Кратос – 2. Пасынок Империи

— Да, конечно, — кивнул Нагорный и поднялся с места.

— Я вас слушаю, — сказал Эрих Павлович.

— Это правда, — сказал Александр Анатольевич. — Реми Роше присылал мне кольцо. Про Шенье я знал, про полмиллиона, честно говоря, нет. В тот же день я отправил кольцо обратно. Вообще, кольцо связи, украшенное бриллиантами — это смешно. Кольцо связи — функциональная вещь и оно должно уметь только одно — позволять выходить в Сеть, а не сверкать во все стороны. А бриллианты я позволяю себе носить только эти.

И он указал на звезду «За заслуги перед отечеством», одновременно демонстрируя, что кольцо связи у него самое обыкновенное, средней паршивости.

— Ну, естественно он его не носит, — сказал Кривин. — Это же, как шапка, которая на воре горит.

— Мы просим суд провести обыск в доме господина Нагорного, — сказал его адвокат.

— Александр Анатольевич, ваше мнение? — поинтересовался судья.

— Я, разумеется, ничего не имею против, — пожал плечами Нагорный, — но, по-моему, куда проще вызвать в суд Реми Роше и попросить продемонстрировать кольцо. Надеюсь, он его не потерял и не передарил кому-нибудь, — он переглянулся со своим адвокатом, — Мы заявляем ходатайство о вызове Реми Роше.

Эрих Павлович удовлетворил оба ходатайства. Правда, по поводу кривинского заметил, что обыск в доме генпрокурора должен проводиться в присутствии представителей СБК и Императорского Контрольного Комитета, сказал, что уже направил туда уведомления и перенес заседание на следующий день.

Эта тягомотина начинала мне надоедать.

— Это что! — успокаивал меня Нагорный. — Частное обвинение. За неделю управятся. Серьезные процессы могут длиться месяцами.

Он был явно расстроен.

— Придут, — вздохнул он. — Перевернут все. Ничего не найдут.

— А почему Эрих Павлович принял такое решение? — спросил я. — Разве не достаточно было просто вызвать Роше?

— Ну, а вдруг у меня весь дом забит кольцами по полмиллиона? Просто будут искать дорогие вещи, которые я не покупал. Значит, подарили. А я не имею права принимать подарки дороже, чем за сто гео.

— А если найдут?

— Не найдут.

— Ну, теоретически. Спрашиваю как студент-юрист.

— Теоретически меня могут взять под стражу, — сказал Александр Анатольевич. — Это же Е3. Тяжкое, ненасильственное, должностное, экономическое преступление. А могут и не взять. Как Эрих Павлович решит. Я обычно не просил суд об аресте в таких случаях. Не «С» же! Тогда, скорее всего контрольный браслет наденут. И начнут следствие. Если арестуют, будут привозить в суд из тюрьмы. Или из Психологического Центра, если я сразу подпишу согласие на психокоррекцию.

— На сколько это потянет?

— Е3? До года. Если конечно больше ничего не найдут.

— А Кривина оправдают?

— Кривина, боюсь, и так оправдают. По крайней мере, по моему эпизоду. С кокаином — не знаю. Но мне еще перед Сергеем Валерьевичем извиняться придется.

— Даже если у вас ничего не найдут?

— Да. Клевета же умышленное преступление. То есть для состава «клевета» нужно, чтобы человек точно знал, что врет. Так называемое «добросовестное заблуждение» исключает виновность. А здесь похоже на добросовестное заблуждение. «Источник» у него явно был. Знал же он про кольцо Роше.

— А меня осудят? — спросил я.

Взгляд Нагорного стал отсутствующим

— Извините, Артур, меня жена по кольцу вызывает. Там уже сбкоиды, полиция и ИКК. Сейчас начнут перетряхивать. Поеду, поприсутствую. Адвокат мой уже там. Приходите завтра обязательно. Продолжим разговор.

Во время обыска у Александра Анатольевича ничего криминального не нашли. Самым дорогим объектом оказался камин, честно оплаченный им со счета. И стоил оный камин, несмотря на презентабельны вид, примерно в сотню раз дешевле кольца Роше. Причем, вместе с дымоходом.

На следующий день заседание суда началось с допроса Реми Роше. Тессианец был невысок ростом, дороден, кучеряв и улыбчив. И с ним была девушка в три раза тоньше и на голову выше своего спутника. С волнистыми темными волосами и карими глазами в пол-лица, почти как у Маринки. Девушку звали Вега, и она приходилась Реми дочерью. Пресловутое кольцо обнаружилось у нее на пальце.

Никакого скандала, однако, в этом не было.

— Александр Анатольевич вернул мне кольцо с извинениями и объяснениями, — сказал Роше. — И я подарил его Веге.

В тот же день судья вынес решение.

— Нагорный Александр Анатольевич, — объявил он, — на основании отчета и заключения СБК, результатов проведенного у вас обыска и показаний господина Роше и Веги Роше суд пришел к выводу о вашей полной невиновности.

— Артур Вальдо-Бронте, — услышал я голос судьи, — встаньте.

Я встал.

— Вы признаны виновным в нанесении оскорбления действием господину Кривину Сергею Валерьевичу. Согласно решению суда, вы обязаны пройти обследование в Открытом Психологическом Центре Кириополя. Суд ставит перед психологами Центра два вопроса. Первый: необходим ли вам курс психокоррекции. И второй: сколько времени потребуется для проведения курса в случае положительного ответа на первый вопрос. Заверенное решение отправлено вам на устройство связи. Копия направлена вашему адвокату и в Управление Психологичских центров Кратоса. Приговор может быть обжалован в течение десяти дней.

Я опустился на место. Решение казалось мне просто жутко несправедливым. Я считал себя стопроцентно, стопудово правым.

— Кривин Сергей Валерьевич, — продолжал судья, — встаньте.

Я злорадно наблюдал, как эта сволочь встала.

— Суд установил, что вы занимались распространением сведений, не соответствующих действительности, через портал «Утро Кратоса» о господах Реми Роше, Анри Вальдо, Александре Нагорном и императоре Хазаровском Леониде Аркадьевиче. В трехдневный срок вы обязаны дать опровержение и принести извинения потерпевшим. Однако у суда остаются сомнения, было ли это умышленным деянием или добросовестным заблуждением. Поэтому, согласно решению суда, вы обязаны пройти обследование в Открытом Психологическом Центре Кириополя. Суд ставит перед психологами Центра три вопроса. Первый: было ли вам известно, что распространяемые вами сведения не соотвестствуют действительности. Второй, если на первый вопрос ответ будет утвердительным, необходим ли вам курс психокоррекции. И третий: сколько времени понадобится психологам Центра для проведения курса. Решение суда отправлено вам на устройство связи. Копия: вашему адвокату и в Управление Психологичских центров Кратоса. Решение может быть обжаловано в течение десяти дней.

— И ему обследование, — шепнул я Нагорному. — Только обследование!

— Да. Это стандартная ситуация. Судья же не знает, насколько глубокая коррекция там нужна. Психологи составят заключение и придут с ним обратно в суд просить о сроке. Если конечно виновный не подпишет согласие на психокоррекцию. Если подпишет — тогда сразу начнут работать.

— Сколько ему может грозить?

— До месяца. Если признают виновным.

— Его не признали…

— Пока нет. Понимаете, Артур, вина — это же отношение к преступлению: планировал, не планировал, знал, не знал, допускал возможность, не допускал возможность. Установить, виновен человек или нет, иногда без психологов невозможно. В данном случае, знал ли он, что распространяет ложь, в два счета можно было бы выяснить на допросе под биопрограммером или даже с помощью детектора. Но проступок-то ерундовый, и потому ни арестовать до суда, ни допросить с помощью технических средств без его согласия никто права не имеет. А к психологам в Открытый Центр можно. Но только по решению суда. В общем, правильно. Все-таки психологический опрос всегда мягче нормального допроса.

— А чем Открытый Центр отличается от просто Психологического?

— Много чем. Из ОПЦ домой отпускают. Обычно на праздники и выходные, а иногда и на ночь. А могут вообще назначить несколько визитов к психологу и отпустить на все четыре. Кольца не отбирают, если конечно вести себя прилично. Охраны почти нет. И обстановка гораздо приятнее, чем в Закрытом Психологическом Центре: от больницы принципиально не отличается.

— А мне что грозит?

— Психологи посмотрят… От тех же двух-трех визитов к психологу и где-то до месяца в Центре. Открытом, конечно. Если психологи попросят больше месяца, скажем так, судья удивиться. И потребует обстоятельных объяснений на тему, почему так много. Если они смогут его убедить, что меньше, ну, никак — тогда до трех месяцев. Хотя вероятность маленькая.

— А почему может быть больше месяца?

— Психиатрия какая-нибудь: депрессия, мания, расстройство личности, психологические травмы, ПТСР.

— ПТСР?

— Посттравматическое стрессовое расстройство. Но вам это не грозит, Артур. Это бывает у участников боевых…

Нагорный осекся. Вспомнил, конечно, что я как раз участник боевых действий. С отчимом успел повоевать в шестнадцать лет. Хотя это была скорее игра в войну, чем война настоящая. В самое пекло меня никто бы не пустил.

— Ну, не думаю, что вам это грозит, все равно, — продолжил он и взял меня за плечо. — Но, если курс психокоррекции назначат — пройти надо обязательно.

Мы вышли с Нагорным на улицу, к лазурному весеннему небу, расчерченному белыми колоннами этого самого «храма правосудия». Вид был просто античный.

Нас, конечно, обступили журналисты.

— Александр Анатольевич, если Кривина признают невиновным, вы перед ним извинитесь?

— Да, конечно. Хотя у меня тоже было добросовестное убеждение, что он лгал умышленно.

— Теперь его нет?

— Теперь я сомневаюсь.

Я стоял рядом с Нагорным этакой сумрачной тенью.

— Вы собираетесь подавать апелляцию, мсье Вальдо? — спросили меня.

— Пока не знаю, я подумаю, — сказал я.

— Артур, вообще-то все правильно, — шепнул мне Нагорный, когда мы вышли из их плотной толпы и спускались по лестнице. — Со стороны очень некрасиво смотрелось. Все мы в детстве дрались до крови за правду и справедливость, но теперь мы выросли, и у нас другие методы и другой язык. Кривин — возможно, гад, но, представьте себе, что будет, если я начну бить своих подопечных? До чего мы докатимся? А иногда очень хочется.

— Я с Леонидом Аркадьевичем посоветуюсь, — сказал я.

— Не думаю, что он скажет что-то другое.

— А потом можно подать апелляцию? После решения о сроке.

— После решения о сроке подать апелляцию можно только о сроке. Если хочешь оспорить виновность — подавать надо сейчас.

— И какие шансы на успех?

— Никаких. Ну, все очевидно. Кривин действительно мог не знать, что врет, поскольку верил в то, что говорил. Но вы Артур, давая пощечину, не могли же не знать, что это пощечина.

— И что мне теперь делать? Как это вообще происходит?

— Свяжутся, вызовут, все расскажут: и куда, и в какое время.

— Ох! — сказал я.

— Да не вздыхайте так тяжко. Не смертельно совершенно. У вас еще десять дней на апелляцию, так что гуляйте, наслаждайтесь жизнью.

— Тут уж, насладишься!

— Не трусьте, Артур. Бывает. Я сам туда не загремел по чистой случайности — Страдина убили. Причем в Закрытый Центр!

Я хотел было возразить что-то вроде «одно дело приговор от Страдина и совсем другое от Эриха Павловича», но меня ослепила вспышка света. В плечо словно врезался раскаленный нож.

Кто-то дернул меня вниз, я упал на белую плитку тротуара. И меня залила боль.

А потом тьма.

6. Больница

Я открыл глаза и увидел белый потолок, лазурный квадрат окна с зеленой бахромой деревьев по нижнему краю, квадратный солнечный блик на белой же стене и над кроватью квадратную лампу биопрограммера. Я не сразу понял, что биопрограммер медицинский. Мне отец рассказывал, что в Психологических центрах такие же стоят.

Плечо болело. Не радикально, но чувствительно.

Потрогал больное место — повязка.

Попытался сесть на кровати, и плечо резануло как каленым железом.

Застонал я, или мои моды передали врачам сигнал о моем состоянии, однако дверь открылась, и вошел господин средних лет в светло-зеленом халате.

— Лошарь Игорь Николаевич, — представился он, — ваш лечащий врач.

И я не сразу осознал, что «лечащий врач» означает в данном случае именно лечащий врач, а не психолог Центра.

— Очень приятно, — сказал я, изобразив вымученную улыбку.

— Больно? — спросил он.

— Немного.

Видимо, он послал сигнал на биопрограммер, потому что боль начала отступать.

— Что с Александром Анатольевичем? — спросил я. — Он жив?

— Сейчас да.

Я не смог оценить специфический медицинский юмор и взглянул на врача с некоторым удивлением.

— У него была остановка сердца, клиническая смерть, — пояснил Игорь Николаевич. — Он сейчас в реанимации. Его орден спас. «За заслуги перед отечеством». Алмазная звезда отразила луч импульсного деструктора, а так бы мы его не откачали. Вас и задело отраженным лучом.

— У меня тоже была клиническая смерть?

— Нет, но с рукой пришлось повозиться. Кость задета. Так что поосторожнее, без резких движений, пусть моды делают свою работу.

— Спасибо, вам. Все остальные живы?

— Погиб его телохранитель, Олег. Он вас бросил на тротуар и накрыл собой. Тут уж мы ничего не смогли сделать, его просто сожгли. И есть несколько легко раненых в толпе журналистов. Там же местные красоты отражают все: и ступени белые с вмонтированными фонарями, и плитка тоже белая. Луч и гулял туда-сюда несколько секунд.

Я даже не знал, что у Нагорного был телохранитель, не замечал как-то.

— А стреляли откуда?

— Говорят с гравиплана. С расстояния в километр, где-то. СБК разбирается.

— В Александра Анатольевича целились?

— Ну, естественно.

На следующий день доктор Лошарь навестил меня в куда лучшем настроении.

Да и мне было лучше. Я уже сидел на кровати и не выл от боли при каждом резком движении. Только изредка с опаской посматривал в заоконную лазурь на предмет болтающихся там вооруженных до зубов гравипланов. Но небо было чисто.

— Вам не скучно здесь одному? — спросил Игорь Николаевич.

— Вообще, скучно, — признался я. — Даже Сеть не спасает.

— Не хотите в другую палату переехать? К Александру Анатольевичу?

— К Нагорному? Ему лучше?

— Настолько лучше, что ему уже понадобился собеседник.

— Хочу переехать! Конечно, хочу!

Палата Нагорного располагалась с противоположной стороны коридора, и окна ее выходили во внутренний двор, что честно говоря, меня порадовало. Вместо чреватой гравипланами голубизны только окна противоположного корпуса.

Меня перевезли прямо на больничной кровати.

— Привет с того света, — встретил меня Нагорный. — И подмигнул.

Выглядел он, прямо скажем, хреново: впалые щеки и землистый цвет лица.

Я даже не нашелся, что ответить, и отчаянно пытался придумать что-нибудь остроумное.

— Не мучайся, — сказал он. — Я знаю, что выгляжу, как покойник. Ничего, что я на «ты»?

— Абсолютно нормально. И как там, на том свете? — наконец, выдавил я.

— Да, сносно, в общем. По крайней мере, спокойнее, чем здесь. Да, чуть не забыл, ангелы просили тебя больше не грешить.

— Хорошо, — сказал я.

Он рассмеялся, закашлялся, подавил стон. В палату влетел врач, посмотрел на меня как на главного подручного Малюты Скуратова. Шепнул: «У него легкие выжжены».

— Ты уж меня пока не смеши до такой степени, Артур, — сказал Нагорный. — По крайней мере, пока моды пытаются залатать мои легкие и соорудить заплатку на сердце. У меня ведь куска сердца тоже не хватает, да, Игорь Николаевич? — обратился он к врачу.

— Да, — кивнул тот, — повреждена сердечная мышца. — Хорошо, что по касательной прошло.

— Угу! Всевышний, — он показал на потолок с видом Иоанна Крестителя, с той лишь разницей, что при этом лежал пластом, — господь, видимо, тоже ворья не любит, так что решил выкинуть меня обратно в сей грешный мир.

— Я очень рад, — сказал я.

— Честно говоря, я тоже. Господин Лошарь, покажите Артуру мою спасительницу. Она жутковато выглядит, но кто же ее упрекнет за это после всего. Право, и другой не надо.

Игорь Николаевич нагнулся и извлек из тумбочки матерчатый пакетик. Открыл, над блюдцем на прикроватном столике, и по белому больничному фарфору зазвенели и засверкали мелкие бриллианты и кусочки оплавленного золота.

— Вот так и буду теперь носить, — сказал Нагорный. — В пакетике.

Врач ушел, мы остались одни с Александром Анатольевичем.

— Ты прессу смотрел? — спросил он. — Там сегодня джихад на тему, кто нас с тобой заказал.

— Вас, — сказал я.

— Ну, да, наверное. Тех, кто мог меня заказать, можно вывешивать в Сети длинными списками. Знаешь, в древнем Китае книги писали на шелке? Сворачивали в свитки, складывали в ящички, грузили на телеги. И вот представь себе океанский корабль груженый исключительно такими телегами. И в свитках одни фамилии.

— Вы считаете, что те, кто прошел через Психологические центры, на это способны?

— Да вряд ли конечно. Скорее это те, в направлении кого я рыл, но не дорылся. Превентивная мера. Артур, ты, кстати, апелляцию собираешься подавать?

— Я еще не решил. Что вы об этом думаете?

— Все, что я об этом думаю, я тебе уже сказал до того, как нас подпалили импульсным деструктором. От пребывания на том свете мое мнение не изменилось.

Я задумался, но ответить не успел. В комнату вошел врач.

— Александр Анатольевич, — сказал он, — к вам император.

Хазаровский вошел сразу за ним, знаком приказал всем лежать и не дергаться. Игорь Николаевич пододвинул ему стул.

Леонид Аркадьевич кивнул мне:

— Здравствуй, Артур.

И подсел к Нагорному:

— Саша, как ты себя чувствуешь?

— Ну-у, — протянул он, — чтобы не лгать императору…

— Вопрос чисто практический. У меня к тебе серьезный разговор, ты в состоянии сейчас обсуждать что-то серьезное?

— Вполне… если будет не очень холодно.

— Не очень, — улыбнулся Хазаровский.

— Мне выйти? — встрял я.

Император окинул меня оценивающим взглядом и махнул рукой.

— Да, нет, оставайся, Артур, ты все равно обременен лишними знаниями.

Они говорили довольно тихо, но не настолько, чтобы я мог отключить восприятие.

— Саша, я вчера жестко поговорил с директором СБК, — сказал император. — И знаешь, что они мне сказали? Оказывается, ты им не предоставлял информацию о том, с чем работаешь, в результате они не могли предположить, откуда в тебя выстрелят.

— Оправдываются, — тихо сказал Нагорный.

— Конечно, оправдываются. Если они запросили у тебя информацию, и ты им не дал, должны были в ту же секунду поставить меня в известность. Саш, запрашивали?

— Да.

— Ты им дал материалы?

— Нет.

— А что я тебе приказывал?

— Да не люблю я этих гадов с ледяными глазами.

— Ты что девушка на святках: люблю не люблю?

— Да они все мои трансакции отслеживали за два года, как выяснилось. И совершенно без всякого согласия с моей стороны.

— Твои трансакции они отслеживали, потому что я сказал им отслеживать твои трансакции. И отследить их легко — они все в Сети. А в твои тайные архивы под грифом они не влезут без твоего позволения.

— Я думал, вы мне доверяете…

— Саш, это демагогия. Я проверяю. Пока результаты проверок меня радовали, так что мне совершенно не нужен твой хладный труп.

— Спасибо. А знаете, почему они вам не доложили?

— Интересно…

— А они меня боятся. Стибрили наверное, что-нибудь, или распилили.

— Саша, не делай голословных утверждений. У тебя есть на них материал?

— Пока нет, но будет.

— Вот тогда и поговорим на эту тему. Сейчас у нас другая серьезная тема: твоя жизнь. То, что ты ходишь под охраной — это не эффективно. Да, парень погиб, тебя спас. Плюс случайность. Но отслеживать возможности, предугадывать опасность, вести оперативную работу гораздо эффективнее. Поэтому сейчас сюда войдет директор СБК, и ты ему все выложишь, по крайней мере, основные направления.

Император кивнул мне:

— Артур, пойдем. Разговор конфиденциальный. Встать можешь?

Идти оказалось метров пять до дивана в холле. Голова здорово кружилась, но дошел.

Леонид Аркадьевич кивнул высокому подтянутому господину, ждавшему у двери.

Тот прошел в палату.

По моим воспоминаниям, еще пару дней назад СБК возглавлял другой человек.

Император опустился на диван рядом со мной.

— Знаешь, в том, что случилось, и моя вина, — сказал Хазаровский. — Я позаботился о том, чтобы Александра Анатольевича не подкупили, и недостаточно о том, чтобы не убили.

— По-моему, второе легче, — заметил я.

— Но не лучше, — улыбнулся император. — Ты как себя чувствуешь?

— Голова кружится, а так почти нормально.

— Мне господин Лошарь говорил, что все идет почти замечательно, и дней через десять ты сможешь вернуться домой.

— В Психологический Центр, — уточнил я. — И даже не через десять дней, а через восемь.

— В Открытый Центр. Апелляцию не собираешься подавать?

— А вы бы мне что посоветовали?

— Я здесь не советчик, Артур, это дело твоей совести.

— А как вы оцениваете решение судьи, Леонид Аркадьевич?

— В общем, высоко. Конечно, надо у психологов спрашивать: клевета это или добросовестное заблуждение. Прецедент опасный, может напугать честных представителей его профессии. В конце концов, у них есть право на ошибку. Пусть лучше ошибаются, чем молчат. Долг журналиста указать на проблему. На то, чтобы с ней разбираться есть другие ведомства.

— А относительно меня?

— Артур, для того, чтобы справляться даже с очень редкостной сволочью существует закон, а не кулаки.

— Понятно. Ладно, не буду я ничего подавать.

— Я этого не слышал, — сказал он. — Сам решишь.

Дверь нашей палаты открылась, и на пороге возник тот самый высокий господин.

Хазаровский обернулся к нему.

— Все в порядке, Георгий Петрович?

— Более чем, — ответил тот.

— Ну, слава богу, Нагорный жить хочет.

Император положил мне руку на плечо, и повторил еще раз:

— Решай сам.

— И все-таки я не люблю этих гадов с ледяными глазами, — сказал Нагорный, когда я вернулся в палату и сел на кровать. — Еще посмотрим, что они там смогут.

— Александр Анатольевич, а вы давно смотрели на себя в зеркало? Причем прямо в глаза?

— Ледяные, да?

— Бывает.

— Ничего не поделаешь, профессия накладывает отпечаток. Вот уйду в отставку лет через двадцать, глядишь, и глаза потеплеют. Если раньше не убьют, конечно. Как сказал император: «За свою голову отвечаешь головой». И поспорить с этим трудно. Много ты услышал из императорской нотации?

— Много, — честно сказал я. — По-моему, все очень адекватно, взвешенно и разумно.

— Сволочь мстительная, — беззлобно прокомментировал Нагорный.

— И, по-моему, нарушение приказа императора тянет на Психологический Центр.

— Тянет, конечно. Но так он мне и дал отдохнуть пару недель в Психологическом Центре!

— Начальника СБК вообще снял…

— Меня не снимет. Где он еще такого дурака найдет!

— Александр Анатольевич, можно серьезный вопрос?

— Валяй!

— У меня, видимо, срок подачи апелляции кончится раньше, чем лечение здесь. Меня могут прямо отсюда вызвать в Центр?

— Ну, кто тебя из лазарета туда потащит? Они же не садисты. Сделают запрос нашему врачу Игорю Лошарю. Он им ответит, что ты еще слаб, еле ходишь, и не стоит подвергать опасности твое нежное здоровье. На что они автоматом отложат обследование и вежливо замолчат до следующего запроса. Ты даже не узнаешь.

— И что со всеми так или только в моем нежном случае?

— Со всеми, со всеми. Даже в случае весьма приличных сроков. По экономике-то уж точно.

— А кто отслеживает трансакции местного медперсонала?

— Молодец, Артур, смотришь в корень. Я отслеживаю. Мое ведомство. Так что можешь не надеяться, что задержишься здесь навечно.

После обеда к Нагорному пришла жена. Села рядом, взглянула на него заплаканными глазами.

— Сашенька…

Я оперативно слез с кровати и смылся в коридор.

Успел услышать за спиной отчаянный шепот:

— Сашенька, брось все это, у тебя дети.

— У всех дети, у всех семья. Это же не повод, чтобы ничего не делать. Светка! Ты же всегда меня поддерживала…

И разговор затих и превратился в невнятный шепот.

Я разлегся на диване и вылез в Сеть на предмет изучения разрекламированного Нагорным джихада.

Но к океанскому лайнеру, груженому телегами с подписями ненавистников, прессе явно прибавить было нечего. По поводу того, что стреляли в Нагорного и по поручению недоизловленного им ворья, никакого джихада не было, а напротив царил полный консенсус. Джихад начинался, когда речь заходила о конкретных фамилиях. И выкладывали их, действительно здоровыми списками.

Вечером меня навестила Марина. Она села у кровати, я взял ее руку в свои, стал целовать пальцы.