Кратос – 2. Пасынок Империи

Процесс безболезненный, но для него нужны препараты, которые заставят нейрон вырабатывать белок, необходимый для строительства дендритов и аксонов. Или содержащие нужный белок. К намеченным нейронам их доставляют моды, но сначала они должны сами адсорбировать лекарство. То есть вы либо принимаете таблетки, либо вам делают инъекции, либо вы лежите под капельницей. Причем, большинство препаратов обладают достаточно неприятными побочными эффектами: седативным, как правило, иногда слабость, голова кружится, тошнота. Так что спать будет хотеться все равно. И лучше спать. Потому что вы ни на что не отвлекаетесь, биопрограммер строит нейронную сеть, а вы ему не мешаете.

Теперь представьте, вы у меня днем выспались, приезжаете вечером домой, и спать вам не хочется. А на следующее утро опять к нам, причем спать я вам не дам, потому что нам нужно снимать нейронную карту и записывать на БП, чтобы знать, что делать дальше.

— Пытка бессонницей, — вздохнул я.

— Ну, пытать отсутствием сна вас, конечно, никто не будет, а будут делать перерывы между сеансами минимум два дня. И курс психокоррекции растянется даже не на месяц, а месяца на три. И заедет на курс университетский. Готовы тремя месяцами пожертвовать, Артур?

— Не хотелось бы, — сказал я.

— Ну, так в чем дело? Подписывайте согласие. Две недели потратите после сессии, а потом еще отдохнуть успеете до начала учебы.

— Подождите, Артур, успеете подписать, — сказал Руткевич. — Олег Яковлевич, двадцать сеансов за пощечину — это все-таки откровенно много. Артур — очень хороший мальчик, хорошо учится, честен, и считал, что стоит за правду и наказывает клеветника. И, безусловно, заслуживает снисхождения. Конечно, мы бы хотели полностью амбулаторного режима и, конечно, не три месяца — месяц было бы нормально. По два раза в неделю. Да, Артур? Пойдет?

Я кивнул.

— Не пойдет, — сказал Старицын. — Все-таки меня поражают наши юристы. Все вроде бы знают, что такое психокоррекция, но мыслят, как в прошлом веке. Причем здесь вообще пощечина, Станислав Давидович? Забыли про пощечину. Пощечина — это симптом. Вроде головной боли. Головная боль тоже только симптом. А причин может быть много: гипертония, гипотония, отравление, простуда, менингит, опухоль мозга. И лечить надо, например, от гипертонии, а не от головной боли. И причем здесь, какой Артур мальчик: хороший или плохой. Я прекрасно знаю, какой он мальчик: я ПЗ составлял. Конечно, хороший: умный, независимый, честный, добрый, верный. Правда, с чрезмерной склонностью к риску. Между прочим, у него опасное вождение в анамнезе. И благо бы один был. Нет! С дочкой Леонида Аркадьевича.

Олег Яковлевич строго посмотрел на меня.

Я опустил глаза.

— И упрямый, — продолжил Старицын. — Хотя это не всегда недостаток. Скорее, особенность характера. Был бы плохой мальчик — поехал бы у нас в Закрытый Центр. Но у хорошего мальчика Артура есть проблемы: раз, два, три. И их надо решать. И наконец, какое такое «снисхождение», которого он «заслуживает»? Это знаете на что похоже? Представьте себе, что вы врач, поставили пациенту диагноз «опухоль» и рекомендуете операцию. И представим, что у пациентов обычных больниц были бы адвокаты. И говорит вам адвокат пациента: «Не надо ему делать операцию, ему будет больно, а он очень хороший человек и заслуживает снисхождения».

— Я не говорю, что не надо, — заметил Руткевич.

— Вы говорите, давайте его отправим домой на следующий день после операции, потому что он хороший и заслуживает снисхождения. Ну, швы разойдутся!

— Угу! Вы всегда сначала говорите, что никого не наказываете, что психокоррекция — это лечение, совершенствование, помощь пациенту и обществу, а потом человек к вам попадает в стационар, неважно открытый или закрытый, и вы начинаете его методично наказывать за мелкие провинности.

— Мы наказываем только в двух случаях. Либо пациент мешает нашей работе и сознательно или бессознательно сопротивляется психокоррекции, либо он мешает другим пациентам. И наказания совершенно несерьезные: запереть в комнате, отобрать кольцо. Ничего серьезнее не делаем. И делаем только потому, что не хотим без необходимости менять структуру нейронной сети. Этого требует от нас Закон о неприкосновенности личности. Психокоррекция делается только в рамках необходимого для защиты общества и адаптации в нем пациента. Если так называемые «наказания» не помогают — вмешиваемся, изменяем нейронные связи.

— На амбулаторном режиме такого не бывает.

— Зато с амбулаторки можно легко загреметь в стационар.

— Олег Яковлевич, у меня были куда более серьезные случаи, когда люди отделывались пятью-десятью сеансами и ни разу в Центре не ночевали.

— Десять сеансов не в стационаре — это вообще неправильно. Я никогда так не делаю. Больше пяти сеансов — железно стационар. Пусть это будет три дня, но стационар. Гораздо эффективнее. И надежнее. И безопаснее для пациента, между прочим. По какой литере, кстати, проходили ваши клиенты, которые отделывались десятью сеансами?

— «А», «B», было даже «Е».

— Угу! «Е-ноль», халатность какая-нибудь без серьезных последствий. А «С» было?

— «С» не было, но…

— А Артур у нас будет гостить в зоне «С». Станислав Давидович, ну «С» — это «С».

— «С-ноль».

— Все равно «С». Все. Никакой амбулаторки. Классические «три раза сходить к психологу» бывают, если человек, извините, справил малую нужду не там, где положено, насорил, выругался в общественном месте или обидел верующих какой-либо конфессии, причем неумышленно, не разобравшись в местных традициях и придя со своим уставом в чужой монастырь. Ну, девушка на солею зашла, помолилась не по форме. Вот тогда три раза сходить к психологу. Ну, три-пять.

— Случай Артура ненамного хуже.

— Случай Артура — это «С», со всеми типичными и характерными для «С» проблемами. Полный набор!

— Есть еще один момент, — сказал Руткевич, — Артур несовершеннолетний.

— Артур, восемнадцать лет есть? — поинтересовался Старицын, хотя я не сомневаюсь, что и так знал.

Я кивнул.

— Значит к нам, а не в Воспитательный Центр. И в стационар можно.

— Согласие, кроме Артура, император должен подписать, — заметил Руткевич. — Он же опекун. Будете просить Хазаровского, Олег Яковлевич?

— Не вижу проблемы. Конечно, буду. И не жду сложностей.

— Ну, попробуйте, — сказал Руткевич.

Старицын проигнорировал реплику и внимательно посмотрел на меня.

— Артур, я понимаю, что страшно в стационар.

— Я воевал, — хмыкнул я. — Было бы чего бояться!

— Тогда я не понимаю, в чем проблема. Страхи надуманные. Опасных пациентов у нас нет. Даже в Закрытом Центре никто не даст пациенту свободно разгуливать по блоку, пока психологи не убедятся, что он не представляет опасности для других пациентов и персонала.

— Да не боюсь я!

— Конечно. Купаться любите? Артур, вспомните, как легче заходить в холодную воду: постепенно или сразу?

— Лучше сразу.

— Правильно, быстрее происходит адаптация. Ваша задача сейчас дважды прыгнуть в холодную воду. В первый раз: к нам на пять дней, а потом еще на пять.

— Олег Яковлевич, император хотел, чтобы я сдал экзамены в Университет Кейнса на РЦС, они как раз летом, после моей сессии.

— РЦС не получится. После курса психокоррекции нужны регулярные осмотры у психолога. По крайней мере, год, а лучше два. Потом можно реже. Но ближайший год придется провести на Кратосе.

— Думаю, мы должны спросить мнения Леонида Аркадьевича, — заметил Руткевич.

— Спрошу обязательно, — кивнул Старицын, — но не думаю, что что-то изменится.

— Хорошо, — вмешался Руткевич. — Давайте мы вас оставим, отойдем с Артуром в соседнюю комнату, посоветуемся и потом скажем, что мы решили.

— Конечно, — пожал плечами Старицын.

И наконец, пригубил чашечку с кофе, который, наверное, давно остыл.

В соседней комнате мы с Руткевичем сели на диван.

— Император может наложить вето на приговор из-за экзаменов в университет Кейнса? — спросил адвокат.

— Нет, — сказал я. — Он не будет.

— Точно?

— Я уже говорил с ним о вето.

— И?

— Лучше бы я этого не делал.

— Понятно.

Станислав Давидович положил мне руку на плечо.

— Артур, надо согласие подписывать.

— У нас никаких шансов?

— Очень мало. Восемьдесят процентов, что суд займет его сторону. Мне неудобно будет брать с вас деньги. Скажут, Руткевич берет почасовую и потому вытащил богатого клиента на безнадежное судебное заседание. Сегодняшний разговор был нужен, чтобы нам понять его позицию и оценить наши шансы. Но судебное заседание — совершенно не нужно. Честно говоря, амбулаторку, кроме совсем уж легких случаев, дают только одиноким женщинам с маленькими детьми. И то не в случае «С». У вас же нет никаких серьезных препятствий для того, чтобы две недели провести в Центре. Нет, Артур?

Я пожал плечами.

— Нет. Кроме того, что мы уже обсудили. После кириопольских экзаменов не будет.

— Ну, отсрочка есть. Так что давайте подписывать. Я вам сейчас скину форму, вы завизируете электронной подписью, и отдадим Старицыну. А с Леонидом Аркадьевичем он пусть сам разговаривает.

— Я не буду подписывать, — сказал я.

— Почему?

— Потому что бороться надо до конца, даже если борьба безнадежна. Подписать — это сдаться.

— Понятно, — пожал плечами Руткевич. — Бойцы РАТ никогда не сдаются, а перед арестом пьют цианистый калий, если только не собираются использовать суд как трибуну для политической агитации.

РАТ — Республиканская Армия Тессы — повстанцы моего отца.

— Наследственные проблемы, да? — спросил я, глядя в пол.

— Ну, почему проблемы? Особенности характера.

— Вы придете со мной в суд?

— Конечно. Только денег не возьму. Не предлагайте.

Судебное заседание продолжалось не более часа. Старицын повторил свои аргументы и добавил, что ни в коем случае не хочет помешать моей учебе, а значит нельзя растягивать курс на три месяца амбулаторных сеансов: лечение с учебой несовместимо. А вот держать меня в Центре во время курса реабилитации, который я должен буду пройти после психокоррекции, они не считают необходимым. Так что реабилитация будет амбулаторной.

О курсе реабилитации я слышал впервые.

— Ерунда, — шепнул Станислав Давыдович, — на тренинги походить.

И мы с Руткевичем повторили наши аргументы. Эрих Павлович внимательно выслушал и влепил мне две недели стационара с отсрочкой на время экзаменов в университете Кириополя — все, как просил Старицын.

— Артур, — сказал мне на прощание Олег Яковлевич. — Я говорил с императором по поводу ваших экзаменов в университет Кейнса. Он сказал, что у него были такие планы, но потом он решил, что вам рано туда лететь, и гораздо лучше сначала окончить местный университет. Это не последний набор. Через один-два года будет идеально. Так что сдавайте экзамены здесь. Сдадите — сразу связывайтесь со мной.

В Универе перед зачетом по уголовному праву меня встретили аплодисментами.

Сокурсники окружили, протянули руки для рукопожатий. Я отвечал всем, даже незнакомым.

— Держись! — подбадривал длинный парень из параллельной группы, а я даже не помнил его имени.

— Мы все за тебя! — крикнула хрупкая блондинка, кажется одна из подружек Марины.

Я мысленно отругал себя за то, что не запоминаю людей. Записывать что ли? Меня и так все знают, и я этим пользуюсь. Знают, не только как воспитанника императора, скорее как человека, имеющего обращаться с гитарой, а значит желанного на любой студенческой вечеринке.

Кто-то вытянул руку вверх, показывая знак победы. Кто-то выкрикнул:

— Ты прав!

Я оказался в странной роли одновременно героя и преступника, примерно, как мой отец. Это было круто, но казалось мне незаслуженным и излишним. Ну, какой я герой: никого не спас! Какой преступник: никого не убил, не ограбил.

— Это жутко несправедливо, — сказал Денис, регулярно сдувавший у меня контрольные, — сволочь Кривин сбежал и гуляет на свободе, а честный человек ходит с контрольным браслетом и вынужден ехать в Центр.

Я пожал плечами.

— Именно потому я и поеду в Центр, что честный человек.

И поймал себя на том, что демонстрирую им браслет: поднял руку, трогаю подбородок. Так какой-нибудь подросток показывает друзьям первую наколку или след от шприца.

У них такого нет. У меня совершенно уникальный опыт.

— Артур, а как это? — спрашивают они.

— Психокоррекции пока не было. Был так называемый психологический опрос. Ну, как? Кладут под биопрограммер, как на любом допросе, иглу в вену, тормоза сносит — и все выкладываешь. А так терпимо. Только тошнит и голова кружится. Потом колют кофеин, чтобы ты в себя пришел.

Они слушают, затаив дыхание. И, по-моему, хотят подробностей.

— У меня на четыре недели отсрочка, до конца экзаменов. Потом в Центр.

— Опять на весь день?

— Нет. На две недели. С вещами. В стационар.

— Ничего себе! А император не может освободить от наказания?

— Может, но не будет.

— Почему? За тобой вины-то никакой нет!

— Значит, есть. А он не хочет, чтобы его заподозрили в том, что на членов своей семьи он законы не распространяет.

Иду к дверям и ловлю на себе чей-то холодный взгляд. Глеб Митте — сын бывшего начальника СБК при моем отчиме — Данииле Данине. Пожалуй, мой главный соперник в борьбе за звание самой яркой звезды курса. Он меня недолюбливает, и это взаимно. Стоит один, руки сложены на груди, на губах — усмешка.

— Каково быть героем уголовной хроники? — спрашивает он.

— Не собираюсь этим ограничиваться, — бросаю я.

— Большие планы? Убийства, поджоги, теракты?

Я останавливаюсь, ловлю себя на желании врезать ему по наглой морде.

И доказать тем, что психокоррекция мне совершенно необходима.

Не такой уж сниженный у меня самоконтроль.

— Ничего не могу обещать Глеб, посмотрим, кто в какой окажется хронике.

Пожалуй, мой отец и отец Глеба — антиподы. Анри Вальдо — бывший вождь тессианских повстанцев, теперь вполне лоялен, но по-прежнему остается кумиром самой свободолюбивой и независимой части жителей империи. Герман Маркович Митте всегда был охранителем, слишком консервативным даже для отчима. По-моему, Данин его только терпел. Хазаровский не терпит. После смерти отчима я ни разу не видел Митте: ни на