Меч в ножнах

Она не умела писать так, чтобы люди плакали над её текстами. Зато умела говорить с ними языком цвета, света и формы. И была уверена, что этот язык понимают даже те, кто никогда не сможет объяснить, почему один сайт хочется листать бесконечно, а другой закрывается через пять секунд. Героев книг она никогда не начинала рисовать с лиц. Сначала рождалось пространство, потом свет, потом появлялись руки. После движение тела. И только в самом конце лицо.

Ей казалось, что человек становится похожим на себя задолго до того, как можно рассмотреть его глаза. Да и в жизни она почему-то всегда сначала смотрела именно на руки. На то, как человек держит чашку, как здоровается, жестикулирует. Как замирает, когда волнуется, сжимает пальцы, когда сердится. Руки почти никогда не умели притворяться.

Маша сварила кофе и с удовольствием вдохнула аромат. Мама всегда говорила, что хороший кофе должен пахнуть раньше, чем появится вкус. Проходя мимо спальни отца, она привычно заглянула внутрь. Кровать уже была аккуратно застелена. На тумбе, чуть набекрень, стоял смешной разноцветный дракончик, которого она когда-то слепила из глины. Маша улыбнулась. Осторожно поставила фигурку ровнее и смахнула с неё невидимую пылинку.

Она никогда не понимала, почему отец, человек, не терпящий ничего лишнего, столько лет хранит этого кривого дракона рядом с кроватью, но почему-то ей было приятно, что хранит.

Вернувшись к себе, Маша открыла ноутбук и сразу зашла на страницу новой книги Павла Нотмана.

«Боже... сколько уже комментариев! Когда они успели всё прочитать? Он же выложил главы всего пару часов назад...»

Она тут же прокрутила страницу вниз, стараясь не зацепиться взглядом за чужие отзывы. Спойлеры она ненавидела. О книгах Нотмана ей хотелось составлять собственное мнение. Она обожала его миры и героев. Сначала рисовала их, потом появились ключевые сцены и, наконец, полноценные иллюстрации.

Однажды кто-то из друзей сказал, что автор наверняка был бы в восторге от её работ. С тех пор мысль отправить рисунки самому Нотману не отпускала её. Не ради денег и даже не ради подписи под иллюстрациями. Ей просто хотелось, чтобы именно эти истории выглядели так, как она их чувствовала.

После разговоров с отцом она нередко возвращалась к уже готовым рисункам и замечала детали, которых раньше не видела сама. Иногда достаточно было одного его вопроса, чтобы вся сцена приобретала совершенно другую глубину.

Она регулярно оставляла Нотману отзывы. Под каждой новой книгой. Иногда длинные, иногда совсем короткие. Отзывы появлялись сотнями, а потом тысячами. Было совершенно очевидно, что прочитать их все невозможно. И всё же автор каким-то невероятным образом успевал ответить нескольким десяткам читателей. Иногда одним словом. Иногда всего одной фразой. Маша никогда не попадала в это число и всё равно писала снова.

Она почему-то была уверена, что человеку, который умеет так чувствовать своих героев, важно знать, что они живут дальше уже в чужих сердцах. Самого Павла Нотмана она представляла человеком намного старше себя. Наверное, примерно ровесником отца. С классическим университетским образованием, огромной библиотекой, безупречным литературным вкусом и тем самым редким умением мыслить глубоко, не перескакивая с одной мысли на другую каждые несколько секунд. Скорее всего, у него было не одно образование и уж точно невероятная дисциплина.

Но в интернете о Нотмане не было почти ничего. Ни фотографий. Ни интервью. Ни биографии. Даже имя вполне могло оказаться литературным псевдонимом. Однажды они обсуждали это с отцом.

– Это вообще может быть не один человек, – сказал тогда Берестов. – Есть же гипотеза, что под именем Шекспира писала целая группа авторов.

– Правда? Я даже не знала. А почему появилась такая версия?

– Уже не помню всех аргументов. Но один из главных происхождение Шекспира. Он был из простой семьи и не мог получить такое всестороннее образование. Считается, что человек без серьёзных знаний вряд ли мог настолько свободно разбираться в истории, медицине, ботанике, иностранных языках, придворной жизни. Отсюда и появились сомнения.

Через полчаса Маша медленно оторвала взгляд от ноутбука и ещё несколько секунд просто сидела молча. Новый роман обещал быть потрясающим. В груди приятно дрожало то самое чувство, которое возникало только после действительно хороших книг. Она открыла страницу комментариев. Пальцы замерли над клавиатурой.

«Опять»?

Она уже столько раз писала ему и каждый раз понимала, что её слова почти наверняка утонут среди сотен других.

«Ну и пусть».

Мысль вдруг стала удивительно простой. Если человек подарил тебе несколько часов настоящего счастья, почему он не должен узнать об этом? Она улыбнулась и начала писать, не подбирая слов и не исправляя предложения. Благодарность будто сама складывалась в строки. Потом открыла электронную папку со своими иллюстрациями. Несколько секунд смотрела на вложенные файлы. Закрыла. Снова открыла. В конце комментария всё-таки написала:

«Если вам когда-нибудь будет интересно посмотреть мои иллюстрации к вашим книгам, вот моя электронная почта...»

Она перечитала написанное и поморщилась. Чуть не стёрла последние две строки.

«Глупо же...»

Но всё-таки нажала кнопку «Отправить». И сразу почувствовала себя неловко. Будто только что постучалась в дверь человека, который даже не знает о её существовании.

– Ладно... – тихо сказала она самой себе. – Теперь точно всё.

Надежды на ответ почти не было. Закрыв страницу ЛитРес, Маша подхватила ноутбук и пересела за рабочий стол. В личном кабинете её уже ждал новый заказ.

Фармацевтическая компания прислала техническое задание на большой проект.

Глава 3

Он проснулся от глухого удара, что-то тяжёлое упало в квартире на четвёртом этаже. Дом был старый, без лифта, ещё той постройки, когда о слышимости заботились так, что при закрытых окнах можно было смело петь песни, танцевать и не бояться, что соседи снизу вызовут полицию. Но сейчас, судя по звуку, упало что-то действительно большое. Где-то рядом жалобно скрипел паркет. Он иногда «разговаривал» в тишине. Где-то в трубах зажурчала вода, почти сразу стихла, потом в стене что-то едва слышно щёлкнуло, словно дом напомнил о себе и тут же передумал.

Павел лежал с закрытыми глазами и слушал. Это была его привычка не просыпаться сразу, а сначала услышать мир, убедиться, что он по-прежнему существует. Что ночью его не унесло в ту пустоту, откуда иногда так трудно возвращаться.

Шесть тридцать.

Павел почти всегда просыпался в это время. Без будильника, без чужого голоса. Тело само знало, когда наступает утро и пора открывать глаза. Он сделал вдох, затем медленный выдох. Подождал ещё несколько секунд и только потом, с привычным усилием, приоткрыл веки.

Потолок был белым, с тонкой трещиной возле люстры. Серая полоска рассвета пробивалась сквозь неплотно задёрнутые шторы. За окном начинался обычный мартовский день. Холодный, ещё почти зимний, но уже с той едва заметной переменой света, которую невозможно было не почувствовать.

Павел лежал неподвижно и прислушивался к себе. Сильное напряжение внизу живота. Тяжесть в плечах. Тянущая боль в пояснице. Он знал: если сейчас попытается пошевелиться, ничего не произойдёт. Руки и шея, только они всегда слушались первыми.

Он повернул голову. Всё остальное придёт не сразу. Не сейчас. Сначала нужно было просто понять: он жив и ночь позади. Теперь нужно прожить день. Павел перевёл взгляд на часы, стоявшие ровно напротив кровати, на тумбочке.

Шесть тридцать две. Пора вставать.

Сегодня он собирался выложить две главы новой книги. Две. Он обещал себе не торопиться, но текст захватил так, что последние три ночи он спал по три часа. Идеи приходили сумасшедшие, горячие, не давали дышать, пока он не выливал их на бумагу. Получилось интересно. По крайней мере, ему самому хотелось читать дальше.

Это было его любимое состояние, когда ты сам не знаешь, что случится на следующей странице, хотя именно ты эту страницу пишешь.

Он сел на кровати, выдохнул, развернул коляску, перехватился за подлокотники и с небольшим усилием перенёс тело. Привычно. Сухо. Почти без мысли.

В ванной он скинул футболку, стянул штаны, заехал в душевую и дёрнул шторку. Дома никого не было уже два года, а он всё равно задёргивал её по привычке. Повернул вентиль, вода полилась на плитку. Павел откинулся на спинку коляски, расслабил живот, нащупал место чуть ниже пупка, сжал пальцы в кулак и резко надавил. Тяжесть внутри отпустила. Тёплый поток уходил в сток, растворяясь в струях воды. Тело стало легче. Он выдохнул, чувствуя, как вместе с этим выдохом уходит утреннее напряжение. Потом намылил коляску, ополоснул её. Чисто. Теперь можно было бриться и чистить зубы.

На кухне он заварил растворимый кофе. В кабинете открыл ноутбук, зашёл на сайт и нажал «опубликовать». Две новые главы улетели.

Павел откинулся на спинку коляски, глотнул кофе. Сделано.

Ровно месяц назад, семнадцатого февраля, ему исполнилось двадцать пять. В полной тишине. Без звонков, без сообщений, без чужого «с днём рождения», без чая с тортом. Но для Павла была важнее другая дата. Следующий день. Восемнадцатое февраля. День, разделивший его жизнь на до и после.

Десять лет назад он был другим.

Лёгким, как ветер, который никогда не знает, куда его понесёт, но всегда уверен, что там будет интересно. Он улыбался так, что заражал улыбкой всех вокруг, верил, что мир огромен и однажды он его покорит. Цели у него были не просто большие, планетарные. Он говорил одноклассникам:

– Я побываю на всех континентах. Выучу пять языков. Напишу книгу, которую будут читать на разных языках. Даже в Японии.

И они верили. Потому что он сам верил в это так искренне, что сомневаться было невозможно. Павел был тем, к кому тянулись, с кем хотели дружить, смеяться, спорить, ходить гулять после школы. Он жил на полную, и это было заразно. Обожал спорт, скорость, лёгкость, движение. Мечтал увидеть мир своими глазами, почувствовать ветер в лицо и, обнимая родителей, говорил:

– Я отвезу вас на самый красивый закат в мире.

Они улыбались.

Всё закончилось на следующий день после его пятнадцатого дня рождения. Павел проснулся, позавтракал, поцеловал маму, договорился с отцом вечером сразиться в шахматы и вышел из дома. Через пять минут он лежал на асфальте и не чувствовал ног. Мир перестал быть огромным. Он стал размером с больничную койку. Ветер больше не бил в лицо. Теперь он бил в спину, когда санитары переворачивали его, чтобы не было пролежней. А тот парень, который мечтал о пяти языках и всех континентах, остался лежать на мокром асфальте в тот февральский день с раздробленным позвоночником после удара огромной сосульки, сорвавшейся с крыши, и больше не встал.

Тот год был страшным. Сначала сосулька. Потом похороны отца. На них Павел не был. Целый год он провалялся в больнице и не мог даже до конца поверить, что отец умер, как не мог поверить в то, что сам больше никогда не сможет ходить.

Диагноз ему поставили сразу после аварии: неполное повреждение спинного мозга на уровне L1, перелом позвонка в поясничном отделе. Нервы, идущие к мышцам ног, были повреждены.

От паха вниз он не чувствовал ничего. Ноги словно отрезали. Они оставались при нём, но были чужими: мёртвыми, тяжёлыми. Павел не мог встать, не понимал, когда наполняется мочевой пузырь, не чувствовал, касается ли нога пола. Мышцы таяли с каждым месяцем, голени и стопы становились тонкими.

Он почти перестал разговаривать с матерью, которая превратилась в тень: заплаканную, маленькую, тихую, спешащую к его постели с лекарством, водой, с надеждой, которой у него не осталось.

Она садилась рядом, пыталась погладить его по руке, а он отпихивал её, орал, гнал прочь, бил посуду, рвал на себе одежду. Мама терпела. Всегда терпела. Когда он засыпал, возвращалась, целовала его в волосы и снова уходила в коридор плакать.

А ещё он отлично помнил тот вечер, который снова стал для него переломным. Тогда ему было шестнадцать, и он уже несколько месяцев жил с хронической депрессией. Мама вошла в комнату с тарелкой. Он очень ждал, когда она войдёт и одновременно больше всего на свете не хотел её видеть.

– Вот, родной. Попробуй, какое пюре вкусное получилось…

Он скользнул взглядом по тарелке и, отвернувшись к стене, сжал зубы. И тут что-то больно кольнуло в груди. Он не сразу понял, что именно. Мгновение, и осознание пришло.

У мамы тряслись руки.

Она всегда держалась. Всегда старалась, чтобы он не видел её страха, чтобы думал, что всё нормально, что ничего страшного не происходит, что всё ещё можно исправить. А теперь он вдруг увидел, как дрожат её тонкие пальцы, как она старается осторожно поставить тарелку на тумбочку, чтобы не стукнуть.

Она уже тихо пошла к двери. И тогда он понял.

«Она боится.Ждёт, что я взбешусь. Что швырну тарелку. Что закричу.Ждёт моего крика».

Его словно громом ударило. Впервые за долгое время он увидел не себя. Увидел её. И вдруг понял, что вся её жизнь теперь состоит из ожидания. Ожидания его крика, его злости, его очередного срыва. Она просыпается утром и не знает, каким он будет сегодня. Входит в комнату и заранее готовится к тому, что её могут выгнать. Приходит с едой и боится даже поставить тарелку.

«Как она с этим живёт?Как терпит?»

Он резко развернулся и крикнул:

– Мамочка…

Она остановилась и почти сразу метнулась к его постели, опустилась рядом на колени.

– Прости…

Голос сорвался.

– Прости меня, мама… За всё прости…

Он схватил её руки, прижал к своему лицу, к губам и начал целовать, не в силах остановиться. Слёзы падали ей на ладони.

– Я ведь всё понимаю, мама… Я всё понимаю… Тебе ещё тяжелее… Не надо меня бояться, мама. Не надо…

Она стояла на коленях возле его постели, не дыша, и тоже плакала. А Павел вдруг понял, что она ждала этого дня. Ждала, когда он очнётся. Не телом. Душой.

После этого жизнь начала понемногу выстраиваться в новом порядке.

За год он перечитал всю домашнюю библиотеку. Потом стал читать всё больше, скачивая книги из интернета. Перерешал десятки кроссвордов, увлёкся документальными фильмами, подписался на научно-популярных просветителей, слушал подкасты, заинтересовался стратегическими играми и завёл дневник, куда каждый вечер записывал всё, что успел заметить за день.

Ему нужно было чем-то заполнить пространство, в котором раньше были спорт, улица, друзья, движение, планы.

И он заполнял его: знаниями, историями, мыслями. Через год, с опозданием, закончил школу с серебряной медалью. Поступил в Плехановскую академию на экономический.

Уже студентом начал работать репетитором. Сначала преподавал свою любимую математику, потом добавил русский язык. Вёл группы сразу в нескольких онлайн-школах.

С детьми у него получалось легко. Он не давил, не заставлял, не говорил, что они ленивые или неспособные. Просто создавал атмосферу, в которой можно было ошибаться и не бояться. На его занятиях шутили, смеялись, спорили. И сдавали экзамены. Обычно не ниже восьмидесяти пяти.

– Так, стоп. Ты пишешь, что sin2α = sin2α+cos2α. Это ты проверяешь, сплю ли я?

– Проверяю, – ухмыляется парень в zoom.

– Тогда я сплю. И мне снится, что ты переписываешь это как 2sinα cosα.

А если приходили те, кого другие записали в безнадёжные, те, кто почти опустил руки перед бездной собственных пробелов, Павел брал их обязательно. На них уходило много времени и терпения. Иногда очень много сил, но он считал, что каждый человек имеет право на второй шанс.

Что ребёнку обязательно нужно дать тот свет, который когда-то сам перестал видеть. Дать ему надежду выбраться, даже если кажется, что яма слишком глубокая.

Однажды отец одного мальчишки, которого Павел вывел со слабой тройки на сто баллов по русскому, настоял на личной встрече. Павел отказывался. Тот был крайне настойчив и всё-таки приехал. С собой привёз мощный ноутбук. Когда увидел коляску, на секунду опешил. Потом спросил:

– Что ещё нужно?

Мама, стоявшая рядом, мягко ответила:

– Ничего. Спасибо. У нас всё есть.

Мужчина помолчал.

– Я собственник сети DSN. Это цифровая техника. Значит, завтра будет ещё телефон. И всякая мелочь.

Павел тогда впервые почувствовал не жалость, а что-то совсем другое. Он был нужен. Его работа имела значение. Он сам стал способен давать что-то ценное другим.

Его по-прежнему преследовали боли, а утром он вообще чувствовал себя в собственном теле, как в склепе. Пролежав несколько часов неподвижно, он ощущал, как немеет всё, что ещё недавно было живым и послушным. Чтобы держать тело в форме, начал заниматься по утрам минимум два часа.

Купил на маркетплейсе самую дешёвую скамью для жима лёжа, какую смог найти. Из школы ему отдали старую штангу. На вертикализатор он заработал сам. Научился управлять телом заново, миллиметр за миллиметром. Делал массаж ног, использовал миостимулятор, заставляя мышцы работать хотя бы так, чтобы они окончательно не ушли в ноль. Торс и руки стали сильными, красивыми, рельефными. Это было единственное, что он мог контролировать и чем по-настоящему гордился.

Если подолгу сидел за компьютером, каждые двадцать минут поднимался на руках, разгружая тело и восстанавливая кровоток. Но боль всё равно приходила. Нейропатическая. Жгучая, стреляющая, иногда такая, будто внутри ног внезапно включали электричество. Фантомная боль не требовала живых нервов. Её порождал сам мозг, перестраивая карту тела, которая больше не совпадала с реальностью. И там, где была пустота, он рисовал огонь. Павел замирал, морщился, пережидал.

Иногда она отпускала через минуту, чаще держала полчаса. Он привык. Не к боли, к тому, что она может прийти в любой момент. Просто жил с ней, как живут с шумом за окном, который иногда замечают, иногда перестают слышать.

Он часто вспоминал отца. Тот мог вечером отодвинуть газету, поставить перед собой шахматную доску и сказать:

– Одну партию. Пока статья не остыла.

Отец был известным журналистом, научным обозревателем. Писал о том, как изменение климата меняет океанские течения, о том, что на самом деле скрывается за красивым выражением «квантовое превосходство», объясняя сложнейшие вещи с той ясностью, которая приходит только вместе с глубоким знанием.

А потом вдруг снимал очки, смотрел на Павла поверх них и спрашивал:

– Ну? Где я перемудрил?

И ждал ответа. Серьёзно. Не как отец, который проверяет сына, а как человек, который действительно хочет услышать мнение другого человека.

А ещё у них была игра.

Они садились за один стол и писали сочинение на одну тему на скорость, но каждый стилем одного из известных писателей.

– Я взял Булгакова! – самоуверенно заявлял Павел.

– Он занят.

– Тогда я Чехов сегодня, – отвечал Паша.

Через час они читали написанное вслух и спорили до хрипоты о стилях, интонациях, метафорах, о том, где слово работает, а где автор просто пытается казаться умнее, чем он есть.

– Твой раунд, Пашка, – усмехался отец. – Но завтра Набоков мой.

В этих вечерах, в шахматах, в спорах за столом Павел чувствовал себя не сыном, а собеседником. Наверное, это было генетическое, но Павел действительно любил писать. Сочинения в школе. Заметки в дневнике. А потом однажды написал рассказ. Ни для кого.

Просто в стол. Потом ещё один и ещё.

Случайно узнал о ЛитРес и о возможности размещать произведения бесплатно и однажды выложил свой первый сборник фантастических рассказов. К его удивлению, появились читатели.

Он не верил, что это серьёзно, пока не пошла одна победа за другой на конкурсах ЛитРес в жанре фэнтези, а количество подписчиков стремительно росло. Сотни. Тысячи. И он втянулся. Фэнтези стал его авангардным жанром. Этот мир подчинялся правилам. Ты мог просчитать, понять, опереться на них. Если герой падал, он знал, что встанет. Если терял, находил. Если умирал, то не зря. Там была логика, которой ему так не хватало в жизни. Фэнтези не врало. Оно честно говорило: боль имеет смысл, страдания свою цену, а у любой тьмы есть свой свет. И Павел верил в этот свет, даже когда не видел его. Потому что фэнтези никогда не обещало лёгкой жизни. Оно обещало, что за жизнь стоит бороться.

Писал ночами, переписывал, вычищал, снова переписывал. Учился. Читал. Смотрел, что работает, а что нет. Постепенно перестал бояться собственных ошибок. Тогда он впервые подумал, что, возможно, это действительно его жизнь. Он радовался каждому комментарию, как ребёнок. Позитивные перечитывал по три раза, улыбался в темноте, забывая, который час. В такие моменты он вообще не вспоминал о боли, не вспоминал об инвалидности. Он просто был писателем.

А потом приходили другие комментарии. Негативные заставляли сердце сжиматься, настроение падало, и иногда одного короткого предложения хватало, чтобы перечеркнуть весь день. Однажды кто-то написал:

«Герой картонный, никакой глубины. Автор явно не знает жизни».

Павел закрыл ноутбук и не открывал его два дня. Думал. Потом снова сел за компьютер и ответил:

«Спасибо за то, что нашли время написать. За то, что сказали мне правду, даже если она колет. И за то, что прочитали до конца, даже если вам не понравилось».

Мама ушла два года назад. Инсульт. Она умерла в тот день, когда забирала его диплом об окончании академии. Было жарко, она вернулась домой тихая, уставшая, положила сумку, немного посидела, рассказала, что получила диплом, улыбнулась и легла отдохнуть, а потом больше не встала. Скорая приехала через тридцать минут. Павел сидел в коридоре и слушал, как за дверью врачи говорят короткими, непонятными словами, словно всё происходило где-то очень далеко и не имело к нему никакого отношения, хотя он уже понимал, что именно происходит, просто не мог заставить себя поверить в это до конца. Похороны взяла на себя библиотека, в которой работала мама, к Павлу прикрепили социального работника, а в доме поселилась пустота, настолько непривычная, что первые недели он несколько раз ловил себя на том, что прислушивается к шагам в коридоре, ждёт, что сейчас откроется дверь и мама войдёт, спросит, ел ли он, почему опять так поздно сидит за компьютером, а потом вспомнит, что спрашивать больше некому.

За месяц до смерти мама, словно что-то почувствовав, однажды пришла после работы необычно уставшая, прилегла в своей комнате, а Павел, увидев, что она не встаёт, въехал к ней и спросил, не нужно ли чего-нибудь. Она подозвала его ближе, взяла за руку и вдруг сказала, глядя прямо ему в глаза:

– Павлик, ты очень сильный человек. Я знаю, что если ты что-то пообещаешь, то выполнишь.

Она помолчала, словно собиралась с духом.

– Ты о чём, мама?

– Обещай, что, когда меня не будет, ты не опустишься.

– Мама… – он попытался высвободить руку, но она не отпустила.

– Это всё равно когда-нибудь случится, Павлик. Послушай меня.

Она прикрыла глаза, потом снова посмотрела на него и начала говорить спокойно, почти буднично, так, словно перечисляла дела, которые нужно сделать завтра утром:

– Обязательная гигиена. Каждое утро и каждый вечер душ, ежедневная смена белья, зубы чистить обязательно, бриться тоже.

– Легко, – улыбнулся Павел. – Мам, ну всё, я понял.

– Не всё. Спорт, конечно, и нормальное питание. Тебе нельзя сидеть на макаронах. Для мышц нужен белок, витамины. Денег у нас немного, но сколько бы ни было, первое, что покупаешь, – куриное филе, гречку, рис, яйца, творог. Хотя бы самые недорогие витамины, Паша.

Павел замолчал и с тревогой посмотрел ей в лицо, потому что за этими словами уже слышал совсем другое, то, о чём она не говорила прямо: как мне оставить тебя? Что с тобой будет? Как ты справишься один?

Но мама продолжала, будто не замечая его взгляда:

– Посуду не копишь, поел, сразу помыл. Три раза в неделю протираешь пыль и моешь пол.

Она слегка качнула его руку и добавила:

– Обещай.

И именно тогда Павел впервые понял, что научился слышать не только слова. За каждым её «купи курицу» стояло «мне страшно оставлять тебя одного», за «мой пол три раза в неделю» – «не дай себе развалиться», за «чисти зубы и брейся» – «останься человеком, даже если меня рядом не будет». Она не говорила ему «я люблю тебя», потому что, наверное, всю жизнь говорила это иначе: приготовленным ужином, чистой одеждой, лекарствами на тумбочке, своей рукой на его плече, когда ему было особенно плохо. И теперь, понимая, что, возможно, впервые говорит с ним о собственном уходе, она снова не произносила главного, а просто оставляла ему правила, по которым он должен был продолжать жить.