Кратос – 2. Пасынок Империи

Император кивнул мне:

— Артур, пойдем. Разговор конфиденциальный. Встать можешь?

Идти оказалось метров пять до дивана в холле. Голова здорово кружилась, но дошел.

Леонид Аркадьевич кивнул высокому подтянутому господину, ждавшему у двери.

Тот прошел в палату.

По моим воспоминаниям, еще пару дней назад СБК возглавлял другой человек.

Император опустился на диван рядом со мной.

— Знаешь, в том, что случилось, и моя вина, — сказал Хазаровский. — Я позаботился о том, чтобы Александра Анатольевича не подкупили, и недостаточно о том, чтобы не убили.

— По-моему, второе легче, — заметил я.

— Но не лучше, — улыбнулся император. — Ты как себя чувствуешь?

— Голова кружится, а так почти нормально.

— Мне господин Лошарь говорил, что все идет почти замечательно, и дней через десять ты сможешь вернуться домой.

— В Психологический Центр, — уточнил я. — И даже не через десять дней, а через восемь.

— В Открытый Центр. Апелляцию не собираешься подавать?

— А вы бы мне что посоветовали?

— Я здесь не советчик, Артур, это дело твоей совести.

— А как вы оцениваете решение судьи, Леонид Аркадьевич?

— В общем, высоко. Конечно, надо у психологов спрашивать: клевета это или добросовестное заблуждение. Прецедент опасный, может напугать честных представителей его профессии. В конце концов, у них есть право на ошибку. Пусть лучше ошибаются, чем молчат. Долг журналиста указать на проблему. На то, чтобы с ней разбираться есть другие ведомства.

— А относительно меня?

— Артур, для того, чтобы справляться даже с очень редкостной сволочью существует закон, а не кулаки.

— Понятно. Ладно, не буду я ничего подавать.

— Я этого не слышал, — сказал он. — Сам решишь.

Дверь нашей палаты открылась, и на пороге возник тот самый высокий господин.

Хазаровский обернулся к нему.

— Все в порядке, Георгий Петрович?

— Более чем, — ответил тот.

— Ну, слава богу, Нагорный жить хочет.

Император положил мне руку на плечо, и повторил еще раз:

— Решай сам.

— И все-таки я не люблю этих гадов с ледяными глазами, — сказал Нагорный, когда я вернулся в палату и сел на кровать. — Еще посмотрим, что они там смогут.

— Александр Анатольевич, а вы давно смотрели на себя в зеркало? Причем прямо в глаза?

— Ледяные, да?

— Бывает.

— Ничего не поделаешь, профессия накладывает отпечаток. Вот уйду в отставку лет через двадцать, глядишь, и глаза потеплеют. Если раньше не убьют, конечно. Как сказал император: «За свою голову отвечаешь головой». И поспорить с этим трудно. Много ты услышал из императорской нотации?

— Много, — честно сказал я. — По-моему, все очень адекватно, взвешенно и разумно.

— Сволочь мстительная, — беззлобно прокомментировал Нагорный.

— И, по-моему, нарушение приказа императора тянет на Психологический Центр.

— Тянет, конечно. Но так он мне и дал отдохнуть пару недель в Психологическом Центре!

— Начальника СБК вообще снял…

— Меня не снимет. Где он еще такого дурака найдет!

— Александр Анатольевич, можно серьезный вопрос?

— Валяй!

— У меня, видимо, срок подачи апелляции кончится раньше, чем лечение здесь. Меня могут прямо отсюда вызвать в Центр?

— Ну, кто тебя из лазарета туда потащит? Они же не садисты. Сделают запрос нашему врачу Игорю Лошарю. Он им ответит, что ты еще слаб, еле ходишь, и не стоит подвергать опасности твое нежное здоровье. На что они автоматом отложат обследование и вежливо замолчат до следующего запроса. Ты даже не узнаешь.

— И что со всеми так или только в моем нежном случае?

— Со всеми, со всеми. Даже в случае весьма приличных сроков. По экономике-то уж точно.

— А кто отслеживает трансакции местного медперсонала?

— Молодец, Артур, смотришь в корень. Я отслеживаю. Мое ведомство. Так что можешь не надеяться, что задержишься здесь навечно.

После обеда к Нагорному пришла жена. Села рядом, взглянула на него заплаканными глазами.

— Сашенька…

Я оперативно слез с кровати и смылся в коридор.

Успел услышать за спиной отчаянный шепот:

— Сашенька, брось все это, у тебя дети.

— У всех дети, у всех семья. Это же не повод, чтобы ничего не делать. Светка! Ты же всегда меня поддерживала…

И разговор затих и превратился в невнятный шепот.

Я разлегся на диване и вылез в Сеть на предмет изучения разрекламированного Нагорным джихада.

Но к океанскому лайнеру, груженому телегами с подписями ненавистников, прессе явно прибавить было нечего. По поводу того, что стреляли в Нагорного и по поручению недоизловленного им ворья, никакого джихада не было, а напротив царил полный консенсус. Джихад начинался, когда речь заходила о конкретных фамилиях. И выкладывали их, действительно здоровыми списками.

Вечером меня навестила Марина. Она села у кровати, я взял ее руку в свои, стал целовать пальцы.

— Ну, я уж никак вас одних оставить не могу, — вмешался Нагорный.

— Извините, Александр Анатольевич, — сказал я и встал с кровати.

Мы с Мариной сбежали с глаз Нагорного в холл на тот же желтый диван, где со мной беседовал император.

— Артур, в университете тебя все поддерживают. Все за тебя.

— Спасибо им. Подписи еще не собирают?

— Как это не собирают? Уже две сотни собрали.

Я уже закончил с мизинчиком ее правой руки и перешел на левую.

— Марин, то, что я случайно попал под импульсный деструктор, нацеленный на Нагорного, не делает меня героем.

— Ты не случайно попал. Вы шли с ним бок о бок. Этот ролик всю Сеть обошел. Вы спускаетесь с ним по ступеням суда, о чем-то беседуете, и тут начинается стрельба.

Я перевернул ее руку и поцеловал в ладошку, то самое место, где скрещивались две линии, одну из них кажется раньше называли «линией удачи», а другую «линией сердца».

И уже не стал уточнять, о чем мы беседовали с Нагорным.

— И в суде вы были бок о бок и на одной стороне.

Я подумал, что в отблеске славы Нагорного, который случайно упал на меня вкупе со смертоносным лучом, есть своя прелесть. Но высказывать это вслух не стал.

— Артур, мы подадим подписи, и папа тебя простит.

— Твой папа считает, что решение суда правильное. Я с ним советовался, подавать ли апелляцию.

— Артур, подавай ради бога, мы отправим подписи в суд.

— Нагорный тоже считает, что не надо.

— Вышинский! — бросила она. — Ему бы побольше людей посадить.

Я подивился тому, как быстро славный герой Нагорный превращается в Вышинского, но промолчал.

Эти влажные глаза в тени невероятных ресниц интересовали меня куда больше всех Нагорных вместе взятых вкупе с Вышинскими.

И я коснулся губами уголка этого темного карего озера.

— Господа, мне кажется, здесь не совсем место, — услышал я голос доктора Лошаря где-то за спиной.

И Маринкины щеки налились краской.

— И Артур еще очень слаб, — добавил врач.

С последним утверждением в некотором смысле я бы совершенно не согласился.

— И в десять часов больница закрывается для посещения. Извините, Марина Леонидовна, но правила общие для всех.

Я, наверное, посмотрел на него, как на врага. Но делать было нечего, и мы с Мариной попрощались до завтра.

Утром ко мне пришел отец.

— Привет Артур! Доброе утро, господин генпрокурор.

Нагорный полусидел на кровати, но это было единственное его достижение. Подняться не пытался, да и не давали врачи.

Отец встал у окна и сложил на груди руки. По сравнению с несколько брутальным генпрокурором он смотрелся вольным художником, а не адмиралом.

— Прошу меня простить, но я, к сожалению, не могу вас покинуть, — сказал Нагорный.

— Вы нам не помешаете, господин генпрокурор, — ответил отец. — Артур, со мной связался твой адвокат. Он говорит, что ты отказываешься подавать апелляцию, хотя шансы неплохие.

Нагорный закинул руки за голову, поморщился от боли, но позы не поменял.

— Мы с Артуром решили, что он как честный и законопослушный человек, как только выздоровеет, поедет в Центр, и не будет заниматься лишним словоблудием.

— Артур, — повторил отец, полностью проигнорировав тираду Александра Анатольевича, — тебя что теперь господин Нагорный консультирует?

— В какой-то степени, — сказал я.

— А тебе не кажется не слишком разумным брать прокурора в качестве адвоката?

— Ты считаешь, что надо подавать?

— Безусловно. Во всем надо идти до конца.

— Угу, — вмешался Нагорный, — даже если ты не прав?

— Даже если не прав, — сказал отец, — чтобы не отучиться бороться в остальных случаях.

— Не досидели, мсье Вальдо, — заметил Александр Анатольевич. — Еще бы полгодика. Для ровного счета: не девять с половиной, а десять. Надо Ройтману поставить на вид: недоработка!

И глаза Александра Анатольевича приобрели тот самый службистский льдисто-стальной цвет.

— Евгений Львович вам не подчиняется, — сказал отец. — И у него на этот счет другое мнение. Вы, кстати, собираетесь идти до конца?

— Я прав.

— Несмотря на жертвы? Сколько человек пострадало три дня назад?

— Я прав, — повторил Нагорный.

— Не всегда.

— Я извинился. Если бы я шел до конца, мы бы с вами здесь не разговаривали. Как только я понял, что не прав, я остановился.

— Там дальше идти было некуда. Стенка! Все допрошены, все невиновны.

Нагорный вздохнул.

— Между прочим, у них новая методика, — заметил отец. — Они теперь вводят иглу в вену. Вроде антенны для связи с биомодераторами, насколько я понял. Так что ты морально готовься, Артур.

— Какое дело! Игла в вену! — усмехнулся Нагорный. — Совершенно не больно, как катетер. Уж, Артур, думаю не из тех, кого можно напугать булавочным уколом.

— Не в этом дело, — сказал отец. — Эффективная весьма методика. Тормозов не остается вообще. Выпотрашивает на раз. Чувствуешь себя этакой биомассой абсолютно без воли к сопротивлению.

— Спасибо за высокую оценку, — усмехнулся Нагорный, — работаем. Знаете, господа, что меня больше всего поражает в этом деле? Дело ведь плевое, возможный курс совершенно плевый: не десять лет, не год — максимум месяц в Открытом Центре! И три здоровых мужика — вы, мсье Вальдо, я и император — три дня обсуждают, подавать ли апелляцию нашему замечательному мальчику. Студенты подписи собирают! Не рыпаться, подчиниться, сделать, что сказано — и не гневить бога!

И мне стало откровенно стыдно, что я отнимаю драгоценное время «трех здоровых мужиков» на всякую ерунду.

— Не рыпаться его еще научат, — сказал отец. — В его возрасте положено «рыпаться». И нет в восемнадцать лет ничего «плевого». Артур, ты-то уверен в своей правоте?

— Нет, — сказал я. — Три дня назад был уверен.

— У тебя нет внутреннего стержня, Артур, — заметил отец. — Колеблешься, как тростник на ветру. Надо вырабатывать.

7. Апелляция

На следующий день я подал апелляцию.

После занятий ко мне пришла Марина. Врач разрешил мне выйти на воздух, во внутренний двор. Там была площадка для мини-гольфа, очень приличная: искусственные маленькие скалы, водопады, ручьи, модель парусника на боку, цветущий жасмин и клематисы. И восемнадцать лунок.

Рука еще болела, но я чувствовал себя вполне в состоянии составить партию. А Марина обязалась бегать за мячиком. Последнее условие казалось мне не совсем правильным, но доктор Лошарь настоял.

Нагорный увязался за нами.

— Ребята, сто лет не играл в гольф! Я вам не слишком помешаю, если поболею?

Его фото на поле для гольфа, причем большом, я видел последний раз где-то за неделю до покушения. Но сказать «слишком» раненому герою язык не повернулся. Я очень надеялся, что Игорь Николаевич ему запретит, но тот горячо поддержал идею: больному нужен свежий воздух. И чуть не на себе дотащил его до скамейки у первой лунки. Ходил господин генпрокурор еще откровенно паршиво, как древний старик. И я только сейчас заметил, что со дня суда в его волосах здорово прибавилось седины.

И тут же простил ему назойливость.

— Давайте я поведу счет, — предложил он.

Мы согласились, во время игры не хочется отвлекаться.

Первая дорожка была простая с выступом и поворотом. Пар1[1] был два. И у меня был пар. Марина забила с третьего раза.

Нагорный честно считал и сбрасывал результаты нам на кольца связи.

— А в Психологическом Центре гольф есть? — весело спросил я.

— Ты удивишься, Артур, есть, — сказал генпрокурор. — Я Закрытый Центр имею в виду. При Страдине не было. А теперь построили, жестоко же лишать людей привычной игры. Правда, не большое поле, а мини-гольф, как здесь, только поскромнее.

И все шло как по маслу, правда, Марина чуть-чуть выигрывала. И так до седьмой лунки. Знаю я эту дорожку! Хуже только в бочку попадать. Мячик надо загнать под искусственную скалу, внутренняя поверхность которой сделана в виде мертвой петли, и оттуда он должен упасть в широкую вазу с песком.

Марина била один раз, второй, третий, и мячик все не долетал и скатывался обратно.

— Ну, кто же так бьет! — сокрушался Нагорный. — Марина, да бейте вы сильнее.

Мячик опять не долетел и упрямо скатился обратно. Марина обреченно остановила его клюшкой.

— Ах, Марина, — прокомментировал Навальный. — Не расстраивайтесь. Вы бьете так красиво, что право уже неважно, куда.

Она ударила в пятый раз и, видимо, сильно. Описав положенную ему по законам физики параболическую траекторию, хитрый мяч угодил прямо в ручей у подножия скалы.

— Да за что ж вы его купаете! — прокомментировал Нагорный.

Следующие две попытки снова закончились недолетами.

— Семь, — сказал Нагорный. — Лунка проиграна.

И бестрепетно вписал Маринке восьмерку.

— Ну, давай, герой, покажи класс, — сказал он мне.

Я взял клюшку и ударил как следует. Мячик приземлился на соседнюю дорожку.

— Двоечник! — прокомментировал Нагорный. — Чему вас только в Университете учат?

В следующий раз проклятый мяч угодил в тот же ручей, причем, по-моему, на то же место.

— Артур, — сказал генпрокурор, — ты силушку-то рассчитывай молодецкую.

Я попробовал, было, рассчитать, и получил недолет.

— Три, — сказал Нагорный.

Четвертый раз оказался не лучше третьего, а в пятый мяч пролетел от вазы буквально в двух сантиметрах.

— Мазила, — прокомментировал генпрокурор.

В шестой он упал откуда-то с верхней точки мертвой петли и прикатился к моим ногам.

— Хоть сам вставай, — сказал Нагорный.

Седьмая попытка окончилась для мяча купанием.

— Семь, — сказал генпрокурор. — Лунка проиграна.

И влепил мне законную восьмерку.

— Александр Анатольевич, лунка трудная, — сказал я.

— Нечего на лунку пенять, коли руки кривы. Помоги-ка мне.

Я подошел, подал ему руку, он тяжело встал, но доковылял до проклятой дорожки.

— Клюшку давай.

Он взял ее совершенно профессионально, так что я четко понял, что только так и никак иначе и стоит держать клюшку для гольфа.

— Мячик положи, — приказал он.

Я положил мячик перед клюшкой.

Он ударил резко, но не слишком сильно. Мяч вкатился на внутреннюю поверхность мертвой петли, и изящно спикировал вниз прямо в песок в недостижимой вазе.

Это было какое-то чудо. Наверное, мы с Мариной одновременно открыли рты.

— Вот так! — сказал Нагорный.

И тихо мне:

— Зря ты меня не послушал. Большой катастрофы не случилось, конечно. Но не красиво это, не по-мужски.

Я не сразу понял, что это он об апелляции.

Я взглянул на Марину, и лучше бы я этого не делал, потому что она смотрела на Нагорного так, что ей впору было напомнить, что у него жена, двое детей и вообще он ей в отцы годится.

И уж было собирался что-нибудь ляпнуть по этому поводу, но Нагорный закашлялся тем самым жутким кашлем, как в первый день нашего совместного больничного существования.

И я отвел его к скамейке.

Во двор выбежал Игорь Николаевич и велел ему возвращаться в палату. Мне показалось неправильным бросать его в таком состоянии, да и ему понадобилось мое плечо.

Так что партия осталась незаконченной. По результатам первых семи лунок выиграла Марина.

Вечером мне сообщили, что кассационное разбирательство назначено через неделю.

— Кто будет рассматривать дело уже известно? — спросил Нагорный.

Он лежал под капельницей, но это не делало его менее разговорчивым.

— Осипенко, какая-то.

— Осипенко не какая-то, а Карина Юрьевна, — с уважением заметил Нагорный. — Очень грамотный юрист.

Я уже знал, что высокая оценка судьи Нагорным не сулит мне ничего хорошего.

— Я понимаю, почему твой адвокат так оптимистичен, — сказал он. — Руткевич, ведь, да?

Я кивнул.

— Ты ранен, — продолжил Нагорный, — валяешься в больнице на соседней кровати со мной. Еще два года назад, до реформ Хазаровского-Ройтмана, действовала система смягчающих и отягчающих обстоятельств. И суд давал срок с их учетом. Сейчас все эти обстоятельства никого не волнуют. Если только не меняют категорию преступления. То есть, например, если ты просто кого-то убил — тебя отправят в блок «С», а если еще и ограбил — то в блок «D». Но на продолжительность психокоррекции даже это не влияет. Она зависит исключительно от твоего внутреннего состояния и либо нужна, либо нет. И делать ее будут ровно столько, сколько необходимо психологам, чтобы нормализовать ситуацию.

— Руткевич не знает современной практики?

— Да знает! Просто есть корреляция между наличием «смягчающих обстоятельств» и продолжительностью лечения. И сейчас есть. Но это корреляция, а не причинно-следственная связь. Положительные моменты — не причина сокращения курса, а проявление лучшей психологической ситуации, которую нужно меньше корректировать. Но твое ранение не может быть таким симптомом. Просто случайность. Увы!

— То есть шансов по-прежнему нет? — спросил я.

— Никаких, — беспощадно повторил Нагорный.

За неделю я научился попадать в недостижимый песок, а Нагорный еще пару раз показывал нам «класс»: попав с первого раза в бочку, которую мы с Мариной благополучно проиграли, и, проведя мячик узким проходом на горке.

В последнем случае он даже не закашлялся и обошелся без капельницы.

Вечером, за день до предполагаемого кассационного разбирательства, к нам в палату зашел Игорь Николаевич.

— Артур, был запрос из суда о том, можете ли участвовать в судебном заседании. Я сказал, что нет.

Честно говоря, я не понимал, почему я не могу участвовать в заседании, если каждый день играю в гольф.

— Это почему? — спросил Нагорный.

— Александр Анатольевич, Артур, конечно, сможет участвовать в заседании, но после этого велика вероятность, что ему придется ехать в ОПЦ, а это рано, пусть окрепнет.

— Ну, ладно, — сказал генпрокурор. — Специалисту виднее.

— Заседание отложили на десять дней, — сказал врач. — Этого нам хватит.

— И через десять дней, чтоб был там, как штык, — сказал Нагорный.

— Да, куда ж я денусь, — заметил я. — Если я там не буду, как штык, император меня заживо сварит в кипящем жидком азоте.

Вечером пришла еще одна новость.

— Артур, а ты знаешь, что Кривин не подал апелляцию? — спросил Александр Анатольевич. — Сегодня был последний срок. Признаться, я удивлен. Думал, уж эта сволочь подаст немедленно.

— Так может, он невиновен, — заметил я.

— Может. Но тогда зачем было выжидать десять дней? В ОПЦ можно было пойти сразу. Уже бы все было ясно, он бы был дома, и душа у него не болела, что нужно идти на психологический опрос. Ну, ладно. Посмотрим, что завтра будет.

Утром события развивались.

— Сейчас около одиннадцати, — заметил Нагорный. — В десять утра наш общий знакомый Кривин должен был явиться в Центр. И не явился.

— Как это?

Мысль о том, что туда можно вот так взять и не явиться, просто не приходила мне в голову.

— Она и не должна приходить в голову законопослушному человеку, — сказал Александр Анатольевич.

— И что теперь?

— Хуже всего, что психолог не может с ним связаться. Чтобы доехать до Центра, надо сделать над собой некоторое усилие. Не у всех получается. Тогда психолог свяжется, напомнит, может и домой заехать. Может и с полицией. И доставят в Центр. Если только клиент не болтается в петле. Вешаться из-за этого конечно глупость несусветная, но у меня был один такой случай. Единственный раз, когда я пожалел, что мы не взяли человека под стражу. Можно было. Там курс был больше раз в двадцать, чем может случиться у нашего журналиста. Но что-то непохоже на Кривина в петле болтаться.

— За ним сейчас поедут?

— Уже. Минут через пятнадцать узнаем, что там.

Через пятнадцать минут выяснилось, что дом Сергея Кривина пуст и, видимо, покинут несколько дней назад.

— М-да, — сказал Нагорный, — чтобы человек ударился в бега перед психологическим опросом — это первый случай в моей практике. Даже, если виновен. Ну, месяц психокоррекции максимум!

В палату вошел Игорь Николаевич.

— Господа, к вам император, — сказал он.

Хазаровский вошел, как всегда, движением ладони приказал нам не вставать, кивнул мне и подсел к Нагорному.

По-моему, генпрокурор морально приготовился к очередной головомойке. По крайней мере, вид у него был настороженный.

— Саша, как ты себя чувствуешь? — традиционно начал Леонид Аркадьевич.

— Почти отлично. Уже работаю.

— Я заметил.

Когда человек выходит в Сеть через кольцо связи, мысленно разговаривает по нему, записывает на него, внешний наблюдатель может вообще ничего не заметить. Разве что тот факт, что сосед твой отключается от реальности и почти перестает реагировать на окружающее.

Да, в последнее время, Александр Анатольевич действительно стал молчаливее и часто лежал на кровати, полузакрыв глаза. Я думал, что он просто плохо себя чувствует и старался не мешать.

А если его работу заметил Хазаровский, значит и результат был.

— Что ты думаешь о бегстве Сергея Кривина? — спросил император.

— Мне выйти? — спросил я.

— Нет, нет, Артур. Это и тебя касается, — сказал Хазаровский. — Ты же его знаешь, ты с ним судился.

— Я в полном недоумении, если честно, — ответил Нагорный. — Не бывает! Глупо! Он же честно заработал себе еще одну статью, которая гораздо тяжелее клеветы.

— Угу! Неисполнение судебного решения.

— Да. Тянет месяца на три.

— Саша, у меня есть свои соображения, я даже предпринял некоторые действия, но я хочу услышать твое мнение как профессионала. Что могло случиться?

— Либо он мертв, либо знает что-то такое, что ни в коем случае не хочет ложиться под биопрограммер в ОПЦ. Его же так еще не допрашивали.

— Вот именно, — сказал император. — Я уже подключил СБК.

— Ну, честно говоря, найти человека по кольцу связи — не теорема Тракля. Оно же сигналит.

— Знать бы еще, где сигналит. Он за десять дней далеко мог уйти. Где искать? На Кратосе? На Тессе? На Дарте? Или еще дальше?

— Я сейчас буду оправдываться, — вздохнул Нагорный.

— Не за что тебе оправдываться. Его по закону не могли арестовать. За клевету нельзя взять под стражу.

— Мои ребята его уже ищут, к вечеру, думаю, найдут. По крайней мере, если он не покинул пределы Империи.

— Будем надеяться, — сказал Хазаровский.

К вечеру Кривина не нашли. Последняя трансакция с его кольца была зарегистрирована на Тессе пять дней назад. В столице Версай-нуво. Еще точнее в районе космопорта.