под себя́, заста́вить игра́ть по свои́м пра́вилам.
«Я гото́в».
Мысль прозвуча́ла неожи́данно споко́йно и почти́ сра́зу вслед за ней появи́лась друга́я.
«Но не зна́ю как».
Глава 2
Они прощались у выхода из фитнес-клуба, стоя в огромном стеклянном холле.
– Я не понял, так ты пойдёшь сегодня на ночные гонки после клуба?
– Не хотела. Ты же знаешь, я скорость не люблю. И потом... после клуба? Под алкоголем? Ты вообще представляешь, что говоришь?
– Так это самый кайф! Удержать машину.
– Нет. Я точно не поеду. И очень прошу тебя – не участвуй. Ты ведь не хочешь провести жизнь прикованным к постели?
– Сплюнь.
– Даже если бы так случилось, жизнь бы не закончилась, но лучше всё-таки остановиться раньше.
– Так! Только тоску не наводи. Тогда Светку возьму. Мне нужен драйвовый штурман.
– Бери кого хочешь, но это странно, тебе не кажется? Я твоя девушка, а ты спокойно говоришь, что поедешь ночью с другой.
– Так ты же сама не хочешь. Ревнуешь? – Сергей обхватил её за талию и крепко прижал к себе. – Не дуйся. Просто мне всегда хочется, чтобы было громче. Ты слишком правильная.
– Пусти. Мне неприятно.
– Да где?
Она попыталась отвернуться, но он ловил её лицо своим, не давая уклониться.
– Пусти, я сказала.
– А что будет, если не пущу? – прищурился Сергей и резко просунул ладонь под ремень её джинсов, ещё сильнее притягивая к себе.
Она чувствовала его горячее дыхание, слышала частое биение сердца. Обычно подобная настойчивость даже нравилась ей, но сегодня всё было иначе. В какой-то момент Маша вдруг подумала, что Сергей опять пытается доказать самому себе, будто ничего не боится: ни скорости, ни риска, ни чужого отказа. Будто вся его жизнь зависела от этого бесконечного ощущения адреналина.
Она подняла глаза и посмотрела на него прямо, не отводя взгляда. Она умела. Так делал отец, когда был недоволен. Секунда. Другая. И хватка ослабла, Сергей разжал руки.
– Нет, значит нет, – сказал он, разводя ладони в стороны. – Тогда на сегодня всё, но ты меня разозлила. Знай это.
– Чем же?
– Своим поведением.
***
Мария схватила телефон и набрала его номер. Длинные гудки, никто не отвечал. Сердце неприятно сжалось. Перед глазами мгновенно вспыхнула вчерашняя сцена, разговор о гонках, бокал вина, ночная трасса. Наконец в трубке послышался сонный голос.
– Что?
– Ты жив... Слава Богу.
– Слушай, на хер в такую рань звонить? Я только спать лёг.
Мария вспыхнула от злости.
– Идиот! Я беспокоилась.
– Не смей со мной так разговаривать.
– Да я, пожалуй, вообще никак с тобой разговаривать не буду.
Она отключила телефон и уставилась в потолок. На глаза навернулись слёзы от обиды. Маша знала, что не успокоится сразу. Будет ещё долго прокручивать разговор, вспоминая каждую реплику, каждую интонацию и каждый свой ответ, придумывая десятки других, более точных.
Нужно было переключиться.
Она зашла в душ, потом надела свою счастливую лавандовую футболку. Именно мама когда-то сказала, что этот цвет ей особенно к лицу. Натянула белые шорты и снова забралась в постель.
«Если человек совершает идиотские поступки, то он кто?– упрямо продолжал внутренний голос. – Идиот. Кстати...»
Маша быстро нашла электронный словарь.
«Может быть, я неправильно понимаю это слово?»
Через несколько секунд она удовлетворённо кивнула.
«Нет. Всё правильно. Глупый. Потому что умный человек такие поступки не совершает».
Она усмехнулась. Спорить с собой было бесполезно.
Друзья считали её душой компании. Она легко смеялась, умела поддержать разговор, быстро знакомилась с людьми, но никто из них не знал, что уже через час ей начинало отчаянно хотеться домой. Не потому, что люди были плохими. Просто ей становилось тесно среди постоянных голосов, музыки, смеха. Она выходила на воздух, смотрела на небо и думала только об одном:
«Сколько ещё?»
Потом возвращалась обратно в тусовку, снова улыбалась, шутила и никто ничего не замечал. Зато дома она могла просто молча сидеть у окна с чашкой кофе, смотреть, как медленно меняется свет за стеклом, и чувствовать, что внутри постепенно становится спокойно.
Она открыла ЛитРес, привычно перешла на страницу Павла Нотмана и буквально замерла. Новая книга. Две главы в черновиках. От недавнего разговора с Сергеем не осталось почти ничего. Настроение по её внутренней шкале мгновенно взлетело с двух баллов до десяти.
– Пап! – вырвалось у неё. – Пап! Ты дома?
Она высунулась из комнаты.
– Пап?!
– Уже почти нет.
Маша выбежала в холл как раз в тот момент, когда отец надевал кашемировое пальто. Она обняла его, быстро поцеловала в щёку. Он пах так же, как всегда, свежесваренным кофе и своим любимым одеколоном с древесно-пряными нотками. Этот запах был её детством.
– Нотман начал новую книгу! Две главы уже выложил!
Отец улыбнулся, коротко, почти незаметно, но совершенно искренне.
– Значит, вечером обменяемся впечатлениями. Всё, я ушёл. Буду не раньше восьми. У меня сегодня...
Он осёкся. На секунду вспомнил о дополнительных обследованиях, которые сам назначил себе этим утром.
– Что?
– Да ничего. Работы много.
– Ты даже не поинтересовался, как я, – сказала Маша, смешно надув губы.
Она, конечно, шутила. Берестов посмотрел на неё с едва заметной улыбкой.
– Так ты сама уже всё рассказала. Ты счастлива. У тебя Нотман.
Маша рассмеялась.
– Всё, иди уже. Я сегодня дома на удалёнке эскизы делаю. Вечером жду.
Маша любила отца. Хотя в детстве немного его побаивалась. Она часто стояла в дверях кабинета и наблюдала, как он работает. Ей почему-то казалось, что любой неосторожный звук заставит его поднять глаза и строго посмотреть на неё. Она боялась именно этого взгляда.
Но чем старше становилась, тем интереснее ей было разговаривать с ним. Отец казался непоколебимым. Надёжным, как скала. Человеком, который знает ответы на все вопросы. Решений своих он почти никогда не менял, но всегда внимательно выслушивал чужие доводы и, что особенно поражало Машу, почти мгновенно видел несколько вариантов развития событий. Она часто специально приходила к нему со своими мыслями, даже не за советом, а чтобы проверить их на прочность. После разговора с отцом собственные идеи словно очищались от всего лишнего.
Путешествовать с ним она любила особенно.
В поездках отец удивительным образом менялся. Исчезала привычная жёсткость, оставалась только дисциплина. Он с одинаковым интересом мог рассматривать древнюю мостовую, устройство старого маяка или меню в маленькой семейной траттории, если замечал в этом что-то необычное.
Именно от него Маша переняла простое правило: если встретилось что-то интересное, не ограничивайся услышанным, докопайся до сути. Неважно, идёт ли речь об истории пиццы «Маргарита», древнеримских дорогах или устройстве средневековых крепостей.
Особенно ярко ей запомнился один день в Париже. Они несколько часов бродили по Лувру. К тому моменту Маша устала настолько, что перестала различать картины. Они сливались в одно огромное полотно.
Отец вдруг сказал:
– Пойдём.
Она сразу расстроилась. До залов Наполеона они так и не дошли, а именно их она больше всего хотела увидеть, но спорить не стала. Они вышли на улицу, и Маша решила, что экскурсия закончилась. Однако вместо машины отец неожиданно свернул в маленькое кафе напротив музея. Когда перед ними поставили кофе и горячие круассаны, он спокойно сказал:
– Любая информация перестаёт усваиваться часа через три. Всё остальное человек просто перестаёт замечать. Не переживай. Мы ещё не закончили, – и подмигнул.
После смерти мамы ей было очень плохо. Она закрывалась у себя в комнате, забиралась с ногами на кровать и плакала без конца. Пересматривала фотографии, почти все мамины вещи постепенно перекочевали к ней в шкаф. Иногда она просто перебирала их, не понимая, зачем это делает. Ей казалось, что пока вещи рядом, мама ещё немного остаётся дома.
Дом действительно изменился. Из него словно исчезло что-то невидимое, отчего даже привычная тишина стала другой. В последние дни мама почти не разговаривала. Маша каждый вечер садилась рядом, брала её за руку и часами читала вслух любимые романы. Даже когда мама засыпала, она продолжала читать. Уйти раньше просто не могла.
Отец, казалось, пережил смерть мамы совсем иначе. Она ни разу не видела, чтобы он плакал. Не слышала, чтобы жаловался. Он словно стал ещё собраннее и спокойнее. И только теперь, спустя три года, Маша иногда думала, что, возможно, именно так он и горевал. По-своему.
Она знала, что отец до сих пор не может смириться с её отношением к своему бизнесу и считает, что годы, проведённые в институте, она почти перечеркнула собственными руками, но ничего не могла с собой поделать.
Всё, что было связано с дипломатией, чиновниками, переговорами, должностями, казалось ей чужой жизнью. Словно она должна была прожить её вместо кого-то другого. И только когда начала изучать компьютерный дизайн, неожиданно почувствовала то самое состояние, которое люди называют вдохновением.
Ей нравилось придумывать миры, которых никто никогда не видел. Создавать кнопки, которые хочется нажимать. Шрифты, которые хочется читать. Иконки, попадающие точно в цель. Она называла это «архитектурой в воздухе».
Нравилось и другое. Результат появлялся почти сразу. Придумала – и через час уже можно посмотреть, получилось или нет. Если не получилось, переделать не откладывая, не уговаривая себя, что завтра выйдет лучше. Дизайн не позволял скучать. Каждая новая задача была похожа на головоломку, которую обязательно хотелось решить.
Она не умела писать так, чтобы люди плакали над её текстами. Зато умела говорить с ними языком цвета, света и формы. И была уверена, что этот язык понимают даже те, кто никогда не сможет объяснить, почему один сайт хочется листать бесконечно, а другой закрывается через пять секунд. Героев книг она никогда не начинала рисовать с лиц. Сначала рождалось пространство, потом свет, потом появлялись руки. После – движение тела и только в самом конце – лицо.
Ей казалось, что человек становится похожим на себя задолго до того, как можно рассмотреть его глаза. Да и в жизни она почему-то всегда сначала смотрела именно на руки. На то, как человек держит чашку, как здоровается, жестикулирует. Как замирает, когда волнуется, сжимает пальцы, когда сердится. Руки почти никогда не умели притворяться.
Маша сварила кофе и с удовольствием вдохнула аромат. Мама всегда говорила, что хороший кофе должен пахнуть раньше, чем появится вкус.
– Машенька, что на ужин? – спросила Татьяна Михайловна.
Татьяна Михайловна была семейной помощницей Берестовых с рождения Маши. За эти годы она стала для них почти частью семьи.
– Татьяна Михайловна, сегодня я кулинар. Работаю дома, на удалёнке. Хочу сделать пасту карбонара.
– Хорошо, Машенька. Я знаю, как ты любишь готовить. У тебя отлично получается.
Проходя мимо спальни отца, она привычно заглянула внутрь. Кровать уже была аккуратно застелена. На тумбе, чуть набекрень, стоял смешной разноцветный дракончик, которого она когда-то слепила из глины. Маша улыбнулась. Осторожно поставила фигурку ровнее и смахнула с неё невидимую пылинку.
Она никогда не понимала, почему отец, человек, не терпящий ничего лишнего, столько лет хранит этого тонконогого неустойчивого дракона рядом с кроватью, но почему-то ей было приятно, что хранит.
Вернувшись к себе, Маша открыла ноутбук и сразу зашла на страницу новой книги Павла Нотмана.
«Боже... сколько уже комментариев! Когда они успели всё прочитать? Он же выложил главы всего пару часов назад...»
Она тут же прокрутила страницу вниз, стараясь не зацепиться взглядом за чужие отзывы. Спойлеры она ненавидела. О книгах Нотмана ей хотелось составлять собственное мнение. Она обожала его миры и героев. Сначала рисовала их, потом появились ключевые сцены и, наконец, полноценные иллюстрации.
Однажды кто-то из друзей сказал, что автор наверняка был бы в восторге от её работ. С тех пор мысль отправить рисунки самому Нотману не отпускала её. Не ради денег и даже не ради подписи под иллюстрациями. Ей просто хотелось, чтобы именно эти истории выглядели так, как она их чувствовала, и чтобы Нотман их просто увидел и оценил. Кстати, именно после разговоров с отцом она нередко возвращалась к уже готовым рисункам и замечала детали, которых раньше не видела сама. Иногда достаточно было одного его вопроса, чтобы вся сцена приобретала совершенно другую глубину.
Она регулярно оставляла Нотману отзывы – под каждой новой книгой. Иногда длинные, иногда всего в несколько слов. Под его книгами всегда собирались сотни, а то и тысячи комментариев читателей. Было совершенно очевидно, что прочитать их все невозможно, и всё же автор каким-то невероятным образом успевал ответить нескольким десяткам человек. Иногда одним словом, иногда короткой фразой. Маша никогда не попадала в их число и всё равно писала снова.
Она почему-то была уверена, что человеку, который умеет так чувствовать своих героев, важно знать, что они живут дальше уже в чужих сердцах. Самого Павла Нотмана она представляла человеком намного старше себя, примерно ровесником отца. С классическим университетским образованием, с огромной библиотекой, с безупречным литературным вкусом и тем самым редким умением мыслить глубоко, не перескакивая с одной мысли на другую каждые несколько секунд. Скорее всего, у него было не одно образование и уж точно невероятная дисциплина.
В интернете о Нотмане не было ничего. Ни фотографий, ни интервью, ни биографии. Даже имя вполне могло оказаться литературным псевдонимом. Однажды они обсуждали это с отцом.
– Это вообще может быть не один человек, – сказал тогда Берестов. – Есть же гипотеза, что под именем Шекспира писала целая группа авторов.
– Правда? Я даже не знала. А почему появилась такая версия?
– Уже не помню всех аргументов, но один из главных – происхождение Шекспира. Он был из простой семьи и не мог получить такое всестороннее образование. Считается, что человек без серьёзных знаний вряд ли мог настолько свободно разбираться в истории, медицине, ботанике, иностранных языках, придворной жизни. Отсюда и появились сомнения.
Через полчаса Маша медленно оторвала взгляд от ноутбука и ещё несколько секунд просто сидела молча. Новый роман обещал быть потрясающим. В груди приятно дрожало то самое чувство, которое возникало только после действительно хороших книг. Она открыла страницу комментариев. Пальцы замерли над клавиатурой.
«Опять»?
Она уже столько раз писала ему и каждый раз понимала, что её слова почти наверняка тонут среди сотен других.
«Ну и пусть».
Мысль вдруг стала удивительно простой. Если человек подарил тебе несколько часов настоящего счастья, почему он не должен узнать об этом? Она улыбнулась и начала писать, не подбирая слов и не исправляя предложения. Благодарность будто сама складывалась в строки. Потом открыла электронную папку со своими иллюстрациями. Несколько секунд смотрела на вложенные файлы. Закрыла. Снова открыла. В конце комментария всё-таки написала:
«Если вам когда-нибудь будет интересно посмотреть мои иллюстрации к вашим книгам, вот моя электронная почта...»
Она перечитала написанное и поморщилась. Чуть не стёрла последние две строки.
«Глупо же...»
Но всё-таки нажала кнопку «Отправить» и зажмурилась. Сразу почувствовала себя неловко, будто только что постучалась в дверь человека, который даже не знает о её существовании.
– Ладно... – тихо сказала она самой себе. – Теперь точно всё.
Надежды на ответ почти не было. Закрыв страницу ЛитРес, Маша подхватила ноутбук и пересела за рабочий стол. В личном кабинете её уже ждал новый заказ.
Фармацевтическая компания прислала техническое задание на большой проект.
Глава 3
Павел лежал с закрытыми глазами и слушал. Это была его привычка не открывать глаза сразу, а сначала услышать мир, убедиться, что он по-прежнему существует, что ночью его не унесло в ту пустоту, откуда иногда так трудно возвращаться.
Он знал, сколько сейчас времени, ещё до того, как посмотрел на часы. Шесть тридцать. Почти всегда он просыпался именно в это время – без будильника, без чужого голоса.
Он сделал вдох, затем медленный выдох. Подождал ещё несколько секунд и только потом, с привычным усилием, приоткрыл веки.
Потолок был белым, с тонкой трещиной возле люстры. Серая полоска рассвета пробивалась сквозь неплотно задёрнутые шторы. За окном начинался обычный мартовский день. Холодный, ещё почти зимний, но уже с той едва заметной переменой света, которую невозможно было не почувствовать.
Павел лежал неподвижно и прислушивался к себе. Сильное напряжение внизу живота. Тяжесть в плечах. Тянущая боль в пояснице. Он знал: если сейчас попытается пошевелиться, ничего не произойдёт. Руки и шея – только они всегда слушались первыми.
Он повернул голову. Всё остальное придёт не сразу, не сейчас. Сначала нужно было просто понять: он жив и ночь позади. Теперь нужно прожить день. Павел перевёл взгляд на часы, стоявшие ровно напротив кровати, на тумбочке.
Шесть тридцать две. Пора вставать.
Сегодня он собирался выложить две главы новой книги. Две. Он обещал себе не торопиться, но текст захватил так, что последние три ночи он спал по четыре часа. Идеи приходили сумасшедшие, горячие, не давали дышать, пока он не выливал их на бумагу. Получилось интересно. По крайней мере, ему самому хотелось читать дальше.
Это было его любимое состояние, когда ты сам не знаешь, что случится на следующей странице, хотя именно ты эту страницу пишешь.
Он сел на кровати, выдохнул, развернул коляску, перехватился за подлокотники и с небольшим усилием перенёс тело. Привычно, сухо, без мысли.
В ванной он скинул футболку, стянул штаны, заехал в душевую и дёрнул шторку. Дома никого не было уже два года, а он всё равно задёргивал её по привычке. Повернул вентиль, вода полилась на плитку. Павел откинулся на спинку коляски, расслабил живот, нащупал место чуть ниже пупка, сжал пальцы в кулак и резко надавил. Тяжесть внутри отпустила. Тёплый поток уходил в сток, растворяясь в струях воды. Тело стало легче. Он выдохнул, чувствуя, как вместе с этим выдохом уходит утреннее напряжение. Потом намылил своё тело и коляску, ополоснул всё. Чисто. Теперь можно было бриться и чистить зубы.

