Развод с генералом. Нас предали вместе

Олеся Руданская

Развод с генералом. Нас предали вместе

Глава 1. Я уже все решил

— Я хочу развестись, Лина.

Я стояла возле стола с блюдом в руках. Рыба только что из духовки, под тонкой корочкой запеченного сыра; от жара прихватка нагрелась, и я подумала, что надо поставить блюдо, пока не обожгла пальцы.

Поставила на подставку поверх листа с расписанием.

— Что?

Всеволод отодвинул стакан, чтобы освободить мне место.

— Нам нужно разойтись.

Я посмотрела на него, потом на край бумаги под блюдом. Там остался виден мой почерк: «Четверг, восемнадцать тридцать». Я обвела время синим, а рядом мелко подписала, что успею приготовить ужин заранее.

— Подожди. Я не поняла.

— Ты все поняла.

— Нет, Сева. Я принесла ужин. Мы собирались поесть. Я хотела тебе рассказать…

Я замолчала, потому что сама услышала, как нелепо это прозвучало. Будто существовал какой-то порядок, по которому сначала следовало съесть рыбу, выслушать меня, а уже потом сообщать о разводе.

Всеволод сидел на своем обычном месте. Без пиджака, в темной рубашке с расстегнутой верхней пуговицей. Часы лежали рядом с телефоном: дома он снимал их перед едой. На запястье оставалась светлая полоска, которую я знала так же хорошо, как родинку у него под левой ключицей.

— Сядь, пожалуйста.

Я села.

Он подождал, пока я положу прихватку, и подвинул ко мне воду.

Мне захотелось убрать стакан. Я не собиралась падать в обморок. Но руки дрожали, поэтому я обхватила его обеими ладонями.

— Давно надо было поговорить, — сказал Всеволод. — Я все откладывал.

— Что именно?

— Лина…

— Скажи. Что ты откладывал?

Он потер переносицу.

— Этот разговор.

Я смотрела ему в лицо и пыталась найти хоть что-нибудь знакомое, за что можно было ухватиться. Раздражение после неприятного звонка. Усталость. Ту жесткость, которая появлялась, когда ему приходилось принимать плохое решение и он заранее злился на всех, кто собирался возражать.

— У тебя кто-то есть?

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

— Посмотри на меня.

Он посмотрел.

— Другой женщины нет?

— Нет. Дело не в другой женщине.

Мне стало легче так резко, что я почти разозлилась на себя. Секунду назад муж говорил о разводе, а я уже искала в этом что-то утешительное. Нет другой — значит, можно разобраться. Значит, он устал, ему плохо, после отставки все оказалось сложнее, чем мы думали.

— Тогда что случилось?

— Ничего не случилось. Я больше не хочу так жить.

— Как?

Он отвел глаза к окну.

В стекле отражалась наша кухня: свет над столом, мои распущенные волосы, блюдо между нами. Я еще успела переодеться перед его возвращением. Сняла растянутый домашний свитер, надела блузку. Собиралась рассказать про комнату в культурном центре. Хотела, чтобы он порадовался за меня.

— Мы давно живем по привычке, — сказал Всеволод.

— Кто — мы?

— Не начинай.

— Я пытаюсь понять.

— Ты прекрасно знаешь, о чем я.

— Не знаю.

Он выдохнул и взял стакан.

Раньше в таких паузах я обязательно начинала помогать. Подбирала слова, которые он не хотел произносить. Говорила: «Ты устал», «У тебя тяжелый день», «Давай после ужина». Уводила разговор туда, где мы оба могли сохранить хорошее настроение.

Сейчас я молчала. У меня не получалось угадать, что должно было прозвучать дальше.

— У меня к тебе больше нет тех чувств, — наконец сказал он.

Я прижала пальцы к холодному стеклу.

— Совсем?

Всеволод посмотрел на меня с таким выражением, будто я попросила его сделать что-то заведомо жестокое.

— Зачем тебе это уточнять?

— Потому что ты мой муж.

— Я понимаю.

— Не похоже.

Он хотел что-то сказать, но передумал.

Я потянула бумагу из-под блюда. Она зацепилась за край подставки и порвалась. На столе остался маленький треугольник с обведенным числом восемнадцать.

Всеволод приподнял блюдо, помогая мне освободить лист.

От этого движения я вдруг едва не заплакала. Он все еще помогал. Подвигал воду, придерживал горячее, ждал, пока я сяду. И говорил, что больше меня не любит.

— Это из-за моих занятий? — спросила я.

Он нахмурился.

— При чем здесь занятия?

— Я говорила, что два вечера буду возвращаться позже. Но это не обязательно. Я могу поставить одну группу днем, у меня несколько человек…

— Лина, остановись. Твои уроки здесь ни при чем.

Я замолчала.

Мне стало стыдно. Не перед ним даже. Перед собой — за то, что я только что начала торговаться двумя вечерами в неделю, будто от них зависело, останется он со мной или нет.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда объясни мне, как давно ты так думаешь.

— Некоторое время.

— Месяц? Год?

— Я не могу назвать тебе дату.

— Но ты можешь назвать дату, когда решил уйти?

Он потер большим пальцем край стакана.

— Я уже все решил. Не сегодня.

На прошлой неделе он отвозил меня к стоматологу. Ждал почти час, потому что я после обезболивания не хотела садиться за руль. Потом купил мне йогурт без добавок: есть горячее врач не разрешил.

По дороге домой я положила руку ему на колено. Он накрыл ее своей ладонью и спросил, не больно ли мне.

Я вспомнила это так ясно, что на мгновение снова ощутила гладкую ткань его брюк под пальцами.

— А когда мы ездили к врачу, ты уже решил?

Всеволод не ответил сразу.

Мне хватило этой паузы.

— Зачем ты тогда… — начала я и не закончила.

— Я же не перестал о тебе заботиться.

Я отвернулась.

Он подождал, потом продолжил более привычным тоном:

— Я не собираюсь оставлять тебя без денег или требовать, чтобы ты освобождала квартиру. Пока оставайся здесь. Позже спокойно решим остальное.

— Пока?

— Я сказал неудачно.

— Это наш дом.

— Я знаю.

— Ты говоришь так, будто разрешаешь мне пожить у тебя.

— Не цепляйся к словам. Я пытаюсь объяснить, что тебе не о чем беспокоиться.

Я засмеялась. Совсем коротко, неожиданно для себя.

Всеволод посмотрел на меня настороженно.

— Ты хочешь развестись, — сказала я. — Только что сказал, что разлюбил меня. О чем мне сейчас не беспокоиться?

Он провел ладонью по столу, сдвинул в сторону крошки, которых почти не было.

— Я не хотел устраивать скандал.

— Я тоже не собиралась.

— Тогда давай поговорим нормально.

— Я пока не умею нормально. Мне нужно… Я даже не знаю, что мне нужно.

Я встала. Подошла к раковине и открыла воду, хотя мыть было нечего. На сушилке стояли две чашки после моего дневного урока. Во время перерыва я пила чай, смотрела на часы и думала, успею ли закончить рыбу к его возвращению.

Всеволод подошел сзади.

— Лина.

Я почувствовала его ладонь на плече и отступила раньше, чем успела решить, хочу этого или нет.

— Не надо сейчас.

Он убрал руку.

Несколько секунд мы стояли молча. Вода била в пустую мойку, разбрызгивалась на рукав моей блузки.

— Нике пока не говори, — произнес он.

Я повернулась.

— Почему?

— Давай сначала сами все уладим.

— Что именно ты собираешься улаживать?

— Как будем жить дальше. Как ей объясним.

— А ты не подумал об этом, пока все решал?

Он посмотрел на меня тяжело, исподлобья. За восемнадцать лет брака я хорошо изучила этот взгляд и почти автоматически понизила голос:

— Она наша дочь, Сева. Ей девятнадцать. Она все равно узнает.

— Тем более нет смысла тревожить ее раньше времени. У нее учеба.

— Я не стану звонить ей ночью и плакать в трубку. Но и делать вид, что у нас все хорошо, не буду.

— Я не предлагаю делать вид.

Я закрыла кран.

Мне хотелось спросить, как он представляет себе завтрашнее утро. Будем ли мы завтракать, кто пойдет за хлебом, нужно ли стирать его вещи вместе с моими. От этих мелких вопросов было страшнее, чем от самого слова «развод»: я не знала, как прожить ближайшие двенадцать часов в собственной квартире.

— Где ты будешь спать? — спросила я.

— Я могу уйти сегодня.

Он сказал это слишком спокойно.

Я обернулась к прихожей. Из кухни был виден только край зеркала и его пальто на вешалке.

— Куда?

— У меня есть где остановиться.

Я снова посмотрела ему в лицо.

— То есть жилье ты уже нашел.

— Да.

— А я приготовила ужин.

Он поморщился. Я убрала с лица волосы мокрой рукой и отвернулась.

— Сегодня можешь лечь в кабинете, — сказала я. — Я не хочу сейчас смотреть, как ты уходишь.

— Хорошо.

Я вышла из кухни, дошла до спальни и закрыла дверь. Не хлопнула — ручку пришлось придержать, иначе она заедала. Всеволод давно собирался ее поправить.

На моей стороне кровати лежал свитер, который я сняла перед ужином.

Я натянула его поверх блузки, села на пол у кровати и наконец заплакала.

Сначала тихо, стараясь дышать ровно. Потом так, что пришлось прижать к лицу рукав. Мне не хотелось, чтобы Всеволод пришел и снова начал объяснять, что позаботится обо мне.

В какой-то момент за дверью остановились шаги.

Я задержала дыхание.

Он не постучал.

Утром пятого февраля я проснулась от звука молнии.

Сначала не поняла, где нахожусь. Голова болела, свитер перекрутился под спиной. На прикроватной тумбочке мигал телефон. Будильник я выключила несколько раз, и теперь уже не помнила, когда именно.

За дверью снова коротко прошуршала молния.

Я села.

На мне все еще была вчерашняя блузка. Я расстегнула верхнюю пуговицу, провела рукой по мятым рукавам и только после этого встала.

В прихожей стоял чемодан.

Серый, с царапиной возле замка. Мы покупали его перед поездкой с Никой, когда она заканчивала девятый класс. Дочь тогда потребовала собственный чемодан, ярко-желтый, а Всеволод выбрал нам этот: немаркий, крепкий, с хорошими колесами.

Рядом лежала сумка с его ноутбуком.

Муж вышел из кабинета с зарядным устройством в руке.

— Доброе утро.

Я посмотрела на чемодан.

— Когда ты успел?

— Часть вчера собрал.

— А часть?

— Лина, не надо.

Я прошла мимо него к шкафу.

На полке стало свободнее. Исчезли два свитера, темные джинсы, спортивная кофта. Несколько рубашек, которые я гладила в начале недели, тоже пропали. Ничего невероятного: человек мог собрать вещи за полчаса. Но я открыла нижний ящик и увидела, что там уже не было его дорожного несессера.

— Ты в гостиницу? — спросила я.

— В квартиру.

— Снял?

— Да.

— Когда?

Он убрал зарядное устройство в сумку.

— На прошлой неделе.

Я стояла у открытого шкафа, держась за дверцу.

На прошлой неделе я спрашивала его, не купить ли новые подушки. Он сказал, что эти нормальные, только его подушку пора сдать в чистку.

— Ты туда уже ездил?

— Конечно. Надо было посмотреть, что сдавали.

— Ключи у тебя?

Он похлопал по карману.

Я закрыла шкаф.

— Я не знаю, что тебе сейчас сказать, — признался Всеволод.

— Тогда не говори.

Он помолчал.

— Я заберу остальное позже. Книги, кое-что из документов. Предупрежу заранее.

Из-под его рубашки виднелся край белой футболки. Я зачем-то разглядывала этот край, пока он застегивал сумку.

— Хорошо, — ответила я.

— По деньгам ничего не изменится. В ближайшее время точно. На счету все есть, за квартиру я заплачу.

Я снова кивнула. Обсуждать сейчас, сколько стоит моя жизнь после его ухода, я не могла.

Он поднял сумку и остановился возле обувницы.

— Где щетка для замши?

Я даже повернулась к ящику.

Всеволод всегда забывал, в какой коробке лежали щетки. Черная для гладкой кожи, каучуковая — для его зимних ботинок, маленькая с ручкой — моя. Я знала, где каждая.

Достала нужную и подала.

Он сказал спасибо.

Стыд пришел, пока муж чистил ботинок, опираясь рукой о стену. Я стояла рядом и ждала, когда он закончит, чтобы убрать щетку на место.

Я не стала забирать щетку или говорить что-то резкое. Не знала, как перестать делать привычное посреди одного утра.

Когда он закончил, я убрала ее в коробку.

— Позвоню вечером, — сказал Всеволод.

— Зачем?

Он удивился.

— Узнать, как ты.

Я хотела ответить, что он и так знает. Но это было неправдой. Я сама не знала, что со мной будет к вечеру.

— Не сегодня.

Он посмотрел на меня, затем наклонился за чемоданом.

В дверях задержался. Я ждала, что скажет еще что-нибудь. Что передумает. Что хотя бы покажет, насколько трудно ему уйти.

— Замок закрой на оба оборота, — произнес он.

Я закрыла.

Потом прислонилась спиной к двери и долго смотрела на пустой коврик.

Когда телефон зазвонил, я вздрогнула так, что ударилась затылком о стену.

Дина.

Я пропустила первый звонок. На второй ответила.

— Да.

— Эвелина, привет. Я тебя не разбудила?

— Нет.

— Хорошо. Слушай, завтра сможешь к двенадцати подъехать? Хочу, чтобы ты еще раз комнату посмотрела, уже без мебели. И документы привези, если все в силе.

Я посмотрела на свой свитер, потом на часы. Было без десяти десять.

— Дина, я, наверное…

— Что?

Я потерла глаза.

Нужно было сказать, что обстоятельства изменились. Так обычно писали люди, которые отменяли то, к чему долго готовились. Можно было добавить про семейные дела. Вернуть два предоплаченных индивидуальных занятия, никому ничего не объяснять, закрыть ноутбук и лечь.

— Ты заболела? — спросила Дина.

— Нет. У меня… дома неприятности.

Она сразу перестала торопиться.

— Что случилось?

Я открыла рот, но слова не вышли.

— Эвелина?

— Сева ушел.

Дина молчала несколько секунд.

— Куда ушел?

— Совсем, кажется. Вчера сказал, что хочет развестись. Сегодня забрал вещи.

Мне пришлось сесть на обувницу.

— Господи, — тихо сказала она. — Ты одна сейчас?

— Да.

— Хочешь, я приеду?

Я посмотрела на прихожую. На оставшийся след от чемодана, на одну пару домашних тапок у стены.

При мысли, что придется открыть дверь и произнести все это еще раз, меня затошнило.

— Не надо. Я не могу пока разговаривать.

— Хорошо. Тогда завтра отменяем. С комнатой никуда не убежим.

Это было именно то, ради чего я собиралась ответить.

Я провела пальцем по краю обувницы. Там отслоилось покрытие, и мы все время собирались заменить ее. Ника еще в школе нарисовала на внутренней стороне дверцы маленькую звезду. Я нашла ее, когда разбирала обувь, и не стала стирать.

— А когда потом можно будет посмотреть? — спросила я.

— Мне придется уточнить. На следующей неделе меня два дня не будет. Но что-нибудь придумаем.

— Завтра в двенадцать?

— Да. Только не надо себя заставлять из-за меня.

Я закрыла глаза.

— Я не знаю, что мне завтра делать дома.

Дина не сказала, что это и к лучшему, что работа поможет отвлечься или что пора начинать новую жизнь. Я была ей за это благодарна.

— Тогда приезжай. Все спокойно посмотрим. Если решишь подождать, подождешь.

— Я приеду.

— Поешь что-нибудь, пожалуйста.

— Поем.

Мы попрощались.

Я просидела еще минуту, потом пошла на кухню. Блюдо с рыбой стояло в холодильнике, затянутое пленкой. Значит, Всеволод убрал его вчера, пока я плакала в спальне.

Я достала кусок хлеба. Намазала маслом. Съела стоя, без чая, почти не чувствуя вкуса.

У меня через сорок минут должен был начаться урок.

Я открыла переписку с ученицей, написала, что сегодня плохо себя чувствую, и предложила перенести занятие. Она ответила почти сразу: конечно, не переживайте, выздоравливайте. Со вторым учеником тоже удалось договориться на седьмое.

Я смотрела на это «не переживайте» дольше, чем следовало.

Потом села за стол и достала папку клуба.

Она была зеленой, с прозрачным карманом на обложке. Туда я уже вставила лист: «Разговорный клуб. Эвелина Зарецкая».

Зарецкой я представлялась новым ученикам много лет. Под этой фамилией меня находили по рекомендациям, ее же я ставила в учебных материалах. Корсакова оставалась в паспорте, банковских документах и списках приглашенных, где иногда писали «генерал-майор Корсаков с супругой».

Я вынула лист, разгладила угол.

В папке лежали упражнения для первой встречи. Я придумала их еще в декабре, потом дважды переделывала. Взрослые ученики знали гораздо больше, чем позволяли себе сказать вслух. Они могли выполнить грамматический тест и замолчать перед самым простым вопросом, если рядом сидел еще кто-то.

Мне хотелось собрать маленькие группы. По шесть человек. Дать им время привыкнуть друг к другу, заговорить, перестать извиняться за каждое неправильно произнесенное слово.

Все это существовало до вчерашнего вечера.

Я перелистнула распечатки и нашла маленький список расходов. Аренда, бумага, маркеры, несколько наборов карточек. Стулья обещала Дина. Кофемашину я вычеркнула: хватит чайника.

Рядом с суммой за месяц было написано: «Спросить Севу».

Я взяла ручку.

Посидела, держа ее над бумагой, и ничего не зачеркнула. Нужно было понять, сколько денег есть у меня, какие платежи ждать и на что я действительно могу рассчитывать.

Я перевернула страницу и стала считать заново.

К полудню шестого февраля я почти убедила себя, что зря вышла из дома.

На улице было скользко. Я торопилась, боялась опоздать и ругалась на себя за слишком тонкие перчатки. Ветер выдергивал волосы из-под шарфа; я все время поправляла сумку, чтобы папка не упиралась острым краем в бедро.

Возле «Дома на Липовой» рабочий счищал снег со ступеней.

В прошлый раз здесь пахло кофе и краской из художественной студии. Теперь у стены лежали сложенные листы защитного картона, а на дверях висел небольшой листок с просьбой пользоваться правой створкой.

Я потянула левую.

Рабочий поднял голову.

— Справа откройте.

— Простите.

Он кивнул, без раздражения.

Внутри было тепло. Я расстегнула пальто и остановилась возле стойки, где обычно сидела администратор. Сегодня там никого не было.

Телефон завибрировал.

«Эвелина, я задерживаюсь у собственника. В центре есть Родион, архитектор. Он знает, какую комнату показать. Поднимайся, пожалуйста, я скоро позвоню».

Я прочитала сообщение дважды. Дина знала, что у меня случилось, и наверняка постаралась бы не задерживаться, если бы могла. Но я все равно почувствовала себя обманутой. Мне хотелось увидеть знакомое лицо. Не представляться кому-то, не объяснять, зачем пришла, не изображать человека, который вполне способен арендовать помещение.

На втором этаже из приоткрытой двери послышался мужской голос.

— Нет, этот участок пока не трогаем. Сначала надо посмотреть, что над проемом. Я пришлю фотографию.

Я остановилась.

Через несколько секунд мужчина вышел в коридор, убирая телефон. Темный свитер, джинсы, ботинки с белесой пылью на носках. Он был высоким, и мне пришлось немного поднять голову.

— Здравствуйте, — сказала я. — Вы Родион?

— Да. Добрый день.

— Эвелина Зарецкая. Я к Дине, по поводу комнаты для занятий.

— Дина написала. Проходите.

Он придержал дверь и отступил, пропуская меня.

Комнату я узнала не сразу. Без двух старых шкафов она оказалась просторнее, чем выглядела во время первого просмотра. Свет падал из широкого окна на паркет; под подоконником стояла батарея, на стене осталось светлое пятно от снятой полки.

Я остановилась посередине.

Здесь можно было поставить столы полукругом. Не рядами. Чтобы никто не сидел за чужой спиной.

Я успела представить, как мои ученики раскладывают тетради, снимают шарфы, смущенно переглядываются.

За стеной резко ударили.

Я вздрогнула.

Еще один удар, потом протяжный скрежет.

— Это надолго? — спросила я.

Родион посмотрел в сторону соседнего помещения.

— Сейчас снимают крепления. Минут двадцать, наверное.

— Я не про эти двадцать минут. Ремонт еще будет идти?

— Конечно.

Он произнес это как очевидную вещь.

Я повернулась к нему.

— Дина говорила, что шумные работы закончат до начала занятий.

— Когда у вас начало?

— Двенадцатого февраля.

Мужчина на мгновение замолчал.

— Двенадцатого?

— Да.

— Через шесть дней?

Я почувствовала, как у меня нагрелось лицо.

— Я умею считать.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Я не это имел в виду. Мне сказали, что постоянные занятия в этой части начнутся в марте.

— А мне показали комнату и предложили начинать в феврале.

За стеной снова загрохотало.

Я прижала папку к груди. Мужчина заметил движение, но никак его не прокомментировал.

— В какие часы вы собираетесь работать? — спросил он.

Я достала лист. Тот самый, с неровным краем.

— Две группы, по полтора часа. Пока в разные дни. Начало в восемнадцать тридцать.

Он протянул руку, но не взял бумагу сам.

Я подала.

Родион просмотрел расписание. На безымянном пальце у него было обручальное кольцо, простое, без узора. Я задержала взгляд на его руке и тут же отвела глаза.

— В эти вечера здесь могут работать до семи, — сказал он. — По нынешнему графику.

— Почему до семи?

— Потому что часть работ внизу можно выполнять, когда освобождаются комнаты. Приходится распределять людей.

— Здесь взрослые ученики. Они раньше не могут. У них работа.

— Я понимаю.

— Не очень похоже.

Он вернул мне лист.

— Эвелина, я не составлял расписание ваших занятий. И аренду с вами не обсуждал. У меня была другая информация.

Тон у него оставался ровным.

Именно этот тон меня и задел. За последние два дня я слишком много выслушала объяснений от мужчины, который говорил спокойно и считал, что этого достаточно.

— Тогда, наверное, нужно уточнить информацию, — сказала я. — Вместо того чтобы предлагать мне ждать марта.

— Я пока ничего вам не предложил.

Я открыла рот и остановилась.

Он действительно не предлагал ждать марта. Это я уже услышала за него.

Родион отвел взгляд в сторону двери, давая мне время. Я заметила седину у его висков и темную полосу пыли на рукаве. На столе возле окна лежали рулетка, карандаш и раскрытая папка с чертежами.

Я пришла с расписанием, о котором он услышал впервые, и уже успела ему нагрубить.

— Извините, — сказала я. — Просто дата уже обсуждалась с людьми.

— Они заплатили?

— Нет. Я не брала оплату, пока не будет окончательной договоренности.

Он кивнул.

— Тогда хорошо, что выяснили сейчас.

Мне захотелось ответить, что ничего хорошего здесь нет. Но за стеной прекратили стучать, и я вдруг услышала, как громко дышу.