Развод с генералом. Нас предали вместе

Я положила папку на стол.

— Скажите, пожалуйста, что конкретно еще будут делать. И в какие дни. Мне не нужно, чтобы весь центр замер. Мне нужно полтора часа, когда шесть человек смогут слышать друг друга.

Родион подвинул свой чертеж и освободил место.

— Давайте посмотрим.

Мы встали по разные стороны стола.

Он объяснил, какие помещения ремонтируют, где будет шумнее, какие работы еще не внесены в окончательный график. Я слушала, задавала вопросы и записывала только то, что касалось моих вечеров.

Постепенно стало ясно, что сведения Дины относились к одному этапу, а сведения архитектора — к следующему. Еще ничего не было окончательно согласовано.

— Вы можете просто сдвинуть шумные работы? — спросила я.

— Сам — нет. Надо поговорить с бригадиром и с тем, кто оплачивает изменение графика. Возможно, часть можно перенести на день. Возможно, нет.

— Понятно.

Я посмотрела на окно. За стеклом ветер нес вдоль карниза мелкий снег.

Мне вдруг захотелось забрать папку и уйти. Сказать, что подумаю, что перезвоню, что начало в марте мне тоже подойдет. До марта еще почти месяц. Можно не отвечать ученикам, не выяснять ничего с рабочими, не считать аренду.

Я представила, как вернусь домой. Повешу пальто на свободный крючок рядом с тем местом, где раньше висело пальто мужа. Уберу папку в ящик, чтобы не видеть.

— Давайте соберемся вместе, — сказала я. — С Диной. И с бригадиром, если он нужен.

Родион посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Это разумно. Когда вы можете?

Я достала телефон.

В календаре почти все записи были рабочими. Индивидуальные занятия, предварительные встречи, напоминание купить бумагу. И только несколько касались Всеволода.

Одна была на завтра: забрать его костюм из ателье. Примерку он делал еще в январе, когда я думала, что самый неприятный разговор этой зимой будет о том, стоит ли менять диван.

— Восьмого после одиннадцати, — сказала я. — Если все остальные смогут.

— Мне подходит. Уточню у подрядчика, Дине напишу.

Я записала дату на новом листе. Почерк получился крупнее обычного.

Родион подождал, пока я сложу бумаги.

— Еще что-нибудь хотите посмотреть?

Я огляделась.

— Где можно оставить учебные материалы?

Он показал нишу возле двери.

— Здесь планируется шкаф. Условия надо обсудить с Диной.

— Хорошо.

Я прошла к окну, прикинула расстояние до стены. Потом вернулась и посмотрела на светлое пятно от полки.

— Доску можно будет повесить сюда?

— После проверки креплений — да.

Я кивнула.

Это были простые вопросы. Про шкаф и доску. Мне стало немного легче от того, что я все еще умела их задавать.

Когда я вышла в коридор, Родион снова придержал дверь.

— До свидания, Эвелина.

— До свидания.

На лестнице я остановилась, чтобы застегнуть пальто.

Я не знала, понравился ли мне этот человек. Скорее нет: слишком уверенный, слишком готовый сообщать неприятные вещи. Но он выслушал мои вопросы и не стал решать, нужно ли мне вообще заниматься своим клубом.

На улице я достала телефон и написала Дине: «Комнату посмотрела. Есть вопросы по шумным работам. Предлагаем встретиться восьмого. Я не отменяю занятия, хочу разобраться с графиком».

Перечитала и отправила, пока не начала смягчать каждую фразу.

Дома я сняла сапоги, поставила сумку на пол и первым делом проверила прихожую.

Пальто Всеволода не было.

Я знала, что его не будет. Все равно проверила.

На кухне сохранился запах вчерашнего кофе. Я вымыла кофейник, протерла стол и обнаружила под салфеткой обрывок расписания. Тот самый маленький треугольник бумаги.

Выбросила его.

Телефон лежал рядом. Ника прислала фотографию из общежития: на столе стояла кастрюля с чем-то подозрительно похожим на макароны, подпись сообщала, что их комната наконец освоила приготовление еды без доставки.

Я поставила смешной значок, потом убрала его. Написала: «Вкусно получилось?»

«Не спрашивай».

Следом пришел смеющийся смайлик.

Я смотрела на экран и понимала, что сейчас начну откладывать разговор. До завтра. До конца ее работы над проектом. До момента, когда смогу произнести слово «развод» так, чтобы не сорваться.

Ника могла позвонить отцу раньше меня. Он расскажет по-своему. Возможно, скажет, что мы оба все обдумали, что решение было общим и я не возражала.

Я написала: «Сможешь вечером поговорить? Ничего со здоровьем не случилось. Просто нужно кое-что рассказать».

Ответ пришел через минуту.

«Могу сейчас. Подожди, выйду».

Я успела наполнить стакан и умыться холодной водой. Вытерлась полотенцем, которое почему-то показалось слишком жестким. Положила телефон на подставку.

Ника позвонила по видео.

На экране появилась ее щека, потом потолок, потом лицо. Волосы она собрала в небрежный пучок. Пока устраивала телефон, я заметила на запястье красный след от резинки.

— Мам, привет. Что случилось?

— Привет, моя хорошая. Ты где?

— Внизу, в холле. Здесь тихо. Ты плакала?

Я коснулась лица.

— Немного.

— Мам.

— Мы с папой расходимся.

Она не сразу ответила.

Я увидела, как ее взгляд сместился в сторону, будто там находился кто-то, кто мог объяснить сказанное.

— В смысле?

— Позавчера он сказал, что хочет уйти. Вчера забрал вещи. Мы будем разводиться.

— Почему?

— Он сказал, что больше не хочет жить вместе.

— А ты?

У меня задрожали губы.

Я отвела глаза от экрана, посмотрела на чайник.

— Я не хотела.

Ника молчала. Я слышала, как где-то рядом с ней хлопнула дверь, кто-то прошел по коридору.

— Вы поссорились?

— Нет.

— Но так не бывает. Должно же что-то…

Она замолчала.

Я не стала отвечать, что тоже так думала.

— У него другая? — спросила дочь.

— Я спросила. Он сказал, что нет.

— Ты ему веришь?

Я посмотрела на нее.

Мне хотелось сказать что-нибудь взрослое и надежное. Что я разберусь. Что отец просто запутался. Что все будет хорошо, хотя ни одна часть этой фразы сейчас не имела под собой опоры.

— Я пока не знаю, Ник.

Она обхватила себя за плечо.

— Я могу приехать.

— Не нужно прямо сейчас.

— Почему? У меня деньги на билет есть.

— Я знаю. Просто сначала поговори с папой сама. И дай себе немного времени.

— Я хочу к тебе приехать.

Я прикрыла глаза ладонью.

Очень хотелось согласиться. Чтобы дочь появилась на пороге, бросила рюкзак, обняла меня так крепко, как обнимала в детстве после долгой разлуки. Чтобы в квартире снова стало шумно и можно было заняться привычным: накормить, постелить, спросить, достаточно ли теплое у нее одеяло.

— Давай решим завтра, — сказала я. — Не покупай билет сейчас. Ты же готовишь свой проект.

— Черт с ним.

— Не надо так. Мне плохо, но я не лежу и не смотрю в стену целыми днями. Сегодня ездила в центр. Помнишь, я рассказывала про комнату?

— Помню.

— Посмотрела ее. Буду договариваться по расписанию.

Ника посмотрела на меня недоверчиво.

— Ты правда ездила?

— Правда.

— Одна?

Я почти улыбнулась.

— Я и раньше туда одна ездила.

— Я не это…

— Понимаю.

Она опустила голову. На мгновение я увидела только ее макушку.

— Он мне вчера звонил, — сказала дочь.

Я замерла.

— Папа?

— Да. Спросил, как дела. Про проект спросил. Ничего не сказал.

Я взяла стакан. Сделала маленький глоток, потому что во рту стало сухо.

— Может, не знал, как начать.

Мне не хотелось защищать его. Но я не хотела и подсказывать Нике, как именно ей обижаться.

— А ты почему не сказала вчера?

— Не смогла.

Ника подняла глаза.

— Ладно.

Это «ладно» прозвучало совсем по-детски. Так она отвечала, когда что-то уже произошло, а исправить нельзя было.

— Мама, мне надо подумать.

— Конечно.

— Я ему позвоню. Не сейчас. Потом.

— Хорошо.

— Можно я пока пойду?

— Иди.

Она не отключилась.

Я тоже.

— Я тебя люблю, — сказала Ника.

— И я тебя. Очень.

После звонка я еще несколько секунд смотрела на собственное отражение в темном экране.

Потом отложила телефон и заплакала снова.

На этот раз я не зажимала рот рукавом. В квартире никого не было, и мне не приходилось слушать, не подошел ли кто-то к двери.

Я плакала из-за Всеволода, из-за Ники, из-за того, что сказала дочери плохую новость и ничем не смогла ее утешить. Из-за рыбы, которую пора было выбросить, потому что я не могла заставить себя ее есть. Из-за своей уверенности, что после его отставки у нас наконец появится больше времени друг для друга.

Мы восемь месяцев жили без его прежнего расписания. Я думала, он привыкает. Старалась не мешать, когда ему требовалось побыть одному. Радовалась, когда он куда-то собирался, встречался с людьми, возвращался в хорошем настроении.

Теперь я не знала, что означали эти месяцы для него.

Когда слезы закончились, я позвонила Дине.

Она ответила сразу:

— Я как раз собиралась тебе набирать.

— Я сегодня поговорила с Никой.

— Как она?

— Плохо. Как и следовало ожидать.

— А ты?

Я посмотрела на пустую чашку возле раковины.

— Тоже. Но про комнату расскажи.

Дина вздохнула.

— Я виновата. Собственник прислал мне один график, а ребятам — уточненный. Мы завтра все сверим по телефону, а восьмого сядем вместе и окончательно договоримся. Родион предложил на двенадцать. Тебе удобно?

— Да.

— И еще. Первый вечер я тебе в любом случае обеспечу. Если в комнате совсем нельзя будет, проведешь у меня в кабинете. Для шести человек места хватит. Дальше так, конечно, не пойдет, но первый раз не сорвем.

Я помолчала.

— Спасибо.

— Не за что. Это моя работа — чтобы люди могли пользоваться тем, что им предложили арендовать. Давай только без обещаний на весь месяц, пока график не утвердим.

— Хорошо.

— По стоимости останется как договаривались.

Я почувствовала, что могу чуть свободнее вдохнуть.

Мы обсудили еще несколько мелочей. Где лежат складные стулья, какой удлинитель понадобится, можно ли оставить на ночь материалы. Я записывала. Дина говорила быстро, привычно, иногда отвлекалась на чьи-то сообщения.

Меня успокаивал сам звук ее деловой суеты. Где-то продолжалась жизнь, в которой люди договаривались о стульях и удлинителях. Мне тоже предстояло в ней участвовать.

Утром седьмого я провела два перенесенных занятия.

Перед первым долго сидела перед выключенной камерой. Боялась, что ученица посмотрит на меня и все поймет, хотя не представляла, что именно она должна была понять.

Но она появилась на экране, пожаловалась на плохую связь, спросила, открывается ли у меня ее домашняя работа, — и через десять минут я уже исправляла знакомую ошибку.

Голос поначалу звучал сухо. Потом выровнялся.

После второго занятия я закрыла ноутбук и обнаружила, что впервые за три дня хочу есть.

Сделала себе омлет. Села за стол на свое место, подальше от стула Всеволода, и съела его целиком.

Муж позвонил, когда я мыла сковороду.

Я вытерла руки. Несколько секунд смотрела на его имя.

— Да.

— Привет. Можешь говорить?

— Могу.

— Как ты?

— Работаю.

— Это хорошо.

Я промолчала.

— Ника мне написала, — продолжил он.

— Мы вчера поговорили.

— Я просил пока не торопиться.

— Она моя дочь, Сева.

— Наша.

— Наша. Поэтому ты тоже можешь с ней поговорить.

Он помолчал.

— Я позвоню ей вечером.

— Хорошо.

Мне хотелось спросить, как он спал. Удобная ли кровать в новой квартире. Нашел ли в сумке таблетки, которые иногда принимал от головной боли. Эти вопросы все еще возникали сами собой, и от этого было противно и жалко себя одновременно.

Я сильнее сжала полотенце.

— Ты еще что-то хотел?

— Да. По костюму. Из ателье могут привезти завтра, с одиннадцати до часа. Я договорился, чтобы на наш адрес. Примешь? Потом заберу.

Я посмотрела на календарь возле ноутбука.

Восьмое февраля. Двенадцать. Дина, Родион, бригадир.

— Меня не будет дома.

— Уроки?

— Встреча по аренде.

— Надолго?

— Не знаю.

— Тогда попроси перенести на два. У них доставка иногда задерживается, но до двух точно привезут.

Я уже открыла рот, чтобы объяснить, почему это неудобно. Что у Дины свободно только это время, что архитектор тоже занят, что бригадир не станет подстраиваться под меня одну.

Потом посмотрела на мокрую сковороду.

— Я не буду переносить, — сказала я.

Всеволод замолчал.

— Что?

— Встречу. Мы договорились. Я не могу сидеть дома и ждать твой костюм.

— Лина, я просто попросил принять доставку.

— Попроси привезти к тебе.

— Я весь день буду занят.

— Я тоже.

Он шумно выдохнул в трубку.

— Ладно. Разберусь.

— Хорошо.

Мы попрощались без ссоры.

Я положила телефон и еще некоторое время стояла у раковины. Внутри все сжалось, будто я сделала что-то неприличное. Будто нужно было немедленно перезвонить и сказать, что, конечно, я могу найти другой вариант, съездить в ателье сама или попросить соседку.

Я не перезвонила.

Вымыла сковороду, убрала полотенце и села за ноутбук.

В списке будущей группы было шесть имен. Двоих я учила индивидуально, еще одну женщину привела моя бывшая ученица. Остальные написали после небольшого объявления, которое я разместила в январе.

Никто из них не знал о моем разводе. Никто не ждал от меня рассказа, как за несколько дней справиться с болью. Им нужен был человек, который поможет заговорить на английском.

Я открыла общий чат.

«Добрый день. Подтверждаю нашу первую встречу двенадцатого февраля, в восемнадцать тридцать. Встречаемся в “Доме на Липовой”. Номер комнаты сообщу после окончательного согласования. С собой возьмите тетрадь и ручку. До встречи. Эвелина Зарецкая».

Перечитала.

Убрала из первой строки «если ваши планы не изменились». Желающие отменить все равно могли написать мне сами.

Палец задержался над кнопкой отправки.

Я представила пустую комнату, светлое пятно на стене, шесть стульев. Вспомнила, как мужчина по другую сторону стола спросил, в какое время мне удобно встретиться, и дождался ответа.

Потом отправила сообщение.

Первой ответила моя давняя ученица: «Буду. Очень жду».

Я открыла папку и достала материалы для первого занятия. На верхнем листе нужно было исправить одно упражнение. Я заметила это еще в январе и все собиралась переделать.

До встречи оставалось пять дней.

Глава 2. Знакомое лицо

Восьмого февраля я приехала в «Дом на Липовой» на сорок минут раньше назначенного времени.

Дома мне было нечем заняться.

Это, конечно, неправда. В раковине стояла тарелка после завтрака, нужно было поменять постельное белье, разобрать ящик с документами и ответить двум ученикам, которые спрашивали о стоимости занятий. Но стоило мне остаться без дела хотя бы на минуту, как взгляд сам находил что-нибудь, принадлежащее Всеволоду.

Его тапки я убрала в шкаф еще вчера. Утром обнаружила на подоконнике футляр от старых очков. Из ванной исчезла его зубная щетка, зато остался бритвенный крем.

Все это мучительно раздражало. Я не могла выбросить чужую вещь, не спросив, нужна ли она хозяину, хотя хозяин уже снял другую квартиру и объявил, что больше не хочет со мной жить.

Поэтому я надела пальто, сунула папку в сумку и вышла.

В центре было тихо. На первом этаже пахло свежей краской. Возле лестницы стояли два ведра, накрытые пленкой, а у входа в художественную студию сушились на газете вымытые кисти.

Я поднялась на второй этаж.

Дверь комнаты, которую собиралась арендовать, оказалась открыта.

Родион Вельский стоял возле окна и разговаривал по телефону.

— Нет, до четырнадцатого стену не трогаем. Сначала проверим крепления. Потом уже будем решать, что там можно делать.

Он заметил меня и коротко кивнул.

Я ответила тем же, прошла внутрь и остановилась у стены.

В прошлый раз здесь было пыльно. Сегодня пол вымыли, а подоконник освободили от инструментов. Кто-то принес шесть складных стульев. Они стояли вдоль стены, одинаковые, серые, с черными металлическими ножками.

Я раскрыла один.

Сиденье опустилось с неприятным щелчком.

— Осторожнее, — сказал Родион, закончив разговор.

Я вздрогнула.

— Что с ним?

— Ничего. Просто если сложите неправильно, прищемите палец.

— Прекрасная новость. Особенно для начинающих преподавателей.

Он подошел и показал, куда нажать, чтобы стул складывался без усилия.

— Вот здесь фиксатор.

— Спасибо.

— Вы рано.

— Вы тоже.

— У меня работа.

Я посмотрела на него.

Он едва заметно улыбнулся.

— У вас, полагаю, тоже.

— Полагаете правильно.

Мне стало неловко за собственную резкость. Мужчина действительно ничего плохого не сказал.

Я поставила стул к окну.

— Дина еще не приехала?

— Будет через десять минут. Подрядчик тоже. Я решил посмотреть помещение до общего разговора.

— И как? Будем учить английский под звуки перфоратора?

— Постараемся избежать.

Он говорил спокойно, не обещая невозможного.

Я осмотрела комнату еще раз. Шесть стульев, большой стол, широкое окно. На стене оставались отверстия от прежних полок. Если повесить туда доску, поставить шкаф и пару небольших растений, получится вполне уютно.

— А почему именно эта комната? — спросил Родион.

— Что вы имеете в виду?

— В центре есть другие помещения. Некоторые даже больше.

— В больших мне не понравилось. Слишком высокие потолки, эхо. А здесь люди будут слышать друг друга.

Он посмотрел на пустую комнату.

— Вы хотите проводить групповые занятия?

— Да. По шесть человек. Взрослые.

— И всем обязательно сидеть лицом друг к другу?

— Желательно.

— Почему?

Я повернулась к нему.

— Вы когда-нибудь учили иностранный язык?

— Английский в школе. Потом пытался подтянуть.

— Успешно?

— До сих пор предпочитаю чертежи.

— Вот представьте: вас просят рассказать что-нибудь на английском. Вы сомневаетесь почти в каждом слове, боитесь ошибиться. А перед вами еще пять затылков. И преподаватель где-то возле доски.

Родион усмехнулся.

— Звучит не очень приятно.

— Поэтому мне нужны стулья полукругом. Люди должны видеть, что ошибаются не они одни.

Он оглядел комнату.

— Тогда доску лучше повесить не там, где вы вчера показывали. Будет неудобно смотреть.

Я прикинула расположение.

Он оказался прав.

— А вот это уже полезное замечание, — сказала я.

— Запишу себе.

Я неожиданно улыбнулась.

В этот момент в коридоре раздался голос Дины:

— Эвелина! Ты уже здесь? Отлично!

Она вошла с двумя бумажными стаканами кофе и большой связкой ключей.

— Один тебе, — сказала она, протягивая стакан. — С молоком, без сахара. Правильно помню?

— Правильно. Спасибо.

— Родион, тебе не взяла. Ты говорил, что не будешь.

— Я и сейчас не буду.

— Вот и хорошо. Алексей сейчас поднимется. Давайте сразу все решим, а то я потом уезжаю.

Следующие сорок минут оказались неожиданно полезными.

Алексей, руководивший ремонтными работами, принес распечатанный график. Дина разложила свой вариант. Родион открыл чертежи на планшете.

Выяснилось, что все трое располагали разной информацией.

Я сначала растерялась, потом достала расписание занятий.

— Мне нужно всего два вечера. Четверг и пятница, с половины седьмого до восьми. Если после восьми можно шуметь, я не возражаю.

Алексей посмотрел на меня.

— После восьми нам уже неудобно работать. Люди домой хотят.

— Понимаю. Тогда можно перенести шумные работы на день?

Он почесал подбородок.

— Не все. У нас там перегородка. Ее разобрать надо, мусор вынести. За два дня управимся, если не будет сюрпризов.

— А остальные работы?

— Штукатурка, покраска. Это не шумно.

Родион уточнил несколько технических деталей, потом повернулся к Дине.

— Если перенесем разбор перегородки на девятое и десятое, двенадцатого здесь будет тихо. Но проход возле соседнего помещения придется закрыть. Ученики смогут подниматься по основной лестнице.

— Они и так по ней поднимаются, — ответила Дина.

— Тогда проблем нет.

Я внимательно посмотрела на него.

Еще два дня назад мне казалось, что этот человек собирается запретить занятия до марта. Теперь он обсуждал, как сделать их возможными.

Алексей покачал головой.

— Только двенадцатого утром ничего не обещаю. Можем заканчивать.

— У меня занятие вечером, — сказала я.

— К вечеру уберем.

— А тринадцатого?

— Тоже нормально. Только если что-то обнаружим под обшивкой, сообщим заранее.

Дина повернулась ко мне:

— Ну что, Эвелина? Подходит?

Я посмотрела на расписание.

— Подходит. Но давайте запишем, что шумные работы в эти часы не проводятся. Чтобы потом не выяснилось, что все забыли.

Алексей хмыкнул.

— Вы серьезно подходите к английскому.

— Я серьезно подхожу к людям, которые заплатят за занятия.

Родион поднял глаза от планшета.

— Это разумно.

Я почему-то почувствовала себя так, будто только что успешно сдала экзамен.

Дина записала договоренности, отправила всем сообщение и предложила осмотреть кладовую.

Там оказались два старых шкафа, несколько коробок с елочными игрушками и огромный рулон бумаги для детской художественной студии.

— Один шкаф забирай, — сказала Дина. — Только сначала его надо вымыть.

— Я сама.

— И замок поставим.

Я провела рукой по дверце. Ламинат немного отслоился у нижнего края, зато полки были целые.

— Беру.

Родион заглянул в кладовую.

— Его к стене крепить придется.

— Зачем? — удивилась я.

— Высокий. Если кто-нибудь откроет обе дверцы и обопрется, может опрокинуться.

Дина вздохнула.

— У нас все время какие-то крепления.

— Потому что шкафы не умеют стоять на честном слове.

Он сказал это настолько серьезно, что я рассмеялась.

Дина посмотрела на меня с явным удивлением.

Я и сама удивилась.

Не тому, что шутка была особенно смешной. Просто я уже несколько дней почти не смеялась.

Когда встреча закончилась, Дина отвела меня в сторону.

— Как ты?

— Нормально.

Она приподняла бровь.

— Эвелина.

Я посмотрела на стакан. Кофе давно остыл.

— Плохо, — призналась я. — Но сегодня немного лучше.