Кратос – 2. Пасынок Империи

— Ну, я уж никак вас одних оставить не могу, — вмешался Нагорный.

— Извините, Александр Анатольевич, — сказал я и встал с кровати.

Мы с Мариной сбежали с глаз Нагорного в холл на тот же желтый диван, где со мной беседовал император.

— Артур, в университете тебя все поддерживают. Все за тебя.

— Спасибо им. Подписи еще не собирают?

— Как это не собирают? Уже две сотни собрали.

Я уже закончил с мизинчиком ее правой руки и перешел на левую.

— Марин, то, что я случайно попал под импульсный деструктор, нацеленный на Нагорного, не делает меня героем.

— Ты не случайно попал. Вы шли с ним бок о бок. Этот ролик всю Сеть обошел. Вы спускаетесь с ним по ступеням суда, о чем-то беседуете, и тут начинается стрельба.

Я перевернул ее руку и поцеловал в ладошку, то самое место, где скрещивались две линии, одну из них кажется раньше называли «линией удачи», а другую «линией сердца».

И уже не стал уточнять, о чем мы беседовали с Нагорным.

— И в суде вы были бок о бок и на одной стороне.

Я подумал, что в отблеске славы Нагорного, который случайно упал на меня вкупе со смертоносным лучом, есть своя прелесть. Но высказывать это вслух не стал.

— Артур, мы подадим подписи, и папа тебя простит.

— Твой папа считает, что решение суда правильное. Я с ним советовался, подавать ли апелляцию.

— Артур, подавай ради бога, мы отправим подписи в суд.

— Нагорный тоже считает, что не надо.

— Вышинский! — бросила она. — Ему бы побольше людей посадить.

Я подивился тому, как быстро славный герой Нагорный превращается в Вышинского, но промолчал.

Эти влажные глаза в тени невероятных ресниц интересовали меня куда больше всех Нагорных вместе взятых вкупе с Вышинскими.

И я коснулся губами уголка этого темного карего озера.

— Господа, мне кажется, здесь не совсем место, — услышал я голос доктора Лошаря где-то за спиной.

И Маринкины щеки налились краской.

— И Артур еще очень слаб, — добавил врач.

С последним утверждением в некотором смысле я бы совершенно не согласился.

— И в десять часов больница закрывается для посещения. Извините, Марина Леонидовна, но правила общие для всех.

Я, наверное, посмотрел на него, как на врага. Но делать было нечего, и мы с Мариной попрощались до завтра.

Утром ко мне пришел отец.

— Привет Артур! Доброе утро, господин генпрокурор.

Нагорный полусидел на кровати, но это было единственное его достижение. Подняться не пытался, да и не давали врачи.

Отец встал у окна и сложил на груди руки. По сравнению с несколько брутальным генпрокурором он смотрелся вольным художником, а не адмиралом.

— Прошу меня простить, но я, к сожалению, не могу вас покинуть, — сказал Нагорный.

— Вы нам не помешаете, господин генпрокурор, — ответил отец. — Артур, со мной связался твой адвокат. Он говорит, что ты отказываешься подавать апелляцию, хотя шансы неплохие.

Нагорный закинул руки за голову, поморщился от боли, но позы не поменял.

— Мы с Артуром решили, что он как честный и законопослушный человек, как только выздоровеет, поедет в Центр, и не будет заниматься лишним словоблудием.

— Артур, — повторил отец, полностью проигнорировав тираду Александра Анатольевича, — тебя что теперь господин Нагорный консультирует?

— В какой-то степени, — сказал я.

— А тебе не кажется не слишком разумным брать прокурора в качестве адвоката?

— Ты считаешь, что надо подавать?

— Безусловно. Во всем надо идти до конца.

— Угу, — вмешался Нагорный, — даже если ты не прав?

— Даже если не прав, — сказал отец, — чтобы не отучиться бороться в остальных случаях.

— Не досидели, мсье Вальдо, — заметил Александр Анатольевич. — Еще бы полгодика. Для ровного счета: не девять с половиной, а десять. Надо Ройтману поставить на вид: недоработка!

И глаза Александра Анатольевича приобрели тот самый службистский льдисто-стальной цвет.

— Евгений Львович вам не подчиняется, — сказал отец. — И у него на этот счет другое мнение. Вы, кстати, собираетесь идти до конца?

— Я прав.

— Несмотря на жертвы? Сколько человек пострадало три дня назад?

— Я прав, — повторил Нагорный.

— Не всегда.

— Я извинился. Если бы я шел до конца, мы бы с вами здесь не разговаривали. Как только я понял, что не прав, я остановился.

— Там дальше идти было некуда. Стенка! Все допрошены, все невиновны.

Нагорный вздохнул.

— Между прочим, у них новая методика, — заметил отец. — Они теперь вводят иглу в вену. Вроде антенны для связи с биомодераторами, насколько я понял. Так что ты морально готовься, Артур.

— Какое дело! Игла в вену! — усмехнулся Нагорный. — Совершенно не больно, как катетер. Уж, Артур, думаю не из тех, кого можно напугать булавочным уколом.

— Не в этом дело, — сказал отец. — Эффективная весьма методика. Тормозов не остается вообще. Выпотрашивает на раз. Чувствуешь себя этакой биомассой абсолютно без воли к сопротивлению.

— Спасибо за высокую оценку, — усмехнулся Нагорный, — работаем. Знаете, господа, что меня больше всего поражает в этом деле? Дело ведь плевое, возможный курс совершенно плевый: не десять лет, не год — максимум месяц в Открытом Центре! И три здоровых мужика — вы, мсье Вальдо, я и император — три дня обсуждают, подавать ли апелляцию нашему замечательному мальчику. Студенты подписи собирают! Не рыпаться, подчиниться, сделать, что сказано — и не гневить бога!

И мне стало откровенно стыдно, что я отнимаю драгоценное время «трех здоровых мужиков» на всякую ерунду.

— Не рыпаться его еще научат, — сказал отец. — В его возрасте положено «рыпаться». И нет в восемнадцать лет ничего «плевого». Артур, ты-то уверен в своей правоте?

— Нет, — сказал я. — Три дня назад был уверен.

— У тебя нет внутреннего стержня, Артур, — заметил отец. — Колеблешься, как тростник на ветру. Надо вырабатывать.

7. Апелляция

На следующий день я подал апелляцию.

После занятий ко мне пришла Марина. Врач разрешил мне выйти на воздух, во внутренний двор. Там была площадка для мини-гольфа, очень приличная: искусственные маленькие скалы, водопады, ручьи, модель парусника на боку, цветущий жасмин и клематисы. И восемнадцать лунок.

Рука еще болела, но я чувствовал себя вполне в состоянии составить партию. А Марина обязалась бегать за мячиком. Последнее условие казалось мне не совсем правильным, но доктор Лошарь настоял.

Нагорный увязался за нами.

— Ребята, сто лет не играл в гольф! Я вам не слишком помешаю, если поболею?

Его фото на поле для гольфа, причем большом, я видел последний раз где-то за неделю до покушения. Но сказать «слишком» раненому герою язык не повернулся. Я очень надеялся, что Игорь Николаевич ему запретит, но тот горячо поддержал идею: больному нужен свежий воздух. И чуть не на себе дотащил его до скамейки у первой лунки. Ходил господин генпрокурор еще откровенно паршиво, как древний старик. И я только сейчас заметил, что со дня суда в его волосах здорово прибавилось седины.

И тут же простил ему назойливость.

— Давайте я поведу счет, — предложил он.

Мы согласились, во время игры не хочется отвлекаться.

Первая дорожка была простая с выступом и поворотом. Пар был два. И у меня был пар. Марина забила с третьего раза.

Нагорный честно считал и сбрасывал результаты нам на кольца связи.

— А в Психологическом Центре гольф есть? — весело спросил я.

— Ты удивишься, Артур, есть, — сказал генпрокурор. — Я Закрытый Центр имею в виду. При Страдине не было. А теперь построили, жестоко же лишать людей привычной игры. Правда, не большое поле, а мини-гольф, как здесь, только поскромнее.

И все шло как по маслу, правда, Марина чуть-чуть выигрывала. И так до седьмой лунки. Знаю я эту дорожку! Хуже только в бочку попадать. Мячик надо загнать под искусственную скалу, внутренняя поверхность которой сделана в виде мертвой петли, и оттуда он должен упасть в широкую вазу с песком.

Марина била один раз, второй, третий, и мячик все не долетал и скатывался обратно.

— Ну, кто же так бьет! — сокрушался Нагорный. — Марина, да бейте вы сильнее.

Мячик опять не долетел и упрямо скатился обратно. Марина обреченно остановила его клюшкой.

— Ах, Марина, — прокомментировал Навальный. — Не расстраивайтесь. Вы бьете так красиво, что право уже неважно, куда.

Она ударила в пятый раз и, видимо, сильно. Описав положенную ему по законам физики параболическую траекторию, хитрый мяч угодил прямо в ручей у подножия скалы.

— Да за что ж вы его купаете! — прокомментировал Нагорный.

Следующие две попытки снова закончились недолетами.

— Семь, — сказал Нагорный. — Лунка проиграна.

И бестрепетно вписал Маринке восьмерку.

— Ну, давай, герой, покажи класс, — сказал он мне.

Я взял клюшку и ударил как следует. Мячик приземлился на соседнюю дорожку.

— Двоечник! — прокомментировал Нагорный. — Чему вас только в Университете учат?

В следующий раз проклятый мяч угодил в тот же ручей, причем, по-моему, на то же место.

— Артур, — сказал генпрокурор, — ты силушку-то рассчитывай молодецкую.

Я попробовал, было, рассчитать, и получил недолет.

— Три, — сказал Нагорный.

Четвертый раз оказался не лучше третьего, а в пятый мяч пролетел от вазы буквально в двух сантиметрах.

— Мазила, — прокомментировал генпрокурор.

В шестой он упал откуда-то с верхней точки мертвой петли и прикатился к моим ногам.

— Хоть сам вставай, — сказал Нагорный.

Седьмая попытка окончилась для мяча купанием.

— Семь, — сказал генпрокурор. — Лунка проиграна.

И влепил мне законную восьмерку.

— Александр Анатольевич, лунка трудная, — сказал я.

— Нечего на лунку пенять, коли руки кривы. Помоги-ка мне.

Я подошел, подал ему руку, он тяжело встал, но доковылял до проклятой дорожки.

— Клюшку давай.

Он взял ее совершенно профессионально, так что я четко понял, что только так и никак иначе и стоит держать клюшку для гольфа.

— Мячик положи, — приказал он.

Я положил мячик перед клюшкой.

Он ударил резко, но не слишком сильно. Мяч вкатился на внутреннюю поверхность мертвой петли, и изящно спикировал вниз прямо в песок в недостижимой вазе.

Это было какое-то чудо. Наверное, мы с Мариной одновременно открыли рты.

— Вот так! — сказал Нагорный.

И тихо мне:

— Зря ты меня не послушал. Большой катастрофы не случилось, конечно. Но не красиво это, не по-мужски.

Я не сразу понял, что это он об апелляции.

Я взглянул на Марину, и лучше бы я этого не делал, потому что она смотрела на Нагорного так, что ей впору было напомнить, что у него жена, двое детей и вообще он ей в отцы годится.

И уж было собирался что-нибудь ляпнуть по этому поводу, но Нагорный закашлялся тем самым жутким кашлем, как в первый день нашего совместного больничного существования.

И я отвел его к скамейке.

Во двор выбежал Игорь Николаевич и велел ему возвращаться в палату. Мне показалось неправильным бросать его в таком состоянии, да и ему понадобилось мое плечо.

Так что партия осталась незаконченной. По результатам первых семи лунок выиграла Марина.

Вечером мне сообщили, что кассационное разбирательство назначено через неделю.

— Кто будет рассматривать дело уже известно? — спросил Нагорный.

Он лежал под капельницей, но это не делало его менее разговорчивым.

— Осипенко, какая-то.

— Осипенко не какая-то, а Карина Юрьевна, — с уважением заметил Нагорный. — Очень грамотный юрист.

Я уже знал, что высокая оценка судьи Нагорным не сулит мне ничего хорошего.

— Я понимаю, почему твой адвокат так оптимистичен, — сказал он. — Руткевич, ведь, да?

Я кивнул.

— Ты ранен, — продолжил Нагорный, — валяешься в больнице на соседней кровати со мной. Еще два года назад, до реформ Хазаровского-Ройтмана, действовала система смягчающих и отягчающих обстоятельств. И суд давал срок с их учетом. Сейчас все эти обстоятельства никого не волнуют. Если только не меняют категорию преступления. То есть, например, если ты просто кого-то убил — тебя отправят в блок «С», а если еще и ограбил — то в блок «D». Но на продолжительность психокоррекции даже это не влияет. Она зависит исключительно от твоего внутреннего состояния и либо нужна, либо нет. И делать ее будут ровно столько, сколько необходимо психологам, чтобы нормализовать ситуацию.

— Руткевич не знает современной практики?

— Да знает! Просто есть корреляция между наличием «смягчающих обстоятельств» и продолжительностью лечения. И сейчас есть. Но это корреляция, а не причинно-следственная связь. Положительные моменты — не причина сокращения курса, а проявление лучшей психологической ситуации, которую нужно меньше корректировать. Но твое ранение не может быть таким симптомом. Просто случайность. Увы!

— То есть шансов по-прежнему нет? — спросил я.

— Никаких, — беспощадно повторил Нагорный.

За неделю я научился попадать в недостижимый песок, а Нагорный еще пару раз показывал нам «класс»: попав с первого раза в бочку, которую мы с Мариной благополучно проиграли, и, проведя мячик узким проходом на горке.

В последнем случае он даже не закашлялся и обошелся без капельницы.

Вечером, за день до предполагаемого кассационного разбирательства, к нам в палату зашел Игорь Николаевич.

— Артур, был запрос из суда о том, можете ли участвовать в судебном заседании. Я сказал, что нет.

Честно говоря, я не понимал, почему я не могу участвовать в заседании, если каждый день играю в гольф.

— Это почему? — спросил Нагорный.

— Александр Анатольевич, Артур, конечно, сможет участвовать в заседании, но после этого велика вероятность, что ему придется ехать в ОПЦ, а это рано, пусть окрепнет.

— Ну, ладно, — сказал генпрокурор. — Специалисту виднее.

— Заседание отложили на десять дней, — сказал врач. — Этого нам хватит.

— И через десять дней, чтоб был там, как штык, — сказал Нагорный.

— Да, куда ж я денусь, — заметил я. — Если я там не буду, как штык, император меня заживо сварит в кипящем жидком азоте.

Вечером пришла еще одна новость.

— Артур, а ты знаешь, что Кривин не подал апелляцию? — спросил Александр Анатольевич. — Сегодня был последний срок. Признаться, я удивлен. Думал, уж эта сволочь подаст немедленно.

— Так может, он невиновен, — заметил я.

— Может. Но тогда зачем было выжидать десять дней? В ОПЦ можно было пойти сразу. Уже бы все было ясно, он бы был дома, и душа у него не болела, что нужно идти на психологический опрос. Ну, ладно. Посмотрим, что завтра будет.

Утром события развивались.

— Сейчас около одиннадцати, — заметил Нагорный. — В десять утра наш общий знакомый Кривин должен был явиться в Центр. И не явился.

— Как это?

Мысль о том, что туда можно вот так взять и не явиться, просто не приходила мне в голову.

— Она и не должна приходить в голову законопослушному человеку, — сказал Александр Анатольевич.

— И что теперь?

— Хуже всего, что психолог не может с ним связаться. Чтобы доехать до Центра, надо сделать над собой некоторое усилие. Не у всех получается. Тогда психолог свяжется, напомнит, может и домой заехать. Может и с полицией. И доставят в Центр. Если только клиент не болтается в петле. Вешаться из-за этого конечно глупость несусветная, но у меня был один такой случай. Единственный раз, когда я пожалел, что мы не взяли человека под стражу. Можно было. Там курс был больше раз в двадцать, чем может случиться у нашего журналиста. Но что-то непохоже на Кривина в петле болтаться.

— За ним сейчас поедут?

— Уже. Минут через пятнадцать узнаем, что там.

Через пятнадцать минут выяснилось, что дом Сергея Кривина пуст и, видимо, покинут несколько дней назад.

— М-да, — сказал Нагорный, — чтобы человек ударился в бега перед психологическим опросом — это первый случай в моей практике. Даже, если виновен. Ну, месяц психокоррекции максимум!

В палату вошел Игорь Николаевич.

— Господа, к вам император, — сказал он.

Хазаровский вошел, как всегда, движением ладони приказал нам не вставать, кивнул мне и подсел к Нагорному.

По-моему, генпрокурор морально приготовился к очередной головомойке. По крайней мере, вид у него был настороженный.

— Саша, как ты себя чувствуешь? — традиционно начал Леонид Аркадьевич.

— Почти отлично. Уже работаю.

— Я заметил.

Когда человек выходит в Сеть через кольцо связи, мысленно разговаривает по нему, записывает на него, внешний наблюдатель может вообще ничего не заметить. Разве что тот факт, что сосед твой отключается от реальности и почти перестает реагировать на окружающее.

Да, в последнее время, Александр Анатольевич действительно стал молчаливее и часто лежал на кровати, полузакрыв глаза. Я думал, что он просто плохо себя чувствует и старался не мешать.

А если его работу заметил Хазаровский, значит и результат был.

— Что ты думаешь о бегстве Сергея Кривина? — спросил император.

— Мне выйти? — спросил я.

— Нет, нет, Артур. Это и тебя касается, — сказал Хазаровский. — Ты же его знаешь, ты с ним судился.

— Я в полном недоумении, если честно, — ответил Нагорный. — Не бывает! Глупо! Он же честно заработал себе еще одну статью, которая гораздо тяжелее клеветы.

— Угу! Неисполнение судебного решения.

— Да. Тянет месяца на три.

— Саша, у меня есть свои соображения, я даже предпринял некоторые действия, но я хочу услышать твое мнение как профессионала. Что могло случиться?

— Либо он мертв, либо знает что-то такое, что ни в коем случае не хочет ложиться под биопрограммер в ОПЦ. Его же так еще не допрашивали.

— Вот именно, — сказал император. — Я уже подключил СБК.

— Ну, честно говоря, найти человека по кольцу связи — не теорема Тракля. Оно же сигналит.

— Знать бы еще, где сигналит. Он за десять дней далеко мог уйти. Где искать? На Кратосе? На Тессе? На Дарте? Или еще дальше?

— Я сейчас буду оправдываться, — вздохнул Нагорный.

— Не за что тебе оправдываться. Его по закону не могли арестовать. За клевету нельзя взять под стражу.

— Мои ребята его уже ищут, к вечеру, думаю, найдут. По крайней мере, если он не покинул пределы Империи.

— Будем надеяться, — сказал Хазаровский.

К вечеру Кривина не нашли. Последняя трансакция с его кольца была зарегистрирована на Тессе пять дней назад. В столице Версай-нуво. Еще точнее в районе космопорта.

Последний факт не очень обнадеживал.

Нагорный охотно делился со мной информацией, правда, взяв обязательство не трепаться.

Еще через два дня нашли Кривинское кольцо. Его кто-то сунул в мусорный бак на задворках того же космопорта.

Хозяин же, как в воду канул.

— Ничего, — прокомментировал Александр Анатольевич. — По сигналам модов тоже можно найти человека… если только он кровь не отфильтровал. Господи! В чем же он замешан?

Кривина не нашли и на третий день, и на четвертый.

Нагорный злился и кусал губы.

На следующий день я собирался домой, мне еще надо было переговорить с адвокатом. Я нанял собственного преподавателя права, надо сказать довольно известного: Станислава Давидовича Руткевича. Кроме того, он был тессианцем и соседом моего отца. В качестве моего опекуна, оплачивал тессианское светило, понятно, Хазаровский.

Нагорный не преминул мне попенять, что я транжирю госсредства и мог бы нанять кого-нибудь подешевле. Хотя, мне совершенно точно известно, что император оплачивал это из личного кошелька. Между прочим, с сайта Нагорного и известно.

— Если бы не ты, Леонид Аркадьевич наверняка нашел бы этим деньгам лучшее применение.

Я промолчал, сделав вид, что очень занят сбором вещей.

— Артур, ты меня навести завтра после заседания, хорошо? — попросил он на прощание.

— Ну, если меня не скрутят по рукам и ногам и не отправят в Центр срочным порядком.

— Да, кому ты нужен! Сам доедешь, когда пригласят. И не сразу после заседания, на следующий день, скорее всего. Приходи завтра, я тебе все расскажу.

На кассационном разбирательстве мой адвокат расписал, что я его лучший студент и вообще славный парень, мои однокашники, как и обещали, пришли с подписями и скинули их судье на кольцо.

Карина Юрьевна спросила меня, как я сам оцениваю свой поступок.

Я сказал, что в принципе считаю себя правым, но у меня есть определенные сомнения по поводу метода, и что конечно решить дело по закону было бы более правильно.

И меня снова признали виновным и обязали пройти обследование в ОПЦ. Отличий не было. Никаких.

Часа в четыре я был уже в больнице у Нагорного.

— Я смотрел заседание на портале суда, — сказал он. — Бедная тетушка Осипенко! Как же ей хотелось тебя оправдать! Это было просто видно. Невооруженным глазом. Как в человеке борются веление сердца с велением долга. И последний, наконец, побеждает. Картинка!

— Почему же не оправдала? — спросил я.

— Потому что не могла. У нее имя, репутация. Понимаешь, юриспруденция — точная наука. При Страдине, конечно, господа юристы умножали два на два и сплошь и рядом получали пять. Но сейчас, слава богу, другие времена.

— Значит, все, — сказал я. — Мне ехать в Центр.

— Нос подними! — улыбнулся Нагорный. — Это пока обследование.

— Ладно, что там с Кривиным? — спросил я.

— Да ни черта! — выругался Нагорный. — Давай лучше о тебе поговорим. В Открытый Центр тебе, скорее всего, завтра часам к десяти, такова обычная практика. Адрес лови.

И адрес вместе с привязкой к навигатору упал мне на кольцо. Оказалось где-то на севере Кириополя, почти в зеленой зоне.

— Свяжутся с тобой, наверное, сегодня вечером. По крайней мере, я просил Евгения Львовича, чтобы психологи связывались с клиентами заранее и не бросали письма, как в случае Кривина, а обязательно говорили. Он вроде не возражал. Так. Тебе сбросят адрес, который у тебя уже есть, и скажут во сколько, какой этаж и номер кабинета. Не опаздывай, пожалуйста. Неисполнение судебного решения, куда более тяжелая статья. Курс больше раза в три.

— Да, доеду, Александр Анатольевич.

— Надеюсь. Как только с тобой с тобой свяжется психолог, свяжись со мной и скажи, кто тебя будет вести. Ты же у нас человек, обремененный лишними знаниями. Он конечно и сам догадается быть поскромнее, но на всякий случай. Так. Будет очень подробный развернутый допрос под биопрограммером. Они говорят «психологический опрос». Нужно это для составления психологического заключения, которое они передадут в суд, когда будут просить утвердить продолжительность курса. Интересоваться будут всем вплоть до детских страхов пятнадцатилетней давности.

— Не помню, — усмехнулся я.

— Не бери в голову, вспомнишь. И их еще некоторые профессиональные моменты интересуют. Развлечение, по крайней мере, до обеда. Бывает, что кормят обедом, а потом еще часа четыре. Так что ты на завтра ничего не планируй. Если даже рано закончат, все равно будешь лежать пластом. Сам минипланом не управляй, ставь на автопилот или вызывай такси. Так. Как это происходит. Тебе вводят в вену иглу. Это антенна, твой отец совершенно правильно сказал. Кольцо связи снимаешь. Сеть вырубится. Не паникуй. Это ненадолго. Психолог запускает биопрограммер, и ты начинаешь отвечать. Процесс контролировать не будешь. Ощущение прямо скажем не фонтан, зубы лечить несколько приятнее, но ничего, потерпишь. Завтра ты уже никуда больше не попадешь, а послезавтра дуй ко мне. Расскажешь, как все прошло, а у меня, может, и по Кривину будет что-то новенькое.

У выхода из больницы меня обступили журналисты. В общем-то, они приставали ко мне еще у суда, но я отказался от комментариев. Ну, до больницы проследили.

— Мсье Вальдо, вы собираетесь завтра ехать в Центр?

— Вне всякого сомнения.

— Но господин Кривин не явился в Центр…

— Ну и что? Я же не господин Кривин.

— Многие считают вас правым…

— Люди, которых я уважаю, убеждают меня, что это не совсем так.

— Генпрокурор?

— В том числе.

— Император?

— Да.

— Вы не собираетесь просить его об отмене приговора?

От этого вопроса я даже остановился.

— У него есть такое право, — уточнил журналист. — Вето на приговор. А вы — член семьи.

— Да, у меня язык не повернется просить его об этом!

— Почему?

— Потому что, если для него нет никаких преференций, для меня их тем более быть не должно.

— Вам страшно?

— Да, но это не значит, что я не доеду.

Вечером меня вызвали по кольцу связи.

— Артур Вальдо-Бронте? Это Старицын Олег Яковлевич, я ваш психолог.

Голос звучал как-то совсем не страшно.

— Да, — сказал я.

— Приходите к нам завтра к одиннадцати. Постарайтесь хорошо выспаться. Четвертый этаж, кабинет двадцать. Не опаздывайте, пожалуйста.