
Полная версия:
Меч в ножнах
На кухне заварил растворимый кофе, уже вернувшись в комнату, открыл ноутбук, зашёл на сайт и нажал «опубликовать». Две новые главы улетели.
Павел откинулся на спинку коляски, глотнул кофе. Сделано.
Ровно месяц назад, семнадцатого февраля, ему исполнилось двадцать пять. В полной тишине. Без звонков, без сообщений, без чужого «с днём рождения», без чая с тортом. Но для Павла была важнее другая дата. Следующий день. Восемнадцатое февраля. День, разделивший его жизнь на до и после.
Десять лет назад он был другим.
Лёгким, как ветер, который никогда не знает, куда его понесёт, но всегда уверен, что там будет интересно. Он улыбался так, что заражал улыбкой всех вокруг, верил, что мир огромен и однажды он его покорит. Цели у него были не просто большие, планетарные. Он говорил одноклассникам:
– Я побываю на всех континентах. Выучу пять языков. Напишу книгу, которую будут читать даже в Японии.
И они верили. Потому что он сам верил в это так искренне, что сомневаться было невозможно. Павел был тем, к кому тянулись, с кем хотели дружить, смеяться, спорить, ходить гулять после школы. Он жил на полную, и это было заразно. Обожал спорт, скорость, лёгкость, движение. Мечтал увидеть мир своими глазами, почувствовать ветер в лицо и, обнимая родителей, говорил:
– Я отвезу вас на самый красивый закат в мире.
Они улыбались.
Всё закончилось на следующий день после его пятнадцатого дня рождения. Павел проснулся, позавтракал, поцеловал маму, договорился с отцом вечером сразиться в шахматы и вышел из дома. Через пять минут он лежал на асфальте и не чувствовал ног. Мир перестал быть огромным. Он стал размером с больничную койку. Ветер больше не бил в лицо. Теперь он бил в спину, когда санитары переворачивали его, чтобы не было пролежней. А тот парень, который мечтал о пяти языках и всех континентах, остался лежать на мокром асфальте в тот февральский день с раздробленным позвоночником после удара огромной сосульки, сорвавшейся с крыши, и больше не встал.
Тот год был страшным. Сначала сосулька. Потом похороны отца. На них Павел не был. Целый год он провалялся в больнице, не в силах до конца поверить ни в смерть отца, ни в то, что сам больше никогда не сможет ходить.
Диагноз ему поставили сразу после аварии: неполное повреждение спинного мозга на уровне L1, перелом позвонка в поясничном отделе. Нервы, идущие к мышцам ног, были повреждены.
От паха вниз он не чувствовал ничего. Ноги словно отрезали. Они оставались при нём, но были чужими: мёртвыми, тяжёлыми. Павел не мог встать, не понимал, когда наполняется мочевой пузырь, не чувствовал, касается ли нога пола. Мышцы таяли с каждым месяцем, голени и стопы становились тонкими.

Он почти перестал разговаривать с матерью, которая превратилась в тень: заплаканную, маленькую, тихую, спешащую к его постели с лекарством, водой, с надеждой, которой у него не осталось.
Она садилась рядом, пыталась погладить его по руке, а он отпихивал её, орал, гнал прочь, бил посуду, рвал на себе одежду. Мама терпела. Всегда терпела. Когда он засыпал, возвращалась, целовала его в волосы и снова уходила в коридор плакать. За эти десять лет им пришлось два раза сменить жильё. На восстановление Павла уходило много денег, зарплаты библиотекаря, кем работала мама, не могло хватить на серьёзную реабилитацию. Так из большой трёхкомнатной квартиры они переехали сначала в двушку, а потом в однокомнатную квартиру, где мама спала на диванчике на кухне.
А ещё он отлично помнил тот вечер, который снова стал для него переломным. Тогда ему было шестнадцать, и он уже несколько месяцев жил с хронической депрессией. Мама вошла в комнату с тарелкой. Он очень ждал, когда она войдёт и одновременно больше всего на свете не хотел её видеть.
– Вот, родной. Попробуй, какое пюре вкусное получилось…
Он скользнул взглядом по тарелке и, отвернувшись к стене, сжал зубы. И тут что-то больно кольнуло в груди. Он не сразу понял, что именно. Мгновение, и осознание пришло.
У мамы тряслись руки.
Она всегда держалась. Всегда старалась, чтобы он не видел её страха, чтобы думал, что всё нормально, что ничего ужасного не происходит, что всё ещё можно исправить. А теперь он вдруг увидел, как дрожат её тонкие пальцы, как она старается осторожно поставить тарелку на тумбочку, чтобы не стукнуть.
Она уже тихо пошла к двери, и тогда он понял.
«Она боится.Ждёт, что я взбешусь. Что швырну тарелку, закричу.Ждёт моего крика».
Его словно громом ударило. Впервые за долгое время он увидел не себя. Увидел её. И вдруг понял, что вся её жизнь теперь состоит из ожидания. Ожидания его крика, его злости, его очередного срыва. Она просыпается утром и не знает, каким он будет сегодня. Входит в комнату и заранее готовится к тому, что её могут выгнать. Приходит с едой и боится даже поставить тарелку.
«Как она с этим живёт?Как терпит?»
Он резко развернулся и крикнул:
– Мама…
Она остановилась и почти сразу метнулась к его постели, опустилась рядом на колени.
– Прости… – Голос его сорвался. – Прости меня, мама… За всё прости…
Он схватил её руки, прижал к своему лицу, к губам и начал целовать, не в силах остановиться. Слёзы падали ей на ладони.
– Я ведь всё понимаю, мама… Я всё понимаю… Тебе ещё тяжелее… Не надо меня бояться, мама. Не надо…
Она стояла на коленях возле его постели, не дыша, и тоже плакала, а Павел вдруг понял, что она ждала этого дня. Ждала, когда он очнётся. Не телом. Душой.
После этого жизнь начала понемногу выстраиваться в новом порядке.
За год он перечитал всю домашнюю библиотеку. Потом стал читать всё больше, скачивая книги из интернета. Перерешал десятки кроссвордов, увлёкся документальными фильмами, подписался на несколько научно-популярных каналов, слушал подкасты, заинтересовался стратегическими играми и завёл дневник, куда каждый вечер записывал всё, что успел заметить за день.
Ему нужно было чем-то заполнить пространство, в котором раньше были спорт, улица, друзья, движение, планы.
И он заполнял его: знаниями, историями, мыслями. Через год, с опозданием, закончил школу с серебряной медалью. Поступил в Плехановскую академию на экономический. Уже студентом начал работать репетитором. Сначала преподавал свою любимую математику, потом добавил русский язык. Вёл группы сразу в нескольких онлайн-школах.
С детьми у него получалось легко. Он не давил, не заставлял, не говорил, что они ленивые или неспособные. Просто создавал атмосферу, в которой можно было ошибаться и не бояться. На его занятиях шутили, смеялись, спорили. И сдавали экзамены. Обычно набирали не ниже восьмидесяти пяти баллов.
– Так, стоп. Ты сейчас написал sin²α + cos²α = sin²α. Это ты проверяешь, сплю ли я?
– Проверяю, – ухмыляется парень в Zoom.
– Тогда я сплю. Потому что в моём сне ты только что забыл, что sin²α + cos²α = 1.
А если приходили те, кого другие записали в безнадёжные, те, кто почти опустил руки перед бездной собственных пробелов, Павел брал их обязательно. На них уходило много времени и терпения, но он считал, что каждый человек имеет право на второй шанс. Что ребёнку обязательно нужно дать тот свет, который когда-то сам перестал видеть. Дать ему надежду выбраться, даже если кажется, что яма слишком глубокая.
Однажды отец одного мальчишки, которого Павел вывел со слабой тройки на 90 баллов по русскому, настоял на личной встрече. Павел отказывался. Тот был крайне настойчив и всё-таки приехал. С собой привёз мощный ноутбук. Когда увидел коляску, на секунду опешил. Потом спросил:
– Что ещё нужно?
Мама, стоявшая рядом с Павлом, мягко ответила:
– Ничего. Спасибо. У нас всё есть.
Мужчина помолчал.
– Я собственник сети DSN. Это цифровая техника. Значит, завтра будет ещё телефон. И всякая мелочь.
Так в доме появились: сканер, принтер, разные наушники, подставки для гаджетов под разное положение тела и много чего ещё. Павел тогда впервые почувствовал не жалость, а нечто иное: он был нужен, его работа имела значение. Он сам стал способен давать что-то ценное другим. Для него это было важно.
Его по-прежнему преследовали боли, а утром он вообще чувствовал себя в собственном теле, как в склепе. Пролежав несколько часов неподвижно, он ощущал, как немеет всё, что ещё недавно было живым и послушным. Чтобы держать тело в форме, начал заниматься по утрам минимум два часа.
Купил на маркетплейсе самую дешёвую скамью для жима лёжа, какую смог найти. Из школы ему отдали старую штангу. На вертикализатор он заработал сам. Научился управлять телом заново, миллиметр за миллиметром. Делал массаж ног, использовал миостимулятор, заставляя мышцы работать хотя бы так, чтобы они окончательно не ушли в ноль. Торс и руки стали сильными, красивыми, рельефными. Это было единственное, что он мог контролировать и чем по-настоящему гордился.
Если подолгу сидел за компьютером, каждые двадцать минут поднимался на руках, разгружая тело и восстанавливая кровоток. Но боль всё равно приходила. Нейропатическая. Жгучая, стреляющая, иногда такая, будто внутри ног внезапно включали электричество. Фантомная боль не требовала живых нервов. Её порождал сам мозг, перестраивая карту тела, которая больше не совпадала с реальностью. И там, где была пустота, он рисовал огонь. Павел замирал, морщился, пережидал.
Иногда она отпускала через минуту, чаще держала полчаса. Он привык. Не к боли, к тому, что она может прийти в любой момент. Просто жил с ней, как живут с шумом за окном, который иногда замечают, иногда перестают слышать.
Павел часто вспоминал отца. Тот мог вечером отодвинуть газету, поставить перед собой шахматную доску и сказать:
– Одну партию. Пока статья не остыла.
Отец был известным журналистом, научным обозревателем. Писал о том, как изменение климата меняет океанские течения, о том, что на самом деле скрывается за красивым выражением «квантовое превосходство», объясняя сложнейшие вещи с той ясностью, которая приходит только вместе с глубоким знанием. А потом вдруг снимал очки, смотрел на Павла поверх них и спрашивал:
– Ну? Где я перемудрил?
И ждал ответа. Серьёзно. Не как отец, который проверяет сына, а как человек, который действительно хочет услышать мнение другого человека.
А ещё у них была игра. Они садились за один стол и писали сочинение на одну тему на скорость, но каждый стилем одного из известных писателей.
– Я взял Булгакова! – самоуверенно заявлял Павел.
– Он занят.
– Тогда я Чехов сегодня, – отвечал Паша.
Через час они читали написанное вслух и спорили до хрипоты о стилях, интонациях, метафорах, о том, где слово работает, а где автор просто пытается казаться умнее, чем он есть.
– Твой раунд, Пашка, – усмехался отец. – Но завтра Набоков мой.
В этих вечерах, в шахматах, в спорах за столом Павел чувствовал себя не сыном, а собеседником. Наверное, это было генетическое, но Павел действительно любил писать. Сочинения в школе. Заметки в дневнике. А потом однажды написал рассказ, ни для кого, просто в стол. Потом написал ещё один и ещё.
Он случайно узнал о ЛитРес и о возможности размещать произведения бесплатно и однажды выложил свой первый сборник фантастических рассказов. К его удивлению, появились читатели.
Он не верил, что это серьёзно, пока не пошла одна победа за другой на конкурсах ЛитРес в жанре фэнтези, а количество подписчиков стремительно росло. Десятки. Сотни. И он втянулся. Фэнтези стал его авангардным жанром. Этот мир подчинялся правилам. Он мог просчитать, понять, опереться на них. Если герой падал, то знал, что встанет. Если терял, то находил. Если умирал, то не зря. Там была логика, которой Павлу так не хватало в жизни. Фэнтези не врало. Оно честно говорило: боль имеет смысл, страдания – свою цену, а у любой тьмы есть свой свет. И Павел верил в этот свет, даже когда не видел его. Потому что фэнтези никогда не обещало лёгкой жизни. Оно обещало, что за жизнь стоит бороться.
Писал ночами, переписывал, вычищал, снова переписывал. Постепенно перестал бояться собственных ошибок. Тогда он впервые подумал, что, возможно, это действительно его жизнь. Он радовался каждому отклику, как ребёнок. Положительные перечитывал по три раза, улыбался в темноте, забывая, который час. В такие моменты он вообще не вспоминал о боли, не вспоминал об инвалидности. Он просто был автором.
А потом приходили другие комментарии. Отрицательные заставляли сердце сжиматься, настроение падало, и иногда одного короткого предложения хватало, чтобы перечеркнуть весь день. Однажды кто-то написал:
«Герой картонный, никакой глубины. Автор явно не знает жизни».
Павел закрыл ноутбук и не открывал его два дня. Думал. Потом снова сел за компьютер и ответил:
«Спасибо за то, что нашли время написать. За то, что сказали мне правду, даже если она колет. И за то, что прочитали до конца, даже если вам не понравилось».
Мама ушла два года назад. Инсульт. Она умерла в тот день, когда забрала его диплом об окончании академии. Было жарко, она вернулась домой тихая, уставшая, положила сумку, немного посидела, рассказала, что получила диплом, улыбнулась и легла отдохнуть, а потом больше не встала. Скорая приехала через тридцать минут. Павел сидел в коридоре и слушал, как за дверью врачи говорят короткими, непонятными словами, словно всё происходило где-то очень далеко и не имело к нему никакого отношения, хотя он уже понимал, что именно происходит, просто не мог заставить себя поверить в это до конца. Похороны взяла на себя библиотека, в которой работала мама. К Павлу прикрепили социального работника. В доме поселилась пустота, настолько непривычная, что первые недели он несколько раз ловил себя на том, что прислушивается к шагам в коридоре, ждёт, что сейчас откроется дверь и мама войдёт, спросит, ел ли он, почему опять так поздно сидит за компьютером, а потом вспоминал, что спрашивать больше некому.
За месяц до смерти мама, словно что-то почувствовав, однажды пришла после работы необычно уставшая, прилегла, а Павел, увидев, что она не встаёт, въехал на кухню и спросил, не нужно ли чего-нибудь. Она подозвала его ближе, взяла за руку и вдруг сказала, глядя прямо ему в глаза:
– Павлик, ты очень сильный человек. Я знаю, что если ты что-то пообещаешь, то выполнишь.
Она помолчала, словно собиралась с духом.
– Ты о чём, мама?
– Обещай, что, когда меня не будет, ты не опустишься.
– Мама… – он попытался высвободить руку, но она не отпустила.
– Это всё равно когда-нибудь случится, Павлик. Послушай меня.
Она прикрыла глаза, потом снова посмотрела на него и начала говорить спокойно, словно перечисляла дела, которые нужно сделать завтра утром:
– Обязательная гигиена. Каждое утро и каждый вечер душ, чистое бельё каждый день, зубы чистить обязательно, бриться тоже.
– Легко, – улыбнулся Павел. – Мам, ну всё, я понял.
– Не всё. Спорт, конечно, и нормальное питание. Тебе нельзя сидеть на макаронах. Для мышц нужен белок, витамины. Денег у нас немного, но сколько бы ни было, первое, что покупаешь, – куриное филе, гречку, рис, яйца, творог. Хотя бы самые недорогие витамины, Паша.
Павел замолчал и с тревогой посмотрел ей в лицо, потому что за этими словами уже слышал совсем другое, то, о чём она не говорила прямо: как мне оставить тебя? Что с тобой будет? Как ты справишься один?
Но мама продолжала, будто не замечая его взгляда:
– Посуду не копишь, поел, сразу помыл. Три раза в неделю протираешь пыль и моешь пол.
Она слегка качнула его руку и добавила:
– Обещай.
И именно тогда Павел впервые понял, что научился слышать не только слова. За каждым её «купи курицу» стояло «мне страшно за тебя», за «мой пол три раза в неделю» – «не дай себе развалиться», за «чисти зубы и брейся» – «останься человеком, даже если меня рядом не будет». Она не говорила ему «я люблю тебя», потому что, наверное, всю жизнь говорила это иначе: приготовленным ужином, чистой одеждой, лекарствами на тумбочке, своей рукой на его голове, когда ему было особенно плохо. И теперь, понимая, что, возможно, впервые говорит с ним о собственном уходе, она снова не произносила главного, а просто оставляла ему правила, по которым он должен был продолжать жить.
Павел смотрел на неё и понимал: она не просила его быть сильным, она просила его жить.
– Обещаю, мама, – серьёзно ответил он.
Она улыбнулась устало, но светло, закрыла глаза и ещё некоторое время держала его руку в своей, а он сидел рядом, не зная, что через месяц будет вспоминать именно это тепло, именно эту руку, её спокойный голос и понимать, что в тот день она уже прощалась с ним, хотя сама, возможно, ещё не знала этого.
А через месяц мир стал меньше на одного человека, на одну улыбку, на один голос, который больше никогда не спросит его с кухни:
– Паш, ты поел?
В их подъезде, в сталинском четырёхэтажном доме, лифта не было. Мама когда-то уговорила управляющую компанию, заплатила за работу, и от третьего этажа до первого ему приварили рельсы для коляски, чтобы он мог сам выезжать на улицу и не сидел взаперти. Через месяц после смерти мамы Павел открыл дверь, чтобы спуститься, и увидел, что рельсы сняли.
Он долго смотрел на пустую лестницу, не понимая, что произошло, а потом догадался: кто-то, наверное, решил, что это он умер. Павел сидел в кресле с распахнутой входной дверью несколько минут, чувствуя, как внутри поднимается паника. Он медленно притянул дверь к себе и тихо закрыл.
С тех пор прошло два года. Он больше не выходил на улицу.
Всё заказывал домой, общался через экран и постепенно научился жить так, будто за дверью ничего нет. В тишине, в своей крепости, которая стала его тюрьмой.
За эти два года с ним что-то произошло.
Он не озлобился. Наоборот, перестал воевать с собой, задавать вопросы, на которые всё равно не существовало ответа. Прошёл путь от смертельной тоски, горечи и отчаяния к тому, что сам называл смирением, перестал реагировать на злые выпады людей, на грубость, с которой иногда сталкивался в интернете, потому что научился слышать за словами другие смыслы: за насмешкой чужую зависть, за агрессией страх, за желанием унизить собственную беспомощность человека.
Он почти ни на кого больше не злился. Появилась тихая покорность, но примерно полгода назад в эту тишину начала проникать какая-то плесень.
Она появилась незаметно, почти без причины. Просто однажды Павел поймал себя на том, что утро перестало отличаться от вечера, понедельник от воскресенья, а один день от другого. Всё было ровно, спокойно, предсказуемо и вместе с тем совершенно пусто.
Он продолжал просыпаться в шесть тридцать, вставал, принимал душ, занимался, заваривал кофе, садился за компьютер, писал, преподавал, отвечал читателям, проверял работы учеников, ложился спать и на следующий день делал всё то же самое.
Он начал чувствовать, как что-то уходит изнутри. Это была не физическая усталость, не та, которая проходит после сна или нескольких часов отдыха. Это была другая усталость, глубокая, бесцветная, не связанная с телом и потому не поддающаяся лечению. Павел перестал понимать, зачем просыпаться, пить утренний кофе, стараться что-то делать.
Он понимал, что с ним происходит, потому что много читал и много знал. Он ещё держался. Придумывал себе короткие цели: написать главу, дописать книгу, выпустить очередную группу ЕГЭшников, закончить начатый курс, ответить читателям.
И эти маленькие вещи действительно держали. Пока держали. Но с каждым месяцем Павел всё яснее понимал, что их становится недостаточно. Что однажды он проснётся утром, посмотрит на экран, на кружку с кофе, на текст, который должен закончить, и не почувствует ничего. Ни желания. Ни интереса. Ни даже усталости от того, что надо что-то делать. Только пустоту. И тогда он останется с ней один на один.
Он не понимал, что с этим делать, но одно чувствовал совершенно ясно: больше так жить он не хотел.
***
Он отключил Zoom, закончив очередное занятие с учеником, сварил куриное филе и рис, поужинал, глядя куда-то в пустоту, потом открыл ноутбук и стал читать комментарии. Читал и, как всегда, улыбался. Сначала он отвечал всем, потом стал выбирать, кому ответить, но сегодня на душе было особенно тяжело, без всякой понятной причины. Поток чужих слов, вопросов, благодарностей и споров постепенно вытеснил эту тяжесть, вернул его в привычную реальность, и Павел решил дочитать всё до конца.
«…иллюстрации к вашим книгам…»
Фраза возникла в сознании неожиданно, уже где-то между его собственными мыслями, которые успели далеко уйти от текста комментариев. Павел вернулся к началу и перечитал последние строчки.
Пользователь с ником Your991475 писал:
«Если вам когда-нибудь будет интересно посмотреть мои иллюстрации к вашим книгам, вот моя электронная почта».
Павел приподнял брови.
Иллюстрации к книгам он всегда считал плохой идеей. Особенно если речь шла о его собственных книгах, потому что у него в голове слишком хорошо складывались лица, движения, пространство, одежда, даже то, как герой должен стоять или смотреть в определённый момент. Любая чужая картинка почти неизбежно вступала бы в конфликт с тем, что уже существовало в его воображении.
«Лучше, чтобы каждый сам достраивал героев в воображении».
Он закрыл ноутбук, снял одежду, закинул её в стиральную машину, заехал в душ и включил воду. Пластиковая штора тут же прилипла к телу.
– Так. Если не отстанешь, оторву!
Штора отлипла.
– Вот и договорились, – пробормотал Павел.
Вода лилась сверху, тёплая, ровная, успокаивающая, но мысль про иллюстрации почему-то не отпускала. Он выключил воду, вытерся, переоделся в чистое, перебрался в постель – сначала на край, потом оттолкнулся руками и улёгся, закинув руки за голову.
Не спалось.
Он смотрел в потолок, где возле люстры темнела знакомая трещина, и снова и снова возвращался к этому комментарию с иллюстрациями. Мысль засела, как заноза.
Павел ещё несколько минут лежал неподвижно, затем выдохнул, поднялся, сел в коляску и подъехал к столу. Открыл ноутбук, нашёл комментарий, переписал электронную почту. Некоторое время смотрел на пустое поле сообщения, словно от этого зависело что-то гораздо большее, чем обычный ответ читателю.
Потом написал коротко, сухо, как всегда, когда не хотел давать человеку лишних надежд:
«Здравствуйте. Это Павел Нотман. Мне было бы интересно увидеть ваши иллюстрации. Если не трудно, пришлите, пожалуйста, на почту или ссылку в облако».
Он перечитал. Нажал «отправить».
Павел не знал, кто ему ответит, мужчина или женщина. На ЛитРес попадались самые дурацкие ники, и за ними никогда нельзя было угадать человека. Он закрыл ноутбук. И впервые за весь этот день ему почему-то стало немного легче.
Глава 4
Шесть пятнадцать. Павел открыл глаза и замер, прислушиваясь к себе, как делал каждое утро. Онемение в шее, тяжесть в затылке, тупое напряжение внизу живота – привычный набор, с которого начинался почти каждый день.
Павел вдруг вспомнил, что вчера попросил прислать иллюстрации. Он резко открыл глаза, будто его действительно кто-то толкнул, сел на кровати, превозмогая утреннюю скованность, развернул коляску, перехватился руками и пересел. Подъехал к столу. Сердце почему-то билось чаще, чем обычно. Ему было интересно, как человек увидит его героев.
Он заранее сказал себе не расстраиваться, если образы окажутся совсем не такими, какими он представлял их сам. Обещал, что в любом случае поблагодарит автора, который потратил своё время: прочитал его книги, придумал собственные лица, одежду, движения, целые миры. Это заслуживало уважения.
Открыв письмо, по тексту понял, что пишет женщина. Увидел ссылку, перешёл в облако и замер. Там было больше двадцати папок, почти по числу его книг. Он открыл первую. Иллюстраций оказалось много. Открыл вторую, затем третью…
Павел некоторое время просто смотрел на экран.
«Это сколько же человек работал?»
Он совершенно забыл про утреннюю скованность, про онемение, про тяжесть в теле, про всё остальное. Остался только экран и огромное количество изображений – созданный кем-то другим мир его собственных книг. Он бегал глазами по названиям папок и не мог решить, какую открыть первой. Хотел посмотреть всё сразу и одновременно боялся разочароваться. Наконец заставил себя остановиться, с усилием оттолкнулся от стола и развернул коляску.
– Сначала утро, – сказал он вслух. – Приведу себя в порядок, приготовлю завтрак, заварю кофе и вернусь.
Он заставил себя отъехать, но мысли уже остались там, в облаке, среди двадцати папок и сотен рисунков. Через тридцать минут он с волнением открывал папки. Часть иллюстраций не совпала с его видением. Совсем. Он понимал, что они сделаны с душой, видел старание, внимание к деталям, чувствовал, что человек не просто пролистал книги, а действительно пытался войти в их мир, но всё равно это был уже не его мир, а иное


