Великая Пустота

Он шёл по тоннелям, ведущим к складу С-17. Стены слегка дрожали и гудели – вентиляционные решётки тянули воздух, и каждый поворот отдавался эхом шагов. Свет здесь никогда не горел ровно: лампы мигали, словно кто-то намеренно оставил их в аварийном режиме, и каждый раз Болтону казалось, что тень позади, двигается сама по себе.

У входа на склад его встретил кладовщик. Старик в длинном сером халате, но с эмблемой КДС на груди. Морщинистое лицо, глаза – тусклые, как стеклянные. Болтон назвал номер наряда, старик молча проверил данные на панели и передал ему ампулу. Металлический футляр холодил руку.

– Всё? – спросил Болтон.

Кладовщик не ответил. Только слегка кивнул.

Он уже собирался уходить, когда в проходе возник человек. Не солдат, не курсант, не офицер. Он будто вырос из тени, шагнул из пустоты, и Болтон сразу понял – это не случайный посетитель.

– Ты Болтон, – произнёс незнакомец.

– Да.

– Я от Хранителей.

Болтон застыл. Гул в ушах усилился.

– Ты думаешь, что учишься, – сказал человек, приближаясь. Свет мигал, искажая лицо, словно его изображение было передано по устаревшему каналу связи. – Но на самом деле ты уже выбран.

Болтон сжал футляр в руке, не зная, что ответить.

– Скоро тебе придется сделать выбор, – продолжал тот. – Возможно, ты не сразу поймёшь. Но от твоего решения будет зависеть не результат – а сам характер времени.

– Что ты имеешь в виду? – голос Болтона дрогнул, но он взял себя в руки. – Кто я для вас?

– Кто ты – это не откуда ты, – человек остановился в шаге от него. – А что ты сделаешь, когда останешься один.

Болтон ощутил, как холод пробежал по спине.

– А если я решу не вмешиваться? – спросил он.

– Такой вариант тоже предусмотрен. Но тогда выбирает он.

– Он? – Болтон сделал шаг вперёд. – Кто?

Ответа не последовало. Только лёгкий поворот головы, искажённый вспышкой света.

– Ты узнаешь… – голос прозвучал тихо, будто из другой комнаты. – Мы знаем. Мы помним. И мы смотрим.

Мигнула лампа – и человек исчез. На полу, где он стоял, остался лишь тонкий идентификационный маркер. Пустой: без знака, без имени. Только одно слово: Nullius.

Болтон вернулся в казарму. Тишина там была глухой, прерывистой, словно кто-то слушал вместе с ним. Он лёг на койку, но сна не было.

Футляр с ампулой лежал на тумбочке, отражая редкий свет аварийной лампы. Он уже принял дозу сертфакса – пульсация под кожей начинала работать. Мысли ускорялись, но не становились легче.

Лежа на спине, он слышал, как в голове пульсирует прошлое. В памяти вставал образ: Арес. В белой мантии с эмблемой Порядка, с кольцом слияния на голове. Арес, гасивший солнце ради сохранения порядка. Арес, для которого люди были не более чем отжившая субстанция.

– «Тогда выбирает он», – слова незнакомца звучали в голове, как клятва.

Но о нём ли шла речь?

Болтон всматривался в потолок казармы и шептал:

– Если это он… я не позволю.

Но вместе с тем его терзала мысль: а если есть ещё кто-то? Тот, о ком я даже не знаю?

И тогда выбор будет уже не между «да» и «нет», а между тем, что он способен выдержать – и тем, что поглотит его.

Он закрыл глаза, но сна так и не пришло.

Глава 24. Выбор

Кафедра подавления реверсных фазонестабильных полей была самой тихой в училище. Даже слишком тихой. Болтон заметил это сразу, как только вошёл в коридор: шаги гасли в стенах, а звук собственного дыхания казался чужим. Стены были обшиты многослойной звукоизоляцией, и казалось, будто здесь не просто глушили шум, а лишали жизнь привычной реальности.

Преподаватели кафедры слыли странными людьми. Всегда уставшие, с глазами, затуманенными формулами, они ходили по коридорам так, словно разговаривали не с коллегами, а с самим пространством. Говорили, что им снились уравнения. Болтон никогда раньше не сталкивался с ними напрямую и не понимал, почему его, простого курсанта, а не аспиранта или ассистента, вызвали сюда. Но если позвали – значит, нужно идти.

В кабинете пахло гелием и обожжённой керамикой. Этот запах сразу ударил в голову – тяжёлый, металлический, словно из атмосферы вынули кислород и оставили только остаточную память о воздухе.

Профессор Синтар сидел у окна. Высокий, сутулый, с тонкими пальцами, он возился с ручным спектрометром, будто это был детский конструктор. Даже не посмотрев на Болтона, он сказал:

– Садись. Я тебя давно изучаю.

Болтон сел.

– Ты не просто способный, – продолжал профессор. Его голос был сух, но твёрд. – Ты один из тех, кто может понять, что реверс – это не физика. Это этика.

– Простите?.. – вырвалось у Болтона.

– Не перебивай, – резко оборвал его Синтар. – Война тебя не сломала. Это уже редкость. А ещё ты не слеп. Значит, ты опасен.

Он встал, подошёл ближе. Тень от его фигуры легла на стол, где был разложен чертёж подавителя фазонестабильности. Линии устройства были чёткими, холодными – как лезвие. Болтон знал: официально такие аппараты "гармонизировали пространство", но в реальности их использовали как оружие. Жертва попадала внутрь петли времени, застревая в одной наносекунде на сотни лет.

– Я сделаю тебе предложение, – сказал Синтар, глядя прямо в глаза. – Останься у нас. Работай на кафедре. Пиши. Преподавай.

– И?.. – осторожно спросил Болтон.

– И больше никогда не пойдёшь на войну. Никогда, – профессор сделал паузу. – Но есть цена. Мы работаем не за просто так.

– Какая цена?

– Половина. От всех будущих доходов.

– …

– Это честно, – Синтар пожал плечами. – Ты жив, мы богаты, никто не стреляет.

Болтон опустил взгляд на чертёж. Чёрные линии, схемы, формулы. Всё это было заманчиво просто: безопасность, карьера, жизнь в тишине, где никто не стреляет и не умирает.

Но он вспомнил слова того, кто назвался Хранителем:

«От твоего решения зависит сам характер времени».

В тот миг Болтон понял, что выбор не в словах. Не в договоре и не в формуле. Решение определялось тем, куда он пойдёт, выйдя из кабинета.

Он встал.

– Спасибо.

– Ты принимаешь предложение? – в голосе профессора впервые прозвучало нетерпение.

– Я принимаю решение.

– И?..

– Нет.

Тишина стала ощутимой, как плотная ткань.

– Зря, – сказал Синтар. Его лицо оставалось каменным, но в глазах мелькнула короткая вспышка – не гнева, а сожаления. – Очень зря.

– Может быть, – спокойно ответил Болтон. – Но зато сам.

Когда он вышел из корпуса, небо над училищем было цвета пыльного магнетита. Густое, вязкое, словно сама атмосфера знала, что внутри стен только что произошло.

Симбиот внутри Болтона отозвался первым. Обжёг сердце – так, будто упрекал его за отказ от чего-то большого и лёгкого. Но следом пришло другое: симбиот усиливался. Не протестовал, а наоборот – откликался, словно одобрял.

Началось слияние второго порядка. Болтон чувствовал, как меняется структура памяти: мысли дробились, соединялись иначе, как будто кто-то менял последовательность страниц в книге его сознания.

И где-то глубоко, в голове, там, где не было слов, он услышал голос:

– Теперь ты идёшь по своей линии.

Он остановился, поднял голову к мутному небу и впервые ощутил не только тяжесть выбора – но и странную лёгкость.

Он знал: назад пути уже не было.

Глава 25. Разговор у казармы

Вечер был серо-жёлтый, как старая карта боёв. Небо висело низко, будто его прижали к земле невидимые ладони. Вдали гудели тягачи, с грохотом перебирая траками по бетонке. Над плацем сновали дроны наблюдения: тихие, жужжащие, похожие на огромных насекомых. Казарма дышала гулом голосов и металлическим звоном койки о койку.

Болтон сидел на краю бетонной лестницы у входа. В руке у него был стик – привычная имитация сигареты, почти без вкуса, но с лёгким горьковатым привкусом, напоминающим о земле. Он щёлкал капсулой, но не затягивался. Взгляд его был тяжёлым, усталым: не глаза курсанта, а человека, который уже раз за разом примерял на себя будущее и понимал, что каждое – с потерями.

Сержант появился неожиданно, как всегда. У него был свой способ – словно материализоваться из воздуха, без шагов и предупреждений. Болтон даже не удивился.

Сержант не стал ничего спрашивать. Просто присел рядом, положив руки на колени. Несколько минут они сидели молча. Было слышно только, как ветер шевелил кроны редких деревьев на плацу. Листья шелестели, словно переговаривались между собой – осторожно, будто боялись привлечь внимание дронов.

– Ну? – сказал сержант наконец, не глядя на Болтона.

Болтон коротко пересказал всё: странный вызов на кафедру, чертежи подавителя, предложение остаться и «откупиться» от войны половиной всех будущих доходов. И свой отказ.

Когда он закончил, сержант шумно выдохнул через титановую челюсть. Металл в его лице отозвался коротким щелчком – глухим, как выстрел внутри.

– Дурак, – сказал он.

Болтон чуть кивнул. Он ожидал именно этого ответа и даже приготовился к дальнейшему ворчанию. Но сержант не встал, не ушёл. Он продолжал сидеть рядом, смотрел перед собой – туда, где плац уходил в темноту. Минуту. Другую. Третью. Тишина тянулась, но не давила. Она была чем-то вроде паузы между ударами сердца.

Наконец сержант слегка покачал головой и вздохнул.

– Хотя… знаешь.

– Что? – тихо спросил Болтон.

– Чутьё подсказывает… ты правильно сделал.

Болтон повернул к нему голову.

– Почему?

Сержант пожал плечами.

– Не знаю. У меня так было один раз в жизни. Перед тем, как я стал сержантом.

Он замолчал, будто вспоминая. Голос его стал ниже, медленнее.

– Был бой. Горячий. Нас прижали, и я словил осколок. Глаз вырвало к чёрту. После госпиталя командир предложил комиссоваться. Документы были готовы: лёгкая жизнь, пенсия, тёплое место в тылу. Я тоже мог выбрать. Тогда я отказался.

– И пожалел? – спросил Болтон.

– Да, – коротко ответил сержант.

Болтон нахмурился.

– Значит, и я…

– Но, – перебил его сержант, повернув голову. Металлическая челюсть блеснула в тусклом свете фонаря. – Я не о том пожалел, что отказался. А о том, что слишком долго сомневался. Сомнение съедает изнутри. Оно не даёт идти. Оно делает тебя чужим самому себе.

Он встал, хлопнул Болтона по плечу тяжёлой ладонью – жестом, в котором было и одобрение, и предупреждение одновременно.

– Ты молод. У тебя ещё будет выбор. Не один. Главное – не сомневайся, если уже сделал шаг.

И, не дожидаясь ответа, сержант пошёл в казарму. Его шаги были короткими, но твёрдыми, и Болтон вдруг понял, что за этим человеком действительно стояла жизнь, в которой «сомневаться» было опаснее, чем «ошибаться».

Болтон остался сидеть один. Ветер стих, дроны улетели в ангар. Небо стало ещё темнее, и фонарь над дверью казармы казался единственным источником света во всём мире.

Симбиот внутри унялся – будто услышал что-то важное. Болтон чувствовал его как пульс, как дыхание. Не чужое – своё. Слияние второго порядка продолжало углубляться, и вместе с ним менялась сама ткань мыслей.

И где-то в глубине, на самом краю сознания, зазвучала тихая фраза Хранителя:

«Выбор – это не пересечение дорог. Это то, что ты унесёшь дальше.»

Болтон закрыл глаза и впервые за долгие месяцы почувствовал странное спокойствие.

Он знал: всё только начинается.

Глава 26. Дребезг

Ночь была на редкость спокойной. Даже дежурный робот-автомат по имени Янус 3145 записал в журнал дежурного по роте: «Обстановка нормальная. Тревожных факторов не выявлено.»

В 03:14 стандартного времени что-то мигнуло. Вспышка, но свет от нее не распространился, а собрался в световой пучок.

Ощущение инверсии времени. Вначале Болтон подумал, что проснулся не до конца – тени в казарме были как двойные, словно всё происходило дважды.

Но следующую секунду – взрыв.

Казарма задрожала. Окна пошли рябью. Несколько курсантов вскочили с криком – из стены уже лезли вражеские дроны. Они были слишком быстры, словно двигались вне времени.

Болтон не думал – метнулся к сержанту.

– Временная модуляция! – прокричал он, – Они дали дребезг по оси времени!

Сержант, с полусна, уже тянулся к ботинкам.

– Объясни как для дебила!

– Сдвиг по фазе. Они наложили синусоиду на ось времени – примерно 0.2 герца. Мы в одном моменте, они – в двух сразу. Прицелиться невозможно. Но есть способ…

Бежать пришлось через зону боестолкновения. Болтон сбил дрон плечом, сержант добил его ударом ноги. У оружейной комнаты— автоматическая турель, сбитая – курсантами в панике. Болтон рванул наружу кабель ручного открывания оружейной комнаты и ввел код.

Дверь открылась. Курсанты хватали оружие. Бой начался.

Первый час – хаос.

Враг появился сразу в двух местах.

Погибли трое наших.

Один не успел уклониться от вражеского дрона.

Второй стрелял между «двойниками» – пуля срикошетила, отскочив от стальной двери.

Третий погиб от взрывной волны.

Болтон стоял у стены и смотрел. Не в глаза врагу – в дрожь, в рябь.

Потом он понял: если адаптировать визуальные сенсоры и замедлить обработку потока, можно «поймать» фазовую стабилизацию.

– У кого стереозрение усилено?! – крикнул он.

– Я!

– Смотри на рябь – не целься, ищи синус. Где она стабильна – туда стреляй.

Началась контратака.

Развязка

Через двадцать минут по закрытому каналу связи Болтону поступил вызов.

Хриплый голос – из Центра подавления временных возмущений:

– Болтон?

– Я.

– Молодец. Уже знаем. Вот параметры фильтрации – передай сержанту. Мы отправляем временные импульс-ловушки. Держитесь.

Через полчаса всё закончилось.

Курсантов пересчитывали. Живых – 72 из 88.

Сержант, с окровавленной рукой, живал стикс прямо в коридоре.

Болтон сидел на полу у лестницы, глаза блестели в полумраке , он был измотан, но ясном рассудке.

– Чёрт. – выдохнул сержант. – Если бы не ты…

Он не договорил. Просто сел рядом.

Где-то в небе гудели корабли перехвата – врага больше не было. Он сгорел на обратной петле времени пытаясь отступить.

Глава 27. Прощание с Училищем

Плац был идеально ровным – после недавнего боя его вычистили до блеска, будто здесь никогда не звучали выстрелы и не умирали люди. Асфальт сиял в холодном свете прожекторов. Казалось, будто сама земля скрыла следы крови, но в воздухе всё ещё стоял привкус железа, смешанный с гарью недавнего пожара.

На плацу выстроились курсанты. Ещё недавно они спорили о допуске к интерфейсу, менялись учебными конспектами и тайком пили синт-чай в казармах. Теперь это были бойцы – с обожжёнными руками, с повязками на лицах, со шрамами, которые останутся с ними навсегда. Ряды были неровными, но в этой неровности чувствовалась правда: каждый уже побывал в бою и вернулся изменённым.

В центре строя стояли Болтон и сержант Дракс. Неподвижные, как штыки, они ощущали не только холодный ветер, но и напряжение, которое связывало всех присутствующих в единую линию.

В небе загудел двигатель. Приземлился чёрный челнок с золотым гербом штаба Центрального командования. Полированная поверхность корпуса отражала прожекторы, словно зеркало, в котором каждый курсант видел собственное будущее.

Шлюз открылся. Из тени вышел генерал Шрейн. Легенда Тау-Сектора. Его лицо пересекали глубокие шрамы, каждый из которых был старше любого курсанта. Глаза – свирепого буйвола, тяжёлые, прожигающие насквозь. В них можно было увидеть всю свою жизнь: от детского крика до последнего вздоха на поле боя.

Генерал остановился перед строем. Долго молчал. Ветер развевал полотнище флага, бил по лицам, трепал плащи офицеров штаба, но никто не шелохнулся. Казалось, само время замерло, в ожидании его слов.

– Я не люблю говорить, – начал Шрейн наконец. Его голос был низким, гулким, будто камень скатывался по склону. – Потому что каждое слово тратит время. А сейчас его нет.

Он сделал паузу и провёл взглядом по рядам. Никто не смел дышать громко.

– Враг прорвал линию обороны в секторе Хрондлак, – продолжил он. – Они идут прямо к Сердцу Федерации.

У многих в груди что-то дрогнуло. «Сердце Федерации» – это было не место, а символ. Если его потерять – всё остальное рухнет, как карточный дом.

– Мы думали, у нас есть год. – Шрейн выдержал паузу, и его глаза остановились на Болтоне. – Остался месяц.

Слова повисли в воздухе, холодные, как приговор.

– Поэтому, – генерал чуть сжал губы, – никаких церемоний.

Офицер в белом мундире шагнул вперёд с кейсом. Металлические застёжки щёлкнули, словно выстрелы. Голос его был сухим, безэмоциональным:

– Личности сверены. Ранги назначены.

– Курсант Болтон – майор.

– Сержант Дракс – полковник.

– Остальные – согласно протоколу №47-Б.

Слова звучали, как удары молота. Знаки различия проступали прямо на погонах: ткань дрожала и перестраивалась, высвечивая новые символы власти и ответственности. Кто-то дрожал. Кто-то глотал слёзы. У кого-то на лице проступала гордость, у кого-то – страх. В этот миг каждый понимал: он перестал быть курсантом.